that's how it is now, towards you

      "Эй, - окликнул Майки, - кто хочет посмотреть, смогу ли я выпить всю бутылку сакэ за один раз?" "Майки, нет", - сказал Такемичи. "Майки, да", - сказал Дракен. "Он сам себя уморит, и это будет ужасно весело". "Майки, нет", - крикнул Мицуя из кухни. Он высунул голову на крыльцо и нахмурился. В обычной ситуации у него довольно пугающее выражение лица, но фартук, который явно украшали его младшие сестры, немного испортил впечатление. "Не при детях. Я убью тебя". Такемичи нахмурился. "Мицуя-сан, разве Мана и Луна не пошли ночевать к твоим бабушке и дедушке?" "Вы - дети", - уточнил Мицуя, рассекая воздух деревянными палочками для еды. "Ты, Чифую и Хаккай. Дети. Майки, где, блядь, ты взял алкоголь?". "Почему они дети?" вместо ответа спросил Майки. Его щеки раскраснелись от холода, но он не единственный, кто забыл взять с собой пальто, чтобы надеть поверх юкаты. "Ты такая мама, Мицуя". "Если я мама, то ты - ублюдок", - резко ответил Мицуя. "Убирайся из моего дома". "Я не в твоем доме". "Убирайся с моей территории". " Он стал совсем старым", - рассеянно заметил Дракен. Где-то внутри раздался стук кастрюль, вспышка света, слишком похожая на огонь, и громкий вопль, подозрительно похожий на Хаккая. Голос Злюки был слышен, наверное, на всю округу. "Мицуя-сан, что-то не так с рисоваркой! " Улыбашка, сидящий рядом с Такемичи на энгаве, криво улыбнулся. "Вот почему именно я помогаю нашим мамам в ресторане", - прошептал он, словно это был секрет. "Соя даже не знает, как правильно смешивать даси". Рядом с Мицуей появился Злюка, похожий на ангела-мстителя, только эффект его угрюмости приглушился ярко-розовой банданой, которой он завязал волосы. На фоне голубого цвета она напоминала сахарную вату. "Нахоя, я тебя убью", - сказал он. "Прекрати нести чушь". Мицуя ткнул его в плечо тупым концом палочки для еды. "Злюка, рис. " "Да, Злюка, рис!" откуда-то, откуда Такемичи не видел, позвал Хаккай. Злюка ворча вернулся в дом, а Мицуя бросил еще один взгляд на Майки. "Не. Пить", - сказал он. А затем скрылся за раздвижными дверями, выкрикивая команды своему кухонному отряду, словно военный офицер. Кухонный отряд состоял из Злюки и самого Мицуи, которые, собственно, и занимались готовкой, а также Хаккая и Эммы, которые, когда Такемичи видел их в последний раз, сидели за столом и комментировали происходящее, как ведущие кулинарного реалити-шоу. Так как еда Эммы в лучшем случае была хороша, а в худшем - съедобна, это было справедливо, но, по словам Юзухи, сидящей на ступеньках, Хаккай - из тех, кто поджигает кипяток. Такемичи не в первый раз приходил к Мицуе. Он стал неизменным гостем на субботних ужинах, поскольку Мицуя всегда жаловался, что "готовил слишком много еды" и "пускал ее на ветер". Конечно, это была ложь, и они оба это знали, потому что Мицуя дорожит остатками еды, как золотом, но Такемичи настолько прослезился при мысли, что его сенпай придумывает предлоги, чтобы пригласить его к себе, что его это даже не волновало. Это даже стоило тех издевательств - физических и моральных - которые он получал от детей, потому что по какой-то причине Луна и Мана возненавидели его до глубины души. А ему здесь нравилось. Его собственный дом большой, но все пространство занимал только он; Мицуя жил в старом доме в японском стиле, зажатом между рядами других таких же маленьких, со дворами настолько мелкими, что их едва ли можно считать таковыми. Из окон свисали верёвки с сохнущим бельём, а передние крыльца загромождены детскими игрушками, двумя обычными велосипедами и креслом-качалкой. Мотоцикл Мицуи стоит на крошечном заднем дворе рядом с бесплодной вишней, одновременно скрывая тот факт, что здесь живет член банды, и избегая неизбежных неприятностей, которые возникали, когда члены других банд решались на мелкие пакости и подрезали тормоза или что-то в этом роде. Мицуя заверил его, что такое случилось лишь однажды, и он отделался лишь разбитым носом, который Чифую тут же залатал. Но он не мог себе позволить получить травму, ведь ему нужно думать о сестрах, поэтому он предпочел принимать меры предосторожности. Здесь было хорошо. Дом конечно тесноват, но это лишь означало, что все в нем прекрасно вписывалось в интерьер, а свет, проливающийся в энгаву, был желтый и теплый. Запах еды наполнил Такемичи ощущением счастья, а грудь сжалась, когда он увидел всех, кто ему дорог, рядом с собой. Ну, почти всех. Чифую пришлось помчаться домой после звонка мамы, заверив их всех, что он скоро вернется, ему просто нужно убедиться, что она ничего не подожгла и не положила случайно их кошку с одеждой в стиральную машину. А Хина должна была пойти на ужин с родителями, потому что иначе они устроили бы скандал, но она также обещала улизнуть из квартиры, как только все уснут. Такемичи тяжело ощущал их отсутствие, но предвкушение ожидания их прихода заставляло его чувствовать себя еще более счастливым от того, что он теперь из тех людей, у которых есть те, приезда которых он с нетерпением ждет. В будущем у него такого не было. Никто не приходил. Такемичи натянул рукава своей юкаты на ладони, так как они немного замерзли. Он чувствовал себя совершенно нелепо в традиционной одежде, но Майки сказал, что любой, кто придет на празднование Нового года без нее, будет понижен в должности - пустая угроза, но Такемичи просто хотел увидеть улыбку на его лице, получив ее, он не разочаровался. Майки, который в данный момент все еще смотрел на бутылку сакэ так, будто в ней заключены все секреты Вселенной, сказал: "По-моему, это слабый соус". "Никогда больше не используй это выражение", - сказал Дракен. Традиционная одежда странным образом шла ему; в сочетании с татуировкой дракона и стрижкой он мог бы быть персонажем из фильма о феодальной Японии. Похоже, он и сам это знал, но вместо того, чтобы выглядеть уверенным в себе, он стеснялся. То и дело поправлял поясок юкаты и возится с подолом, прикрывающим ноги. "Но сакэ - слабый соус. Ты почувствуешь что-нибудь, только если быстро выпьешь всю бутылку натощак, а твой чертов желудок никогда не бывает пустым". "Может, я смогу выпить его так быстро, что это даже не почувствуется", - рассуждал Майки. "Что скажешь, Такемичи?" На него уставились четыре пары глаз, и Такемичи понятия не имел, почему все так хотели услышать его ответ. Он тихо вздохнул, но все равно ответил. "Я думаю, Мицуя-сан будет действительно зол, если ты напьешься до потери сознания в его доме, - искренне ответил он, - но если ты будешь пить как нормальный человек, то все будет в порядке. И еще, не забирай бутылку; нас здесь пятеро, ты же знаешь". Майки тут же одарил его самой самодовольной ухмылкой, какая только может быть, поставил бутылку на пол и наклонился вперед так близко, что Такемичи почувствовал его дыхание. "О, Такемичи, если бы ты хотел чтобы я с тобой поделился, ты мог бы просто сказать об этом. Ты же знаешь, я никогда ничего от тебя не скрою". Такемичи улыбнулся в ответ, чувствуя тепло в груди от того, как глаза Майки опустились к его губам, а затем снова перехватили взгляд. "Да", - пробормотал он. "Я знаю". "Мерзость!" завопила Юзуха, тряся головой, чтобы избавиться от этого зрелища. Ее волосы растрепались, а прическа осталась на месте только благодаря упрямству и силе заколок. "Мерзость, мерзость, мерзость! Мы же все здесь!" "О, юношеская любовь", - сказал Улыбашка, ухмыляясь, и положив подбородок на руку. "У кого-нибудь есть отбеливатель? Это для моих глаз". "Не надо", - поддразнил Дракен. "Нас здесь пятеро, знаешь ли". Такемичи чувствует, как его лицо горит на холодном воздухе, но прежде чем он успевает сгорбить