Боец

      Пальцы тогда мне-таки укоротили. В сумме пять фаланг остались у хирурга. Резали меня без наркоза, но в мои руки вкололи такое ядрёное обезболивающее, что я их ещё два дня не чуял. Сильно пострадала рабочая рука, так что с письмом у меня пока проблемы, но учителя ко мне не пристают. После того, как я начал закатывать рукава и выставлять напоказ всю мою красоту, взрослые вокруг резко поутихли.       Моя мать, когда узнала всю историю, подала на ребят заявление в милицию. Мне глубоко плевать, что там с ними делали, впрочем, в школе их не было почти месяц. С этими нашими междоусобицами мы все очень отстали от школьной программы. Я круто скатился по учёбе. Казалось, это волновало мою маму даже больше, чем недавние происшествия. Ёшка тоже едва поспевал за обучением, давно научившись спать с открытыми глазами на уроках. Хорошо хоть Этери с Юликом везде прекрасно ориентировались — они тогда нам сильно помогли. Правда, оба были гуманитариями и теперь мы на алгебре, геометрии с прочими примыкающими, уже вчетвером сидели как олухи, с тупым взглядом пялясь на доску, изрисованную вдоль и поперёк всякими циферками и буковками.       Но с Юликом и Этери мне становилось общаться всё труднее. Я с грустью осознал это за обсуждением стоящего на повестке дня аниме. Каких-то девчонок оттуда. Беда была даже не в темах, а в самих моих друзьях. Они оба казались теперь до слёз жалкими, их пассивная жизненная позиция, откровенно говоря, меня бесила. Пообщавшись единожды с по-настоящему сильными людьми, я уже не был прежним. Юлик и Этери хорошие парни, но я больше не мог оставаться с ними. Они тянули меня на дно, и я никак не мог повлиять на них.       Некоторых людей порой нужно просто отпустить.       Аз после той вереницы смазанных драк, избиений и отсидок в больнице да в местном обезьяннике, больше не лез ко мне. Оказалось, один раз доказать наличие у меня яиц вполне достаточно, чтобы охладить пыл даже такого невменяемого, как Аз. Теперь он только всем видом показывал своё искреннее пренебрежение ко мне. Война была окончена, а с моих плеч наконец свалился тяжеленный многолетний груз в лице страха быть забитым их компанией в подворотне или школе. Осталась только остальная туча гопников, ну да ладно. Ха-ха! Переживу, к тому же на бокс я-таки записался. В мою сторону всё ещё отпускали неприятные фразы и оскорбления, но я, как гуро игнора и неиссякаемый запас терпения, начал относиться к этим выпадам с юмором. Пускай прям над ухом будут орать — мне до лампочки.       Я бронированный!       И не смотря на всё произошедшее я продолжал с ними тусить. С ребятами было как-то так привычно, что я едва видел свою жизнь без этих прогулок и споров про железную букву Е, которая вообще-то Ш или прописная т... Мне весело в их обществе, там есть к кому тянуться, путь надо мной полным ходом там смеются. Всё чаще я стал провожать друзей Аза с тренировок до дома.       Ха, Ёшка меня за это ненавидел...       — Да ладно тебе, Ёш. Мы удачно разошлись, у нас всё круто.       Он молча сверлит взглядом пыльную стену с отваливающейся зелёной краской. Его мягкий профиль ярко отделяется от композиции фиолетовым каре – учись я в художке, мне бы влепили кол за такое построение картины, а потом вывесили с горем пополам на выставке, где мой рисунок купили бы за миллионы долларов. Я вздыхаю, знаю, что звёздный мальчишка за меня волнуется. Беру его напрочь квадратные руки и разворачиваю к себе. Так-то лучше.       — Всё хорошо. Всё в порядке. Я в порядке, — говорю как можно убедительнее — он не такой доверчивый, как я. На лице проскальзывает улыбка. Такое чувство, что успокаиваешь ребёнка — раньше не подмечал — Ёшка был ниже. Почти что на голову. Он не был низким, здесь больше подойдёт «среднего роста». Метр семьдесят-семьдесят пять навскидку. Это я лютый шпала и на всех школьных фотографиях, как вековой дуб в чистом поле. Сейчас даже представить смешно Аза, дышащего мне в пупок, с такими же его друзьями, которые с угрозами загоняют меня в угол.       — Просто будь аккуратнее, — потупив взгляд, отвечает Ёшка. Такой очаровательный, ёксель-моксель... Надо же таким родиться.       Может вот тот самый момент? Я понятия не имею, что мне мешало целовать его раньше в более спокойной обстановке. Куча же мест других было, но нет, мне нужно спохватится именно сейчас — посреди пятиминутной перемены под пыльной лестницей, чтобы рядом обязательно прошли какие-то первоклассники и запомнили эту чудесную картину на всю свою жизнь! Ладно ещё, если Ёшку примут за девушку, а если нет? Все эти мысли крутились где-то на задворках моего сознания, когда я совершенно спокойно наклонился и быстро чмокнул его в губы. Ебать. Как же сука неловко! Всеми мыслимыми и немыслимыми силами вселенной сдерживаю в себе крик от всей абсурдности ситуации.       — Ты всё же решился, — улыбается Ёшка, отпуская мои руки и отряхивая пиджак от мела. — Давай только не здесь. Можешь зайти ко мне на работу сегодня. Смена с восьми. — Он уже сзади меня, наступает на первые ступеньки, и когда я оборачиваюсь, кивает головой в сторону первого этажа. Улыбка на секунду приобретает слегка наглый, можно сказать «азовский» вид. — Надеюсь твоя мать тебя отпустит с таким «плохим парнем».       К Ёшке моя мама отнеслась скептически. Хотя он сгладил впечатление, как интеллигент и очень воспитанный парень, внешность его слегка подпортила мнение о нём. Естественно, не могло идти и речи о том, чтобы представить ей Ёшку моим кавалером. Она такая: «Сына, ну ты-то у нас не гей?», а я ей в ответ, само собой: «Нет! Как ты вообще о таком могла подумать! Это оскорбительно, что ты сравниваешь меня с этими извращенцами!» и она говорит: «Вот и хорошо, а то я уж испугалась, что этот тип…» - тип! Ну и словцо! – «…начал тебе мозги морочить. Думала всё — сын скоро платье наденет да под мужика ляжет!».       — Возможно.

