Боец

      Аз никогда не сдавался. Из-за этого, возможно, я его и уважаю.       Как только он с друзьями вышел из больницы — сразу же пошёл в милицию. Краткий тогда им знатно врезал — почти месяц провалялись. Меня брать больше не хотели и вообще возвращать в свою компанию кажется тоже. Я был вроде рад, но проведённые с ними бок о бок десять лет давали о себе знать тяжеловатым чувством повыше лёгких. Всё к лучшему. У меня Ёшка с долбанутым Кратким и банда анимешников (е-е-е-е!) — больше никто особо мне не нужен.       Пассивно-агрессивное игнорирование Аза продлилось недолго. Ёшка говорил, что до некоторых людей можно донести свою точку зрения только ответным насилием. Я уже было поверил ему, думал, исправились они, решили таким образом извиниться за долгие годы насмешек?       (Как же).       Вот так незадача — обратиться в нашу милицию они не смогли. Все четверо оказались с судимостью, и наш местный мент просто проигнорировал их показания, сам который год подыскивая им местечко в обезьяннике. И закончилась бы эта история, если бы, уже собираясь принять поражение, кто-то из них вдруг вспомнил про меня. Я был чист как белый лист и мой список правонарушений тоже. В конце недели они подкараулили меня в раздевалке. Будто бы просто позвали гулять.       — Есть дело.       (Ну естественно блять!)        Но о вышеописанных деталях этого самого дела я узнал только когда мы уже подходили к зданию милиции. Они вкратце их объяснили, тут же начиная настойчиво толкать меня к дверям, не давая времени на раздумья. И впервые я ощутил какое-то странное чувство, какое не чуял никогда ранее. Это было возмущение?.. Совершенно бабское, неконтролируемое желание справедливости одномоментно подняло все мои патлы дыбом. Я весь разом будто обрёл краски, но единственным оттенком во мне была сажа газовая.       — А знаете что? Нет! Пошли вы нахуй!       То ли я осмелел за время их отсутствия, то ли наконец, впервые за многие годы, почувствовал благодаря Ёшке землю под ногами в этом болоте. Если он смог, то и я смогу! Во мне разгорелся, совершенно несвойственный моему поведению, огонь, готовый уничтожить абсолютно все препятствия на своём пути. Из моего разума напрочь ушёл страх (вот это самое чувство, которое испытывал Ёшка творя всякие сумасбродства!) — я громко расхохотался, толкнул одного из ребят, уже собираясь смеясь унестись в закат.       Однако это чувство очень быстро исчезло, как и пришло понимание крайней опрометчивости моего поступка. Почва в трясине оказалась лишь плотным илом, затягивая меня на самое дно.

***

      Ледяная просёлочная земля примерзает к спине, с тёмно-серого неба кружится, мечется пургой мелкий снег.       Одним словом — ночь лютая, самая что ни на есть волчья…       Темь хоть глаз выколи, ног, рук уже не чую, всё лицо сковало, губ вроде как совсем нету — одна челюсть голая. И ничего не видать. В рукава давно затёк снег, куртка неприятно липнет к коже — лежу мокрый насквозь. Всё тело болит, ощущение, что они в этот раз мелочиться не стали — сразу до смерти забить решили, чтоб я им своим чёрным цветом больше глаза не мозолил. Ещё и в переулке. Вот уж наверняка.       В голове приятная пустота. Моё тело мерно заносит снегом — люди уже перестали различать меня среди белого ковра подворотни. Да и когда я ещё был виден, мало кто обращал на меня внимание.       Бабушка всегда говорила — не спать на снегу. Погибнешь. Но сейчас мне искренне плевать — выживу я, не выживу… (Боже…) КАК ЖЕ ПОГАНО!

«Из басни сей

Нам видеть можно,

Что как бывает жить ни тошно,

А умирать ещё тошней…»

Какой-то дохуя мудрый хер.

