Бездари

Где было темнее всего? Как ты думаешь? Вот с этим? Или вот так? Или вон здесь? С этим? Или вот так? А здесь? Еще раз? И опять? Зачем? А где это? А это что? А вот здесь? И опять? Да Бог его знает. Самое странное, что я делал в своей жизни - брался за ум и пытался что-то решить. Теперь хоть смогу поделиться. Столько сил есть! После драки кулаками не машут, а я вот однажды махал. Даже помню как потом следователи в соседней комнате мне рассказывали, мол, " вы только представьтесь, и мы вас немедленно отпустим". А как же. Конечно, отпустили. Но кулаками пришлось поработать. Теперь их нет. Точнее они есть, но их гораздо больше. Уже не помню, где, а главное - за что. Главное, что отпустили, а физическая боль она имеет свойство проходить. Зато морально я настолько не болею, что аж страшно. А вдруг заболею? А вдруг нет? Вот где таится истина, по которой философы плачут и ошибаются. Как может заболеть человек, переживший однажды цунами из бересты, дёгтя и стружек? Да ещё и живущий в сказочной стране? Может ли болеть душа, пережившая настолько многое? Очевидно, что нет. Сейчас я счастлив как никогда. Куда мне столько жить? Действительно, как Бог такую здоровую душу в меня, маленького мальчугана, вместил? Удивительное счастье. Такого не ощущают даже болельщики , которым я вмазал под дых, когда они решили перейти границу. Они даже обычно благодарят. Готовить свинину в состоянии такого аффекта - воистину грандиозный подвиг, по сравнению с которым пожар в свинарнике - как булавочный укол - по бую. Вся моя жизнь, не считая наплывов гадостей и мерзостей, состояла из готовки свинины на жарких углях, курицы на дрожжах и, конечно же, запеканок из гусятины и судака. Но таких пиковых переживаний я не испытывал никогда. В последнее время радость так и наворачивается на столбняк, если я начинаю в уме представлять то, что мне ещё предстояло увидеть. Может быть, это был приступ счастливой слепоты? Одному Богу известно. Находясь там, в палатке, я видел, как тысяча рифм пролетает перед моими глазами, сотни строчек так и катятся вниз, куда-то под веки и в горло, а последняя строчка особенно хороша: "Карнавал! Хоть смейся, хоть плачь!". Действительно, строчка хорошо описывает события за последние лет тридцать, может быть сорок, а может быть и сотню. Я видел процесс так ясно, что мог бы воспроизвести его прямо сейчас - вот только видика не хватает, да и череп мой, увы, кассеты не создаёт. Раз уж так повелось, лучше возьму ксерокопию, а оригинал продам - опять же, на мой взгляд, тоже прекрасно характеризует то самое. Ещё во времена Олега Вещего говаривали, что музыка - она от дьявола, не стоит ей промышлять. А я вот запромышлял. Сочинял сопелки, дуделки, кричалки, бывало даже пел что-то наподобие оперы. Всё мимо - ни к чему она не привела, да и никто не думал, что из моего пения может выйти что-то путное. Так и сейчас. Многие могут счесть эту рукопись бредом душевнобольного, и, скорее всего, когда вы читаете эту строку, я уже отдыхаю где-то в неврологии. Какие-то узоры нарисовали, какие-то проекции, а красоту сами не видят. Но тогда, в те далёкие времена, я вполне мог сойти за душевнобольного, поэтому ничего не хочу утверждать наверняка. Но некоторые ценители поймут, что ещё в начале этой рукописи было сказано, что я абсолютно счастлив, спокоен и душевными болезнями не болею. Вяземский, например, это знал. И Лермонтов это знал. Сам Лермонтов в одном из своих произведений называет меня то доктором, то проводником, то чернокнижником, да просто кликушей. Кликуша он и есть. Я работал учителем в некой школе для отроков. Такая школа и сейчас в Москве есть, куда они приходят учиться в яслях и хибарах. Отличалась она только тем, что обучение там было платное. А деньги в те времена всё равно какие были - грошовые или высокие. Всё мне в карман шло. Ведь в те времена сам чёрт за дверями сада с розами не прятался. А я в школе занимался с ним, и выходило у меня неплохо. Да только работа вышла неблагодарная. Стали ученики от меня уходить, да браниться. Одного Валеркой звали, сейчас не любит меня совсем. Другого Юрием, что ли. И драть меня за вихры стали. Это теперь со мной не очень-то считаются, а тогда - страсть. Школа оно такое себе дело. За вихры меня, однако, теперь не подрать - облысел полностью. Женщины? Да что женщины. Женщины, я тебе скажу, это совсем не самое главное. Ведь все мы понимаем, кто такой Люций Сенека. Да, он старался быть человеком. А для него это не главная задача. Ну, иногда иногда поболит - и пройдёт. А вот мне, видишь ли, потребовалось шесть лет, чтобы добиться своего - прийти к благодати, обрести так называемую Нирвану. А самому достичь благодати - такая задача не по зубам ни одному человеку. А я - смог. И у меня была ещё молодая жена, с которой мы потом, можно сказать, в одной упряжке были, и дети, которых у нас ещё не было. А теперь, видишь, мне приходится получать спазм легких в разгар Второй Мировой. Вот и всё. Карнавал! Хоть смейся, хоть плачь.