***

      Вроде, адрес тот.       Одинокий фонарь освещает проулок, в центре которого в окружении гаражей красуется небольшой кафе-бар с потёртой надписью «Апрель» на брезентовой вывеске. «А хули не Ноябрь?» — прокуренным писклявым голосом усмехается мой внутренний гопник. Этот противный мужик сидит в каждой голове, абсолютно не взирая на уровень воспитания персоны. В любой момент он только и готовится, чтобы сказать какую-нибудь мерзость, от которой потом ещё минут пять самому от себя противно – а виноват этот хер.       Даже не подходя к этому заведению, я ногами ощущал вибрацию от громкой музыки внутри. Терпеть не могу дискотеки, но ради Ёшки, наверное, могу сходить хоть раз. Рассматривая вход в бар, я простоял достаточно долго, чтобы на меня из теней стали пялится всякие сборища дедушек в кожаных кепках и прочих компаний. Не дожидаясь, пока мной окончательно заинтересуются, я тихонько шмыгнул в здание.       Вокруг горел тусклый тёплый свет, а из магнитофонов на стенах играла музыка. По всей площади кафе тут и там сновали люди разных возрастов: зрелые пары кружились в танце, отдалённо напоминающем вальс, совершенно не обращая внимания на темп композиции и, кажется, видя только друг друга; ребята моего возраста, может постарше, неловко двигались, образуя собой небольшие сконфуженные лески — то ещё посмешище, но я бы был не лучше ихнего; и во всем это хаосе выделяются чьи-то бегающие стайкой дети и мужик, отплясывающий джигу посреди клуба. Мне бы его смелость.       Диджей. Нужно искать диджея, хотя я смутно представляю, что в таком месте он есть. Ничего даже отдалённо напоминающего его стойку не вижу, зато барную очень даже. Пока лавировал до неё уже успел проговорить свою фразу раз пять — я во взрослом заведении как-никак и должен вести себя уверенно.       Выдыхаю и упираюсь руками в потёртое и липкое дерево стойки. На меня тут же оборачивается парень лет двадцати пяти с гранёным стаканом в руке, с жёлтым от постоянного пьянства, даже зеленоватым лицом и припухшими веками, из-под которых сияли одушевлённые, крошечные глазки. Тоже крашеный — зелёный, на пару тонов ярче его лица. Оттенок яблока грэни, я бы сказал, но меня за такие синонимы бы родная мать ногами избила. У них местный дресс-код такой?       — Извините пожалуйста, я друг Ёшки, вы его знаете? — чёрт. Голос выходит по-идиотски громким и скачущим в попытке перекричать музыку. И тараторю я слишком сильно — последние слова запинаются.       — По знакомству не наливаю, молодой человек. — Он улыбается, оценивающе оглядывая меня с ног до головы. — Тебе вообще восемнадцать есть? Тут только алкоголь.       — Да нет же! Где здесь диджей? Я — Яори, пришёл к нему, — осекаюсь. А может я сейчас зря это спизданул? Может им нельзя никого водить к себе на работу, а я ему всю контору спалил?       — А! Да, я тебя помню! — Его лицо светлеет, хотя казалось — куда уж дружелюбнее? Он опирается на столешницу, указывая ребром ладони куда-то вглубь. — Иди прямо перпендикулярно. Столик небольшой, но думаю заметишь.       — Спасибо! — счастью и облегчению нет предела. Опрометью бросаюсь назад, чуть не сшибая какого-то подвыпившего мужика.       — Ты бы хоть куртку снял, ромэо! — кричит бармен вдогонку, но мне уже плевать на его слова. Потом сниму.       И я вижу Ёшку — сначала сиреневое пятно волос с ярким, почти неоновым, свитером, а потом его самого – улыбающегося и в очках в форме звёзд. Рядом с ним, как адепты в секте, сидят дети разных мастей. Штук шесть точно. Обстановка вокруг довольно унылая, но я сразу вижу, что ему очень даже весело. Ёшка любил детей. Может поэтому и решил учиться на детского психолога, а может его вдохновил Краткий. У звёздного очень доброе лицо — довериться этим глазам никому не составит труда, да и сам он довольно чуткий — думаю профессия ему прекрасно подойдёт. Жаль я до сих пор не определился со своим предназначением в этой жизни. Но если что, меня всегда ждёт в своей конторе Краткий. Нищим не останусь.       — Яори! — радостный крик чуть не доводит меня до инфаркта. — Я уж думал ты не придёшь! — Ёшка перемахивает через стол, в два шага достигая меня, сжимая в объятиях. Честно, отчаянно стараюсь не обмякнуть в его руках счастливой тряпочкой и слабо обнимаю в ответ, по-уродски хлопая по спине. Это именно то, чего мне не хватало за всё время, начиная со входа в захудалую кафешку.       — Ребята, — это Яори! — Ёшка слишком быстро отстраняется и я чуть не теряю равновесие. На меня изучающе пялится горстка детских глаз. Ни гнева, ни радости, ни печали. Только холодный интерес, как на подопытное животное.       Жутковато.