плечи, чтобы скрыть это (Чифую называет это "черепашьим режимом", а Такемичи - "заткнись, блядь"), Майки хватает его за щеки и целует между бровей. Пока Юзуха издает рвотные звуки, а Улыбашка хрипит, Такемичи кажется, что он вот-вот сгорит. У них никогда не было настоящего... определения, как у него с Майки. Разрыв Такемичи с Хиной был не столько разрывом, сколько обоюдным согласием, что, хотя они и любили друг друга, но где-то по дороге это перестало быть таковым. Хина по-прежнему одна из его лучших подруг, но она умна, и нужно быть тупым, как дверь, чтобы не заметить, как они с Майки начали танцевать друг вокруг друга. Это ее слова, не его. По крайней мере, теперь у них каждый вторник по расписанию встреча на школьной крыше в обеденный перерыв, где они поэтично рассуждают о братьях Сано и их бесстыдстве. В то же время, не похоже, чтобы Майки был его парнем. Они не ходили на свидания, не держались за руки и вообще не делали ничего из того, что обычно делал Такемичи с Хиной. Это выглядело так: Майки иногда проводил все выходные с Такемичи, потому что ему не нравилось, что он оставался один в доме, и каждый понедельник, перед тем как они уходили в свои школы, Такемичи готовил бенто для них обоих. В последнее время он стал приходить на собрания Томана примерно в то же время, что и Майки с Дракеном, и не раз Дракену приходилось громко кашлять, чтобы предупредить о том, что все уже на месте и им нужно занять свои места. "Майки мог бы быть более осторожным", - услышал он слова одного из членов четвертого отряда. "Не знаю, как это происходит в других бандах, но все видят, что он на голову выше Такемичи. Разве это не опасно?" "Может быть", - ответил кто-то другой. "Но я думаю, что любой лидер, который может настолько сильно заботиться о ком-то в открытую, в итоге окажется страшнее того, кто скрывает то, что делает его слабым". Капитаны и вице-капитаны убивали и умирали друг за друга. Такемичи и Майки, хотя у них разные титулы, поступили бы точно так же. Он вздохнул и быстро поцеловал Майки в кончик носа, прежде чем отстраниться. Иначе он был бы невыносим. После того, как воркотня (со стороны Улабашки) и поддразнивания (со стороны Дракена) по поводу того, как лицо Майки, по сути, загорелось, все пятеро как бы издали коллективный вздох и вернулись на свои места: Юзуха на ступеньки, повернувшись к ним вполоборота; Дракен и Майки бок о бок, спиной к балкону со стороны Энгавы; Такемичи и Улыбашка прислонились к стене, куда не доходила раздвижная дверь, так что ни один из них не рисковал упасть на задницу, если Мицуя или кто-то другой из кухонной команды решит открыть ее без предупреждения. А они откроют. Абсолютно точно. Кухонная команда состоит из кучки придурков; Такемичи настолько туп на фоне своих друзей, что даже неловко. Юдзуха слегка застонала, прислонившись головой к поручню за спиной. "Боже, я голодна. Хаккай! " Ее крик был настолько громким и неожиданным, что Такемичи вздрогнул и ударился головой о стену. "Сколько еще осталось?" "Меньше получаса, больше пятнадцати минут", - так же громко откликнулся ее брат. Должно быть, это семейное. " Несмотря на то, что осеки рёри - это то, что следует готовить в канун Нового года, а не в день Нового года. " "Заткнись, сейчас только час ночи, так что это не имеет никакого значения", - рявкнул Злюка, а в ответ раздался звук бьющихся тарелок. "Черт, где дзюбако? Мицуя-сан, а сколько достаточно?". Мицуя распахнул раздвижную дверь, и оглядел крыльцо устремив свой взгляд на Улыбашку. Тот выглядел напряженным. "Кавата", - прорычал он. Ухмылка Улыбашки тут же утихла, ведь то, что его назвали по фамилии, означало опасность. "Иди и разберись со своим братом. Желательно, убери его подальше от моей кухни". Улыбашка покорно кивнул, встал и закатал рукава своей юкаты. "Предоставь это мне, Мицуя-сенпай". От вопля Злюки затряслись стекла. "Ты никогда не поймаешь меня живым. " "Итак, Злюка-кун", - сказал Такемичи примерно пять минут спустя, когда Злюка ввалился в энгаву абсолютно растрепанный, в розовой бандане, обмотанной вокруг рта наподобие кляпа, и со следом укуса на руке. "Как дела?" Злюка сражался с импровизированным кляпом, как утопающий борется за воздух, и отшвырнул его в сторону, как только ему удалось освободиться. Его типичная угрюмость скорее смахивала на озорство, и он подтянул ноги к груди, чтобы зарыться в них лицом. "В данный момент ищу новых кандидатов в братья и сестры", - сказал он хрипло. "Есть желающие?" "Такемичи - единственный малыш", - сказал Майки, или, по крайней мере, так полагал Такемичи. Тот пытался открыть крышку бутылки с саке зубами, поэтому вышло немного невнятно. "Ты можешь забрать его". "О, черт", - воскликнула Юзуха. "Такемичи, тебя только что бросили". Выражение лица Майки замерло. Такемичи заглушил смех руками, но был вынужден их опустить, когда Майки подполз к нему и пристроился сбоку, как осьминог, обхватив руками его талию. Такемичи положил руку тому на спину и притянул ближе, категорически игнорируя щенячьи глаза Злюки от того, что его оттеснили немного в сторону. "Мы все еще можем быть братьями и сестрами, Злюка-кун", - заверил он, даже не попытавшись избавиться от Майки, который наполовину спрятал лицо на плече Такемичи. " Правда, скорее всего, тебе придется спать на диване. Футон обычно достается Чифую". "У тебя чертовски огромный дом", - сказал Дракен. "У тебя, сколько, три спальни?" Такемичи пожал плечами. "Моя комната, комната для гостей и комната моей матери. Но комната для гостей абсолютно пуста, а свою мама держит запертой, пока ее нет дома. Я даже не помню, есть ли у нее там кровать, если честно". На секунду воцарилась напряженная тишина, а Такемичи сообразил, что говорить так легкомысленно о нелегальном отсутствии матери в четырнадцатилетнем возрасте, наверное, не очень хорошо. Его двадцатишестилетний "я" только пожал плечами. Злюка нарушил молчание. "Ладно, я укушу. Что случилось с твоей матерью, и сколько бы ты теоретически заплатил мне за то, чтобы я ее избил?". Майки уставился на него со своего места справа от Такемичи. "Ты бы не сделал это бесплатно?" "Я бы сделал это бесплатно", - ответил Злюка. "То, что он сказал", - произнес Драккен, слегка нахмурившись. " Что случилось, Такемичи? Никто никогда не видел ее дома, и ты никогда даже не говоришь о ней". "Она не живет с тобой?" спросила Юзуха, поджав губы в печальную линию. Такемичи знал, что ее матери тоже больше не было рядом, несмотря на то, что ее путь более законченный, чем его собственный. Он немного съеживается при виде всех этих обеспокоенных лиц, направленных на него, ему было неловко от того, что он оказался в центре внимания из-за подобного, но крепкие объятия Майки заставили Такемичи перевести дыхание и попытаться объясниться. "Моя мать сейчас в Южной Корее", - сказал он, со слабой улыбкой глядя себе под ноги. "Она международный корреспондент ТВ Токио. Ее карьера пошла в гору, когда мне было... девять, кажется? Из-за этого ей приходилось часто ездить туда-сюда, так что я не видел ее неделями, но мои бабушка и дедушка оставались со мной, так что все было в порядке. Потом Оджи-сан умер, когда мне исполнилось десять, а здоровье бабушки пошатнулось, когда мне было двенадцать". Он сделал еще один глубокий вдох, потому что даже спустя годы это воспоминание все еще вызывает у него невыразимую грусть. "А незадолго до того, как мне исполнилось тринадцать, мама усадила меня за стол и сказала, что сняла квартиру в Сеуле. Она сказала, что переезжает туда, потому что не может больше так часто ездить, и спросила, не хочу ли я поехать с ней". "Она спросила, хочешь ли ты поехать с