      А жить надо. Ради матери, бабушки, моих двух единственных друзей. Ради Ёшки наконец… Ни у кого из них ведь кроме меня никого нет. На моих плечах какая-никакая ответственность за этих людей. Они любят и ценят меня — чёрт, и правда ведь! Они все так заботятся обо мне, а хочется сбросить с себя это бремя — тупо полежать ещё часок и с чувством, с толком, покинуть этот мир. Здоровый эгоизм. Но поступить так с ними означает полностью не уважать их. А я ведь тоже люблю этих ребят.       — Так нельзя… — Я оледеневшими синими пальцами стягиваю с себя сырые варежки и изо всех сил стараюсь натыкать на телефоне в контактах номер Ёшки. Мать — на работе, бабушка — хромая, Юлик — немножко того, Этери — не выпустят. Не буду тратить силы на них. Кладу телефон рядом со своей головой и заправляю руки вместе с рукавами в карманы. Сука они тоже мокрые…       — Яори? — отвечают буквально после одного гудка. Он меня поражает. На фоне играют подбитые басы. — Что такое? Только вкратце — я на работе.       — Алё, — пьяно выдаю я. Чувствую себя главным героем боевика, звонящим своему верному другу или очаровательной дамочке после эффектной перестрелки, из которой он естественно вышел победителем, чтобы за ним приехала и этот чувак трагично умер под грустную музыку…       Мои надежды, как всегда, втоптали в землю. Хотя это же Ёшка. Он просто мягко их у меня забрал и отложил «на потом». Будет ещё! Не первый раз помираю нахуй!       За мной приехал Краткий. Долго шарахался вокруг, звал меня, но я истратил абсолютно все свои силы, пока набирал номер. Лежал в бреду, практически полностью занесённый снегом. Прошло много времени, прежде чем мужчина додумался позвонить мне. По мелодии он меня и нашёл. Раскопал из снега, покрывая трёхэтажным матом меня, себя, Ёшку, милицию, полицию, медиков, педиков и прочих. Я за все шестнадцать лет таких выражений-то даже не слышал. Поднял на руки и, как безвольную тряпичную куклу, погрузил в машину на переднее сиденье.       Лицо кололо огнём. Долго не подавая признаки жизни, я-таки поднёс к щеке онемевшую кисть. Как после зубного…       — Ты там живой? — слабо усмехнулся Краткий, положив огромный болт на ПДД и проезжая на красный. — Ёшка за тебя волновался. Будь готов — он просто в ярости!       — Он что, умеет?..       — Ох, ещё как умеет! Ну давай, олень, хули стоишь?! Великий слепой! Как таким только права дают… — Он мельком глядит на меня, одной рукой доставая из бардачка пачку сигарет. — Просто ты у нас молодой человек с тонкой душевной организацией. А передо мной — всегда пожалуйста. Позволяет себе такие вольности, а я ведь брата своего укокошил. Не боится ведь, — Краткий издал грустный смешок. — Со временем принимаешь все недостатки человека и начинаешь искренне их любить. Все дела, пиздюк.       — Вы любите друг друга? — Честно, не знаю на какой стадии разложения находился мой мозг, что я ляпнул такое. На душе неприятно что-то заскреблось. Вот так просто сказать, что брата своего ёбнул, а затем перейти на сентименты? Хотя может какой-нибудь четвероюродный был, и он на него хер клал. Или я недопонял чего… Блядь, а может у меня тоже были какие-то надежды по поводу Ёшки! Неужели я как обычно успел везде опоздать?       — Сильное слово. — Краткий всё же встал на красный свет, впрочем, только для того, чтоб зажечь сигарету и заправить её за ухо. Если Ёшка в любовники выбрал себе вот это, моему огорчению не будет предела. — Боюсь, другие формулировки обходят меня стороной. Эта сюда слишком хорошо подходит. — Он затянулся, приоткрывая окно и немного мрачнея в лице. — Без него я бы да-авно кони двинул. Сам посуди, пацан, я мужчина в самом рассвете сил, но трачу свою жизнь непонятно на что. Семья моя меня ненавидит, я здесь особо ничего не забывал, кроме него, понимаешь?       — Понимаю, — с задержкой кивнул я. Как не понимать… «Здесь», интересно, — это где? Мы с ним объективно в чём-то подобны — считай, один и тот же человек, лишь с одним различием, но непозволительно весомым. В нём я видел самого себя, только на много-много лет вперёд. Вердикт был неутешителен, но лучше, чем я мог ожидать.       — Вот и я вижу, что понимаешь… — Краткий вздохнул, сверля своими глазами с лопнувшими капиллярами дорогу. Затем вперился на меня через зеркало заднего вида, будто разом прочитав все мои мысли. — Ты, кстати, извращенец. Не мой профиль. Иди в пизду.       Я слабо киваю, облегчённо откидываясь на спинку сиденья. У меня всё ещё есть шансы… Пронесло.       — Тогда я могу сделать его своим? — бормочу я, криво улыбаясь. На месте, где должно быть сердце, непроизвольно сжимается рука.       — Я даже слышать об этом не хочу.       — Это — да?       Краткий устало потёр переносицу.       — Вот умеете вы, подростки, всё извратить не пойми как… Да-да. Благословляю вас. Делай с ним что хочешь, но не против его воли. Иначе я тебе голову откручу к чёртовой матери и всем твоим родственникам тоже. — Жалобно скрипнул руль под его грязными, жирными и почти малиновыми руками с чёрными ногтями, которые, вероятно, он не мыл со времён избиения Аза. Таким ответом я остался вполне доволен.