ней?" Злобно огрызнулся Злюка. "Какого хрена?" Такемичи снова пожал плечами, но Майки легонько куснул его за плечо. "Прекрати", - пробормотал тот, странно приглушено "Это очень важно". Такемичи не смог удержаться от того, чтобы не улыбнуться ему, прежде чем вернуться к объяснению. "Переезд с ней в Корею не означал, что она будет вкладывать в наши отношения больше усилий, чем когда-либо", - сказал он, ударившись затылком о стену. Такемичи провел пальцами по волосам Майки, просто чтобы было чем занять руки. "И мне здесь нравится. У меня были Хина и Аккун, а я никогда не умел заводить друзей, поэтому сказал ей, что не хочу уезжать". Такемичи издал слабый смешок. "Она выглядела такой облегченной". "И она оставила тебя одного в том огромном доме", - закончил Дракен. Он сжал край своей юкаты, словно сдерживаясь, чтобы не ударить по чему-то. Юзуха выглядела не очень хорошо. Злюка казался грустным, а не рассерженным, и, хотя Такемичи не видел лица Майки, он чувствовал очень осторожное, мерное дыхание в его сторону. "Все счета оплачиваются вовремя, и она дает мне денег на еду и прочее на полгода вперед", - добавил Такемичи, как бы между прочим. "Обычно остается достаточно много. И моя бабушка все еще навещает меня по крайней мере раз в месяц, и мы ужинаем, что очень приятно". И правда. Он любил свою бабушку, правда любил. Может быть, иногда ему хотелось бы, чтобы она делала больше, но трудно долго терпеть боль, когда он видел, как она радостно смотрела на него, когда добиралась до города с ходунками и кислородным баллоном наготове. Зато она готовила лучший кацудон. Такемичи поднял взгляд, хотя уже знал, что найдет в том, как смотрели на него друзья. Большинство из них, если не почти все, хорошо знали, что значит быть брошенным родителями, которому они не нужны: Юзуха с ее мертвой мамой и отцом-бездельником, Майки, который живет со своим дедушкой и даже не знает имени того, кто его родил, Дракен, чья семья состоит из членов Томана и работников борделя, в котором он живет. Слева от него Злюка был очень тихим. Руки Майки снова сжались вокруг Такемичи, настолько крепко, что он захрипел. "Такемичи, - сказал тот, - я больше никогда не оставлю тебя одного". Иногда самый незначительный жест привязанности вызывал у него ком в горле, независимо от того, направлен он на него или на кого-то другого. В этот раз все было иначе, и когда он сжал Майки в ответ, его глаза заслезились. "Эй", - прошептал он, достаточно громко, чтобы его все услышали. "Я не думаю, что вы, ребята, сделали бы это". Он не мог бы солгать и сказать, что никогда не беспокоился об этом, потому что иногда эта мысль не давала ему спать по ночам. Но разница между тем и этим в том, что вера Такемичи в своих друзей всегда затмит страх, который он испытывает, потому что боль и страх не имеют ничего общего с одиночеством. Юзуха улыбнулась ему со слезами на глазах и отвернулась. Все отвели глаза, чтобы дать ей возможность успокоится, но потом она сказала: "Иногда я думала, что умру". Ее голос был тихим, но спокойным. Казалось, будто она разговаривает сама с собой, скрестив руки, глядя на пустые ветви вишневого дерева на заднем дворе, и улыбаясь. "После смерти мамы и ухода папы. Мне было так одиноко, что я думала, что умру. Конечно, у меня был Хаккай, и ради него я готова на все, не поймите меня неправильно. Но когда родители бросают тебя, когда ты им не нужен, это..." она замолчала. "Это то, что никогда не вернуть. Даже когда ты понимаешь, что можешь прекрасно жить без них". Такемичи хмыкнул в знак согласия. "То, что ты можешь жить без них, не означает, что они тебе никогда не были нужны", - сказал он. "Потому что они нужны. Нужны, но ты учишься жить без них". Внезапно Майки сел прямо, убрал руки и высоко поднял голову. Все напрягли слух, понимая на бессознательном уровне, что их лидеру есть что сказать. Одна вещь о Майки: его глаза такого же цвета, как ночное небо на открытке, которую кто-то посылает тебе, когда любит тебя, но не настолько, чтобы остаться. У него есть собственное притяжение, и Такемичи сорвался с орбиты в ту же секунду, когда сделал счастье Майки своим приоритетом. "В Томане, - сказал Майки, - семья очень важна". Он окинул всех ровным взглядом, встречаясь взглядом с каждым из них по очереди. Такемичи почувствовал, что его глаза снова помутнели. "Это важно, потому что большинству из нас ее не хватает, или, может быть, наши полны дыр, или не хотят нас. Но дело не в том, что семья важна для нашей банды, а в том, что она важна в нашей банде". Его руки невозмутимо лежали на коленях, и он не выглядел на свои пятнадцать лет; он был похож на солнце. "Потому что каждый, кто присоединяется к Томану, делает это с чем-то недостающим, и они остаются, потому что находят способ заполнить это пространство. Принадлежностью. Друг ко другу". И тут образ рассыпался, и Майки одарил их всех детской, яркой улыбкой. "Вот что значит Томан". На секунду наступила звенящая тишина. Затем Такемичи услышал звук, похожий на очень тихое сопение, и, повернув голову, увидел, что Злюка тихо плачет, зажав рот руками, и смотрит на остальных сверкающими глазами. "Черт", - выдохнул он. "Это было так по-мужски. Не обращайте внимания, мне просто что-то попало в глаз. Господи." Он провел рукавом юкаты по лицу. "Вы потрясающие ребята". Такемичи разразился смехом, и Дракен последовал его примеру. Вскоре Юзуха тоже хихикнула, и даже Майки, который часто улыбается, но редко смеется, кажется, тоже не мог сдержать подрагивающие губы. Энгава словно пузырь тепла, а Такемичи так сильно любит своих друзей, что просто лопается от этого. Получается, что даже в детстве люди понимают то, что не могут сформулировать: диагноз никогда не меняется. Они всегда будут голодны, всегда будут хотеть. Их тело и разум всегда будут чего-то жаждать, даже если они этого не осознают. В течение долгого времени этим чем-то в жизни Такемичи было само отсутствие: ни семьи, к которой можно было бы вернуться домой, ни друзей, которым можно было бы позвонить, ничего, к чему он действительно мог бы вернуться. Он плыл по течению жизни от одного дня к другому, пока дни не превратились в месяцы, а месяцы - в годы, и вдруг прошло более полувека с того момента, когда он в последний раз считался ребенком, и ему нечем было похвастаться, кроме ненужного диплома по литературе и дерьмовой квартиры. Чифую расплакался от смеха, когда Такемичи рассказал ему об этом. "Чувак, ты вообще умеешь читать?" - спросил он в восторге, а Такемичи попытался задушить его подушкой, потому что да, он умеет. Господин Оджи много лет работал библиотекарем, и хотя к тому времени, когда Такемичи смог разобрать чуть больше, чем хирагана, его уже отправили на пенсию, он позаботился о том, чтобы Такемичи никогда не испытывал недостатка в надлежащем опыте. Возможно, именно в память о нем Такемичи решил выбрать эту специальность. Но он хотел сказать, что обычно говорят, что есть только три или четыре или пять тем для сочинений по литературе, но Такемичи обнаружил, что, возможно, есть только одна: принадлежность. Быть частью чего-то: клуба после школы, сообщества, страны, семьи, команды, банды. Серьезно это или нет, функция желания принадлежать или отрицание этого желания, но речь всегда, всегда идет об этом. Это была одна из тех вещей, о которых Такемичи писал работы, но никогда не чувствовал. "Боже, я так рада, что не умерла", - прокомментировала Юзуха, вытирая платком слезы смеха с глаз. "Например, в канун Рождества, да и вообще. Рада быть здесь, честно". "Мы должны одеть на тебя форму Томана, Юзуха", - сказал Дракен, хитро улыбаясь. "Мицуя уже сделал один комплект для Тачибаны, так что еще один?" "Только если ты хочешь", - заверил Такемичи, когда ее глаза, казалось, вот-вот выскочат из головы. Это то, что он, Майки, Дракен и другие капитаны и вице-капитаны обсуждали наедине; он уверен, что они не должны были задавать вопрос так скоро, но Дракен не смог бы сохранить секрет, даже если бы спас этим свою жизнь. "Так было бы легче защищать тебя, но ты ни к чему не обязана". Удивление Юзухи быстро сменилось задумчивым выражением лица. "Ты сказал, что Хина-чан присоединяется?" "Во второй дивизион, да". Она снова удивленно посмотрела на него, и Такемичи улыбнулся. "Что? Это был ее выбор. Сказала, что с учетом того, сколько раз меня били с момента вступления, она предпочла бы пойти на риск с Мицуей". Юзуха, кажется, не знала, что на это ответить. "Ох." "Можешь смеяться, это совершенно справедливо", - сказал Такемичи. "Самая разумная вещь, которую я слышал за последние годы", - подхватил Майки. "Может, нам стоит сделать Тачибану президентом", - сказал Дракен. "Может, и не стоит", - добавил Майки, прежде чем броситься на Дракена, схватить его за голову и обхватить ногами туловище. Это было бы впечатляюще, если бы Дракен не был слишком занят сопением, пытаясь сопротивляться. Такемичи был немного недоволен потерей тепла, но вскоре справился с этим. Было приятно видеть, как они все вели себя как дети, после последних нескольких месяцев. Дверь открылась, пропуская яркий свет, и голос сказал: "Может, не стоит?". То, как Такемичи почувствовал, что загорается, было бы неловко, если бы ему было не наплевать. Но он узнал бы этот голос где угодно, и ждал его. "Чифую!" "Он жив", - сказал Дракен, лениво помахивая рукой, пока Майки пытался его задушить. Чифую почесал затылок, выглядя немного застенчивым от такого внимания. На нем была обычная теплая одежда, а не традиционная, как прежде, и Такемичи безумно ревновал. "Привет", - сказал Чифую, в основном Такемичи, неловко переминаясь с ноги на ногу. Рядом с ним показалась голова Хины, раскрасневшаяся и обветренная, но с лучезарной улыбкой. "Кто заказывал Мацуно Чифую с гарниром из Тачибаны Хинаты?" - весело спросила она. "Мы приехали как раз к ужину!" " Детка, ты такая растяпа", - послышался из кухни голос Эммы, хотя, похоже, она имела в виду совсем другое. Хина рассмеялась, помахала им рукой, а затем пошла обратно к своей девушке. "Что случилось?" спросил Такемичи у Чифую, который встал и прислонился к дверной раме, вместо того чтобы сесть. " С твоей мамой все в порядке?" Чифую бросил на него полный тревоги взгляд. "Я приехал как раз вовремя, чтобы спасти Пике Джея от сушки. Никогда не оставляй лишенного сна парамедика, который выпил хотя бы один глоток водки, одного дома, я чертовски серьезен." "О, кот Пике Джей", - сказал Майки, полностью опустив Дракена. Дракен, кажется, довольный, остался лежать, растянувшись на его коленях. "Скучаю по этому малышу. Баджи всегда говорил о нем". "Пике Джей ненавидел его до глубины души", - с легкой улыбкой сказал Чифую. "Баджи-сан потратил месяцы, пытаясь переубедить его с помощью лакомств, и это сработало только настолько, что он не пытался выцарапать глаза Баджи-сану каждый раз, когда они видели друг друга. И даже тогда Баджи говорил: "Черт возьми, Чифую, кажется, я начинаю ему нравиться". " Он с нежностью покачал головой. "Придурок". "Да", - вздохнул Майки. "О!" Его восклицание заставило всех вздрогнуть, а он ткнул пальцем в Чифую. "У тебя есть открывалка для бутылок?" Чифую моргнул. "У меня есть нож-стилет, который может быть открывалкой для бутылок. Зачем?" " Да", - горячо сказал Майки. Он вскочил, уронив голову Дракена (тот пробормотал "Ой", но не шелохнулся), и схватил бутылку саке, которую оставил до этого. "Я открою эту маленькую сучку, если это будет последнее, что я сделаю сегодня". Из кухни донесся бессвязный шум, и снова появилась Хина, улыбающаяся так же ярко, но с губами, накрашенными помадой, которую Такемичи видел на Эмме ранее. "Мицуя-сан сказал, что делиться - значит заботиться! Майки-кун, пожалуйста, не забирай бутылку". И она испарилась. Такемичи поджал губы, пытаясь не рассмеяться в лицо Майки, и в итоге потерпел неудачу. Майки посмотрел на него наполовину с любовью, наполовину с досадой. "Не могу поверить, что два моих первых капитана ополчились против меня", - пробормотал он, гордо поправляя поясок своей юкаты и снова указывая на Чифую. "Тебе лучше поговорить со своим дерьмовым капитаном после". " Была не была", - сказал Чифую. "Итак, бутылка?" "Бутылка", - согласился Майки. Но прежде чем они успели зайти внутрь, снова показалась Хина, выглядящая слегка взволнованной. "Улыбашка-кун сказал, чтобы я попросила Злюку-куна побыть дегустатором, так как Хаккай-кун - "привередливый маленький засранец", а Эмма-чан не ест мясо". Она сделала глубокий вдох, когда закончила говорить, и медленно выдохнула. "Вау, вот что значит быть в Томане?". "Нет, они просто пользуются тобой", - сказал ей Драккен. "Наслаждайся". Она скорчила ему рожицу, но ушла, ничего больше не сказав. Чифую и Майки последовали за ней, все еще ведя какой-то разговор о том, какие капитаны безрассудные, а Злюка ворчал около двух минут, прежде чем хрустнул костяшками пальцев и отправился следом. Дверь захлопнулась, и энгава стала еще пуще и тише. "Ну и вертухаи, все они", - сказала Юзуха. Она начала распускать волосы, методично снимая шпильки. "Я, пожалуй, подумаю над предложением, Дракен-куна. Серьезно подумаю". Дракен оглядывал ее с ног до головы, все еще растянувшись на земле, поджав ноги, и, кажется, был этим еще более доволен. "Нам бы повезло с тобой", - легко сказал он. "Слышал, ты здорово надрала задницы в церкви. Мицуя был серьезно впечатлен". "На Мицую не так-то просто произвести впечатление", - добавил Такемичи. "Я был в его дивизионе до того, как стал капитаном, и я действительно не могу вспомнить, чтобы он смотрел на меня хоть раз перед первым боем, в котором я участвовал. Я уже был сильно избит и все такое, но просто продолжал вставать на ноги. Люди теряли боевой дух, но видели это и просто...". Он сделал неопределенный жест рукой. "Он спас наши задницы", - сказал Дракен. Такемичи открыл рот, чтобы возразить, потому что Кровавый Хэллоуин вряд ли можно было назвать его самым большим достижением, но Дракен сверкнул глазами, и Такемичи замолчал. "Люди были готовы сдаться, но он был упрям. Упрямый ради Томана. Заставил парней задуматься: мужик, он делает это для нас. Что мы за банда, если не сделаем это и для него?". Дракен ухмыльнулся. " Тогда я впервые услышал, как Майки упомянул, что хочет дать тебе должность". Такемичи моргнул. " Херня." "Ни фига", - твердо заявил Драккен. "По традиции вице-капитан назначает нового капитана, так что мы оставили это на потом, но если бы Чифую не выбрал тебя, Майки сделал бы что-то другое. Он думал сделать тебя заместителем капитана третьего дивизиона, пока Пех-ян будет исполнять обязанности капитана вместо Па-чина, но, в общем". Он протянул руку, чтобы стукнуть Такемичи по голове. "Посмотри на себя, на первый отряд". Такемичи почувствовал, что краснеет, хотя и не до такой степени, чтобы впасть в черепаший режим. Он слегка прислонился к руке Дракена и присел на корточки, чтобы стать меньше. Когда он поднял голову, Юзуха наблюдала за ним со странным выражением лица. "Ты часто так делаешь, не так ли?" - спросила она. " Упрямишься ради других людей. Помню, еще с Тайджу - Чифую сказал, что Мицуя-сан упрямился, потому что на него смотрел Хаккай, и я подумала, может, ты научился этому у него". Она наклонила голову. "Но ты просто такой". "Думаю, да", - ответил Такемичи. Это самый честный ответ, который он мог дать. Юзуха слабо улыбнулась. "Ты странный, Такемичи-кун". "Я часто это слышу". "Не в том смысле. Просто..." Она покачала головой. "Ты - такой, и в то же время, иногда я смотрю на тебя и думаю, что ты намного старше всех нас, хотя ты и младше меня. А в другие моменты ты напоминаешь мне о чем-то другом". Юзуха сделала глубокий вдох и посмотрела на Дракена, как бы сомневаясь, захочет ли он услышать то, что она скажет дальше, но все равно решила продолжить. "Когда Хаккай был совсем маленьким, - говорит она, - он просыпался, разрывал покрывало и кричал: "Я хочу домой! Я хочу домой!"" Она ковыряла ногти. "Это было очень неприятно, конечно, потому что он был дома". "О", - сказал Такемичи. "Это грустно". Глаза Юзухи стали ярче на фоне сумрака и разливающегося из дома теплого света. "Иногда я смотрю на тебя и думаю, может быть, ты когда-то делал то же самое". Она улыбнулась. "А может быть, и сейчас". Такемичи не знал, как на это ответить. Справа от него, уставившись в потолок, Драккен задумчиво хмыкнул. "Каждый имеет право на свои секреты, - сказал он, звуча старше своих лет, - и я не думаю, что в том, чтобы продолжать бороться, есть какая-то проблема. Дело в том, что..." Он приподнялся на локтях и посмотрел сначала на Юзуху, а затем на Такемичи. "Мы выжили. А это значит, что мы обязаны продолжать в том же духе". ( Все происходило примерно так: Дракен умирал. Такемичи жил в мире, где Дракен уже был мертв, один раз. Он прожил десятилетия в той временной линии, в которой Рюгуджи Кен так и не дожил до пятнадцати лет, не стал еще выше и крепче, чем был, его голос так и не сломался, он так и не стал взрослым. Но он все сделал правильно. Такемичи не смог спасти всех - Баджи, Эмму, черт возьми, даже Изану, их смерти висели у него за спиной днями, неделями и месяцами. Он совершил много ошибок, но Дракен не был одной из них. По крайней мере, не в первый раз. Поэтому Дракен прожил на несколько лет больше, чем мог бы, если бы Такемичи не вмешался. А когда-то существовал мир, в котором он прожил далеко за двадцать, владел байк-шопом вместе с Инупи, был одним из лучших друзей Такемичи и был счастлив. Может быть, не совсем счастлив, может быть, не всегда, потому что в его жизни зияла дыра, где должен был быть Майки, но он был жив. У него было так много всего. Так много времени, которого у него больше никогда не будет. Столько времени, которого, по большому счету, вообще не существовало, кроме как в голове Такемичи. И почему-то от этого становилось только хуже. В будущем Такемичи сохраняет в руках пустоту ради того, что в них было. Но это уже история о том, что происходило потом). Звуки изнутри дома приглушенные, яркие. Дверь закрыта, чтобы сохранить тепло, а не приглашать тех, кто снаружи; но проходят минуты, а они все трое остаются на месте, обдумывая слова друг друга, слушая запоздалые фейерверки, которые все еще вспыхивают вдалеке, наблюдая, как прохладный ветер прокладывает дорожку в стриженой траве. Такемити чувствует, что снова дрожит, пальцы полуонемевших от холода рук сжимают юкату, но все же он не двигается. Шевеление нарушило бы то, что удерживало их в этом моменте, - благоговейную тишину, от которой взрослому хочется плакать, а ребенку - высоко поднять голову. Сидя на крыльце, он думал, что поверит во что угодно. Что, возможно, все они лучше, чем на самом деле. Что они могут найти лучшие пути, чтобы хотеть быть. Всю зиму город превращается в постепенный замерзающий и тающий организм, в замерзшее, распахнутое сердце, смертельно близкое к остановке. Он хотел бы, чтобы ужасные части этой истории закончились. Но вскоре дверь распахивается, и Майки оказывается прямо на пороге, свет из кухни напоминал нимб над его головой. "Извините, что прервал столь разговорчивое собрание клуба одиночек", - сказал он, лениво улыбаясь, и Такемичи подумал, что он выглядит прекрасно. "Пойдем, еда готова, и внутри тепло". Дыхание Майки пахнет саке со вкусом киви. И на вкус оно такое же. Кухонный стол был слишком мал, чтобы уместить всех одиннадцать человек; он заметил, что Эмма и Хина практически уселись на одно место, Хаккай и Злюка держали тарелки на коленях, а Улыбашка уже ел свою еду стоя, рядом с кухонной раковиной. Такемичи позволил усадить себя между Майки и Чифую, в его сторону уже пододвинули тарелку с озони. В центре стола стоял огромный дзюбако, чтобы все могли наесться ошари - сладкой черной фасолью, кобумаки, казуноко, креветками и большим выбором овощей на пару с лососем на гриле на гарнир. Это самый традиционный новогодний ужин, который Такемичи ел еще в детстве. Он тихонько поблагодарил за еду, а затем взял палочки (они его, не одноразовые, а те, что купил Мицуя, когда стало ясно, что субботние ужины - это не одноразовое мероприятие) и тщательно размешал суп озони. Моти тягучий и мягкий, а пар, поднимающийся от него, напоминал ему о... дом. Это напомнило ему о доме. Он даже почти не представлял, что это такое, но все же. "Давай, попробуй", - невнятно пробормотал Чифую, уже набив рот. "Вкусно." Суп был горячий. Саке легко осело в желудке, когда ему предложили сделать глоток. Такемичи уткнулся в тарелку. "Ты действительно не любишь холод, да?" Мицуя спросил скорее из любопытства, но Такемичи уже не раз попадал под пристальный взгляд этих сузившихся глаз, пытающихся выяснить историю его жизни за порцией тонкацу, чтобы знать, когда он выпытывает ответы. Такемичи бросил взгляд через плечо, решив, что если Мицуя действительно этого хочет, то он просто перейдет на его сторону, а не будет задерживаться. "Прекрати", - сказал Такемичи. "Даже не пытайся выудить из этого душещипательную историю". "Значит, будет душещипательная история", - немедленно ответил Мицуя, и Такемити захотелось удариться головой о перила крыльца, чтобы потерять сознание. Было уже достаточно поздно, и дом Мицуи был единственным, где еще горел свет, если не во всем районе, то примерно в двух кварталах. Эта своеобразная пропись была сделана Хаккаем, которого Злюка отвадил забраться на крышу после того, как несколько рюмок сакэ проделали свой путь по обеденному столу. Хаккай, как ни странно, почти не пострадал и даже ни разу не покачнулся. Такемичи был почти впечатлен, пока тот не спустился вниз и тут же не споткнулся о собственные ноги. Еда по-прежнему лежала в желудке, не давая ему замерзнуть даже на улице. Погода никак не могла определиться, идет снег или нет; в основном, нет, но на волосах Такемити медленно таяло с полдюжины снежинок. Обычно его это раздражало, но сейчас он не возражал. Мицуя прошел несколько шагов от двери до входа в энгаву, копируя позу Такемити и опираясь на перила со скрещенными руками. Но перед этим он потрепал Такемити по волосам, смахнув с них снег, и Такемичи безуспешно пытался сделать вид, что не хочет ответить на это прикосновение. Но он знал, что все равно никого не обманет. "Итак, - сказал Мицуя, - выкладывай". Такемити простонал. "Нечего выкладывать". "Такемичи". "Мицуя-кун". " Такемичи. " "Мицуя-сенпай, клянусь. " Мицуя на мгновение умолк. Когда он снова заговорил, его голос звучал немного придушенно. "Сенпай - это удар ниже пояса, Такемичи". Такемичи показал ему язык. "Не, ты просто подлиза". "Хватит менять тему", - игриво отпихивая его плечом, сказал Мицуя. "Как тебе удается делать это каждый раз?" "Меня часто об этом спрашивают", - отвечает Такемичи. "Знаешь, однажды Чифую и я..." Мицуя закрыл ему рот рукой. "Прекрати это делать!" Такемичи не облизал ладонь, только потому что ему уже не шесть лет, но боже, как ему этого хотелось. Он только проворчал и отпихнул ее, снова скрестив руки на груди и стараясь не дрожать, когда очередной порыв прохладного ветра пронесся по заднему двору. Вообще-то он не любит холод. Он делал его вялым, старые раны болели; ему становилось трудно дышать, когда воздух резал горло, а старые переломы на носу и запястье посылали паутинки боли по всему телу, если он подолгу оставался на улице. А если он задерживался слишком долго, его пальцы немели, и он почти чувствовал, как на его губы синели. Он знал, что это признак недостатка кислорода в крови. Это логично, потому что чем холоднее, тем медленнее становится обмен веществ, потому что ему нужно экономить энергию. Он станет все медленнее и медленнее, пока не остановится. Такемичи не возражал ни против серости, ни против скользких тротуаров, ни против головокружительного утреннего тумана. Он предпочитал солнечный свет и дождь в это время года, если быть честным; в них была та чистота, которой просто не хватает в любое другое время года. Даже сейчас воздух был настолько хрустящий, что ему казалось, будто он порежется, если будет двигаться слишком быстро. Но те моменты, которые ему нравились, полностью терялись в нем, как только по позвоночнику пробегал холодок. Это ощущение мертвой зимы. Что-то под ним поджидает; суть до конца не ясна. "Не говори ерунды, Такемичи", - сказал Мицуя, подталкивая его плечом. "Ты не просто не любишь холод. Если бы он тебе не нравился, у тебя не было бы такого взгляда". Такемичи полусерьезно проклинал свое лицо за то, что оно превратило его в открытую книгу. Он говорил это и раньше, но единственная причина, по которой никто не догадался, что он путешественник во времени, заключалась в том, что эта мысль обычно не приходит людям в голову. Он дерьмовый лжец. А хуже всего, когда он что-то скрывает. Мицуя наполовину раскусил его с той последней октябрьской ночи, когда они тихо беседовали за кухонным столом, пока Чифую спал на коленях у Такемичи, полностью уйдя в себя. Мицуя - тот человек, который поймет, что имеет в виду Такемичи, когда говорит, что фрукт с множеством темных пятен на прилавке бакалейной лавки - знак удачи. Сейчас январь. Он устал быть храбрым. "Ты когда-нибудь задерживался на улице надолго зимой?" рассеянно спросил Такемичи, перебирая пальцами. Они были теплого, здорового оттенка. Ему приходилось постоянно напоминать себе об этом. "Застрял?" эхом повторил Мицуя. Такемити безразлично хмыкнул. "Поначалу все не так уж плохо", - сказал он. "Ты думаешь, что просто переждешь, ведь наверняка кто-то скоро впустит тебя. Наверняка они просто поздно возвращаются домой, и их будет совсем немного. А может, они внутри! Может быть, они внутри и просто не слышали твоего стука. Это приходит тебе в голову, может быть, через час, когда у тебя начинают болеть пальцы ног, потому что носки, которые ты надел перед школой, были недостаточно теплыми". Он начал дрожать, но голос не повысился и не изменился в тоне. Он просто продолжил, как делал это много раз в своей голове на протяжении многих лет. "Но начинает темнеть. Солнце скоро сядет, а тебе так холодно. Пальцы перестали болеть, но только потому, что ты их не чувствуешь. Ты ходишь вокруг дома, а там не горит свет. Ты устал и не можешь вспомнить, где должен быть запасной ключ". " Такемичи", - сказал Мицуя. Может быть, он уже давно это говорил. "Я понял. Не делай себе больно". Такемичи пожал плечами. Он не знал, что чувствует, но теперь, когда он заговорил, то уже не мог остановиться. "Мне повезло, что в тот день должен был приехать Оджи-сан. Он нашел меня свернувшимся калачиком на крыльце. Он говорил, что я был фиолетово-синим. Я потом несколько дней провел в больнице, переохлаждение и все такое". Он улыбнулся, но лишь для того, чтобы оскалить зубы. "Моя мать уехала в командировку в Корею рано утром и просто... забыла сказать мне или оставить дверь незапертой". Тишина клубилась вместе с ветром. Дверь за ними была открыта, что позволило свету хлынуть на крыльцо, но разговоры внутри затихли. Тишина была такой, что если бы кто-то навострил уши, он бы прекрасно услышал Такемичи. Он не знал, что чувствовал по этому поводу. Он не знал. Не знал. "Твою мать", - сказал Мицуя, после некоторого молчания, наполненного ужасом. "Вот с таким дерьмом ты ходишь вокруг? Какого хрена, Такемичи?" Такемичи наклонился вперед, зарывшись лицом в ладони. "Ты сам спросил." "Да, потому что я думал, что это будет что-то вроде "о, моя тетя умерла зимой" или "у меня сезонная депрессия", - сказал Мицуя тоном средним между возмущенным и огорченным. "А не "моя мать почти косвенно убила меня". Опять же, какого хрена. " "О, я никогда не думал об этом в таких выражениях", - ответил Такемичи, поднимая голову и моргая. Затем он нахмурился. "Да, ты прав. Какого хрена?" Мицуя уставился на него. А затем схватил Такемичи за плечо, притянул к себе в грубое крепкое объятие, и зарылся пальцами в волосы Такемичи, прижимая их лбы друг к другу. "Просто чтобы прояснить для твоей тупой задницы, - сказал он очень тихо, - все до единого, здесь и во всем Томане, откроют свои двери, чтобы уберечь тебя от холода. Скажи мне, что ты понял". Это напомнило одну ночь в городе, когда еще была осень. И, как и тогда, Такемичи кивнул и прошептал: "Я понял". Это так странно. Пруст говорил, что память бывает двух видов: ежедневная борьба за то, чтобы найти, где ты оставил ключи, и порыв воспоминаний, который поднимается из глубины сердца, непроизвольно, по какой-либо причине. Иногда Такемичи казалось, что он больше ничего не боится; потом он возвращался домой, и дверь заклинивало на секунду, прежде чем он мог ее открыть, и вдруг он начинал задыхаться. Потом он слышал звук выхлопной трубы, и это заставляло его прятаться под стол. Потом он случайно порезал палец, нарезая овощи для ужина, и в истерике позвонил Чифую, желая убедиться, что кровь на его руках - только его собственная. В основном Такемичи не вспоминал тот день, двадцать лет назад - или девять, в зависимости от того, где вы, - когда зимой его заперли в доме на целый день. В основном все было в порядке. Он помнил, как в шесть лет вспомнил стишок доктора Сьюза, который все это время крутился у него в голове, пока он пытался заглянуть в окна: Как же так получилось, что так скоро стало поздно? Ночь наступила раньше, чем полдень. Декабрь наступил раньше, чем наступил июнь. Боже мой, как быстро летит время. Он мог вспомнить об этом и, может быть, улыбнуться - о том, как даже в ужасные моменты ребенок все равно найдет способ напевать что-то о чем-то своем. Видите ли, дело вот в чем: по вашей реакции на опасность легко определить, как вы жили и что с вами сделали. Вы показываете, хотите ли вы остаться в живых. Вы показываете, какими средствами. И в детстве, и во взрослой жизни Такемичи был просто чертовски упрям. Мицуя не отстранился от него быстро, а Такемичи, со своей стороны, был весьма доволен тем, что остался на месте. Такое тепло успокаивало его, отвлекало от тошнотворного чувства в нутре, которое возникало всякий раз, когда ветерок заставлял его дрожать, и поддерживало его в осознании того факта, что жизнь, пока что, здесь. Скоро будет три недели с тех пор, как он вернулся в прошлое, и это, вероятно, одно из самых долгих его пребываний с тех пор, как началось все это испытание, если не считать того месяца, на который он остался после смерти Баджи. Он сделал это как для того, чтобы привыкнуть к должности капитана отряда(как бы то ни было, Такемичи не до конца доверял своему прошлому "я" в вопросе того, что оно ничего не испортит, так как этот маленький засранец каждый раз делал что-то не так), так и ради Чифую. Тогда парень, по сути, полностью доверился Такемичи, и Такемичи, не имея смелости поступить точно так же, не мог просто уйти. У него не было привычки задерживаться в каком-либо месте; он часто бывал в прошлом, но обычно на короткие промежутки времени, чтобы собрать информацию, прежде чем вернуться к Наото для работы над их планом действий. Однако это было заманчиво. Каждый день, который он проводил в будущем, сидя с Наото за доской и продумывая их следующий ход, он скучал по своим друзьям, как по конечностям. Эту пустоту он не сможет заполнить, пока не исправит ситуацию. Однажды Наото перестал печатать на своем ноутбуке и просто вздохнул, глядя на Такемити очень серьезными, темными глазами. "Иногда я произношу имя, и ты вздрагиваешь", - сказал он. "Ты не все мне рассказываешь". Ранее в тот день Такемичи проснулся от сна - воспоминания, в котором он, Майки, Дракен и другие капитаны Томана отправились есть мороженое в необычно жаркий день в начале ноября, - и с тех пор чувствовал себя не в своей тарелке. Он был наполовину там, наполовину здесь. Он наполовину здесь и наполовину там. Он постоянно путал времена. "Наото-кун", - сказал он. "Ты никогда не спасал жизни, не так ли?" Это было жестоко. Наото потеплел к нему, но тогда его лицо сразу же посуровело. "Ну, это то, что я пытаюсь сделать", - ответил он сдавленным голосом. "Если ты забыл". В тот день Такемичи почти ничего не чувствовал. "О, я не забыл", - был его единственный ответ, едва ли успокаивающий. "Я никогда не смогу просто оставить все как есть, я думаю". Путешествие во времени - это и лучшее, и худшее, что с ним когда-либо случалось. Это место - прямо здесь, рядом с Мицуей, со всеми, кто ему дорог, за дверью - он любил так же сильно, как и ненавидел. Потому что это то самое место, где он никогда не сможет быть дома, и в то же время единственное, которое когда-либо соответствовало этому слову. Чем больше люди тянулись к нему, тем больше он тянулся в ответ, и тем более виноватым он себя чувствовал, потому что не мог им ничего обещать. Он вздохнул, слегка прижавшись к Мицуе. Мицуя слабо хохотнул, но раскрыл руки шире, чтобы прижаться к нему. Между ними была разница в росте в полголовы, волосы Такемичи щекотали подбородок Мицуи, и это, возможно, было одним из самых безопасных мест в мире, где Такемичи был бы в безопасности. "У тебя там все хорошо?" спросил Мицуя. "Ты же знаешь, что слишком много думать вредно для тебя, Такемичи". "Отвали", - пробормотал Такемичи. "Все еще болит", - признался он мгновение спустя и почувствовал, как Мицуя напрягся. "Все, я имею в виду. Все еще больно". Затем он слегка отстранился и улыбнулся, так ярко, как только мог, причем ему даже не пришлось стараться. "Но я такой храбрый". Мицуя погладил его по голове, нежно глядя в глаза. "Конечно, дружище". Улыбка Такемичи снова расширилась, а затем померкла, но не исчезла совсем. Он снова облокотился на перила, сгорбив плечи, чтобы сохранить уши в тепле от порывов ветра; с тех пор как он перестал пользоваться гелем и позволил своим волосам жить так, как того требовала сила тяжести, стало легче сохранять тепло, но они слишком были слишком коротки, и это не делало чудес. Задний двор дома Мицуи примыкал к заднему двору другого дома, с обеих сторон и спереди, и так же тянулся через весь район. Все вокруг погрузилось во мрак; этот квадрат пространства казался единственной теплой, освещенной точкой на многие мили. Это было жутковато, поскольку Такемичи никогда не засиживался допоздна, лишь когда работал в кладбищенскую смену в магазинах. Странно, что ему не нужно было ни пополнять запасы на полках, ни проводить инвентаризацию, потому что он гулял с друзьями. Чертовски странно. Сегодня вечером у него было больше разговоров о своем прошлом, чем когда-либо с кем-либо. Эта мысль как бы хотела заставить его пойти на попятную и извиниться, хотя он знал, что Мицуя ударит его по руке, если он попытается это сделать. Но он все равно делает это. "Я знаю, что мы должны праздновать сегодня и все такое", - сказал Такемичи. "У меня такое чувство, что я постоянно портил всем настроение, когда говорил. Простите за это". Мицуя стукнул его по руке. "Ай", - сказал Такемичи, совершенно спокойно, поскольку он и ожидал этого, и знал, как принимать удары. Но все равно было больно, потому что Мицуя сложен как кирпичный дом, а Такемичи еще не до конца оправился после Рождества, так что он просто надулся и потер то, что наверняка станет еще одним синяком. " Ай", - передразнил его Мицуя. Он скрестил руки, сузив глаза. "Что мы говорили об извинениях за бесполезное дерьмо?" Он говорит лекторским голосом, обычно предназначенным для Луны и Маны. Такемичи в опасности. Такемичи вздохнул. " Не делать этого", - пробормотал он. "Правильно." Мицуя развернулся и оперся локтями на перила, повернувшись лицом к дому. В лучах света он выглядел на пару лет старше, чем был на самом деле. Может, он и был старше Такемичи на данный момент, но он все еще ребенок. Они все такие. "Сколько раз мне еще повторять, пока это не дойдет до твоего толстожопого мозга?" "Ну", - сказал Такемичи, тоже поворачиваясь, - "я всегда могу потерпеть, чтобы услышать это еще раз". Дверь на кухню полностью открылась, как будто кто-то ждал этого все это время, и внезапный свет ослепил его на секунду. Когда ему удалось моргнуть, сквозь черные пятна в глазах он увидел следующее: Злюка, Улыбашка, Хаккай и Юзуха, занятые, похоже, смертельным поединком в Уно, одеяло, накинутое на шевелящийся комок рядом с генканом - Эмма и Хина обжимались, вероятно - и там, ближе к Мицуе и Такемичи, сидели Чифую (который смотрел в сторону и насвистывал), Дракен ( выглядящий зажатым) и Майки ( полулежащий на полу с руками, все еще держащимися за дверную ручку. ) Все трое очень эффектно делали вид, что не подслушивали. Такемити... не возражал. Он и сам не против, потому что это вроде как тяжелая тема и вопиющая слабость, но между ними четырьмя не так уж много секретов. Между ним и Чифую, он уверен, их вообще нет. "Эй", - сказал он, обращаясь непосредственно к Майки. "Тебе там удобно?" Майки даже не хватило порядочности, чтобы выглядеть овечкой. "Привет", - лениво улыбаясь, ответил он. " Могу предложить другие места, где мне было бы удобнее". Такемичи едва заметно моргнул. "Ты бесстыжий", - сказал он. Его было не так легко смутить, как можно подумать, пусть даже и небольшой жест ласки способен превратить его в лужу слез. Майки, похоже, воспринял это как личный вызов. "Такемичи", - выкрикнул Дракен, словно сдерживался, - "прекрати извиняться за тупое дерьмо". "Поддерживаю", - сказал Чифую, прежде чем Такемичи успел открыть рот. "Нам плевать, если ты "испортишь настроение" или что-то в этом роде". Он сделал агрессивные воздушные кавычки " В жизни бывают хорошие и плохие времена, либо ничего, верно?". И почему-то это успокоило его куда сильнее, чем то, что ему сказали, что он не портит настроение. Он и сам это знал. Но Чифую сказал, что даже если он так и поступит, это нормально, потому что они заботятся о Такемичи - заботятся, заботятся - независимо от того, счастлив он или грустит. Такова их часть уговора. "Хорошо", - застенчиво улыбаясь, сказал Такемичи, глядя себе под ноги. "Тогда спасибо, что выслушали меня". Майки отпустил дверь и сел прямо, глядя на него невероятно тепло. "Не будь самоуверенным, Такемичи", - легкомысленно сказал он. "Ты не тот парень - кто это был? Тот, кто держал небо в одиночку?" "Атлас", - подсказал Дракен. "Атлас", - повторил Майки. "Ты не Атлас, Такемичи, так что перестань вести себя так, будто ты должен все делать сам". Такемичи вытер рукавом юкаты глаза, слегка надувшись. Будьте прокляты его слезы, раз он так реагирует на каждую мелочь. Дракен со стоном встал и подошел к Мицуе с противоположной стороны, так что Такемичи оказался между ними. Дракен почти ласково потрепал Такемичи по волосам, после чего тоже прислонился к перилам, и что-то в его груди сжалось, когда он посмотрел на него. " Эй, Такемичи", - сказал Драккен. "Убери этот тупой взгляд подальше отсюда". "Как грубо", - сказал Чифую без малейшей задержки в голосе. "Просто так выглядит его лицо". Такемичи возмущенно пискнул. "Эй!" "Дети, пожалуйста", - сказал Мицуя после того, как Чифую показал Такемичи язык. "Успокойтесь. Никто не хочет, чтобы на Новый год вызывали полицию, верно? Особенно, если речь идет о моем доме, верно? " Ему не требовалось пояснять. Все здесь были несовершеннолетние, и не было ни одного взрослого, что очень даже незаконно. После этого они притихли, хотя Такемичи и Чифую продолжали молча строить друг другу рожицы, когда никто не смотрел, в течение следующих десяти минут, пока Мицуя не заметил и не дал Такемичи подзатыльник. "Это он начал", - сказали они с Чифую в унисон, а затем скорчили друг другу гримасы отвращения. "Боже мой", - смеясь, сказал Майки. "Такемичи, как тебе вообще удается иногда говорить глубочайшее дерьмо, а потом просто быть таким?" Он покачал головой, слегка улыбнувшись. "Как будто иногда ты взрослый, но чаще всего тебе лет восемь". Такемичи замер на долю секунды, встретившись взглядом с Чифую, но затем быстро отвел глаза. Общая тайна - это веревочка между ними, и всякий раз, когда кто-то подходил слишком близко, она натягивалась. Но Майки лишь скорчил рожицу, и разговор прошел мимо, словно его и не было. В течение следующего, кто знает сколько времени, они просто бесцельно болтали ни о чем, и Мицуя в конце концов был вынужден вмешаться в матч Уно, когда Юзуха попыталась задушить Улыбашку до смерти, а затем последующие пятнадцать минут продолжительного смеха, когда, выходя на улицу, он вспомнил о комке одеяла и сдернул его, чтобы увидеть Эмму и Хину - Такемичи уже знал его содержимое - которое, что уморительно, крепко спало. Сноска: Хина храпит. Храпит с тех пор, как она была маленькой. Когда его больше не заглушало одеяло, он разнесся по комнате, и это самое смешное, что Такемичи видел за последние месяцы. Каким-то образом он знал, что их снова пригласят на весенний праздник, и все последующие времена года. Весь снег снаружи растает в ничто, и его надежды окажутся не более чем желанием, хотя мир будет умолять его о прощении до конца жизни. Он послушно выслушивает нытье, а сам смеется. И в конце концов, это правда. Такемичи - не Атлас. Атлас был титаном, бессмертным существом, чье наказание - держать небо - было особенно жестоким, потому что он не мог умереть. Такемичи - это просто Такемичи. Иногда мир казался ему неподъемным, а иногда он весил не больше детской ладошки. Независимо от этого, он нашел людей, которые были готовы просто... идти рядом с ним. Взять на себя часть веса, если он станет слишком тяжелым. Как-то так. Двенадцать лет спустя он будет сидеть в двухкомнатной квартире и нервно поглядывать на Наото, который уже почти час безучастно уставится в ноутбук, стоящий у него на коленях. Он увидит, как поиски способа остановить смерть Хины подействовали на ее младшего брата: под глазами появятся темные синяки, волосы будут неухоженными, а одет он будет в ту же одежду, что и в предыдущий раз, когда он пришел к Такемичи, чтобы сделать то же самое. Ничто из того, что они делали до сих пор, не помогало в этой конкретной проблеме. Ничто из того, что они сделали до сих пор, не поможет решить эту проблему. Такемити сидит, сердце болит, и он такой эгоист. Его соглашение с Наото - это испытание доверия, которое, как ему кажется, сам Наото не заметил. Ведь Такемичи мог бы пожать ему руку, вернуться в прошлое и просто остаться там. Никогда больше не искать Наото в прошлом. Точно так же он мог бы сделать это и в будущем, вернуться и жить полноценной жизнью, никогда больше не вспоминая ни об этих людях, ни об этих местах, ни об этих обидах. В обоих случаях один и тот же вопрос: почему он все еще здесь? Ну. Он не был бы героем, если бы не был им, не так ли? Но иногда он не уверен. Иногда он задается вопросом, все ли герои такие эгоисты. Может быть, они не столько хотят спасти мир, сколько хотят, чтобы рядом были те, кого они любят? Память о Хине - единственное, что было. Иногда он клялся, что только это его останавливало. Но это будет через двенадцать лет. Там, где он сейчас, небо чистое, а руки теплые. Это первое полнолуние в году. Оглядывая лица своих друзей, Такемичи подумал, что для того, чтобы чувствовать все то, что чувствует он, понадобится запасное сердце. То, которое у него уже есть, разрывается. Примерно к четырем часам утра Мицуя смирился с тем, что все ночуют у него. Он доблестно сопротивлялся, но, к сожалению - для него, конечно, - группа подростков без присмотра взрослых не заботится о таких ограничениях, как "у нас нет достаточного количества запасных футонов или одеял" и "для всех вас не хватит места на полу". "О, просто наблюдай за мной, мать твою", - это все, что ответил на это Майки. Кухонный стол был отодвинут в сторону, и вся комната превратилась в лабиринт из конечностей, волос, рассыпанных ореолами по головам, и тихого храпа. Эмма и Хина не тронулись с места, а все разбрелись по своим углам: близнецы - бок о бок у окна, как бы наблюдая за спинами друг друга во сне; Хаккай втиснулся между Мицуей и Юзухой, накинув на них троих одеяло; Дракен свернулся клубочком возле двери, ведущей в другие комнаты дома, а там, где раньше стоял кухонный стол, Такемичи и Майки разделили одеяло и подушку. Ну, у Майки осталось в распоряжении все одеяло. Такемичи не мог заснуть, пока его била дрожь, поэтому он проснулся и сидел, сонно моргая, когда заметил, что Чифую нигде не видно. Он слегка нахмурился. Он был уверен, что в тот момент, когда Мицуя выключил свет, Чифую был на месте, так что, возможно, он просто пошел в ванную. Но эта мысль длилась ровно секунду, потому что, моргнув еще раз, он заметил пятно серебристого света, идущее откуда-то сзади него, и ветерок, более холодный, чем должен быть в закрытой комнате, дал знать о себе. Беглый взгляд подтвердил догадку. Входная дверь была открыта, и если Такемичи прищурится, то сможет разглядеть силуэт, сидящий на ступеньках, ведущих на улицу. Конечно, проверить, действительно ли это Чифую, было невозможно, но Такемичи на инстинктивном уровне понимал, что это не может быть никто другой. Он узнал бы Чифую вслепую. он медленно поднялся на слегка дрожащих ногах. Майки пошевелился из-за внезапного исчезновения тепла, но в итоге не проснулся; он спал крепче всех, кого знал Такемичи, так что это было неудивительно. Близнецы тоже, но остальные, насколько он знал, выросли в условиях, в которых не могли себе позволить спать спокойно. Поэтому признаком того, насколько они устали, или сколько сакэ выпили (а может быть, насколько безопасно они себя чувствовали), было то, что даже когда Такемичи на цыпочках подошел к холодильнику и наполнил два стакана апельсиновым соком, а затем осторожными шагами направился к двери, никто даже не шелохнулся. Холод - первое, что поразило его, как только он вышел на улицу. На нем была только толстовка, которую он забыл где-то в прошлом месяце, и позаимствованная у Мицуи пара треников, которые оказались ему великоваты, и их пришлось закатать на лодыжках. Его носки также не очень помогали ему в " сохранении тепла". Маленький ребенок в его груди заледенел в прямом и переносном смысле, и Такемичи невольно сделал шаг назад. Чифую его не заметил - он либо задремал сидя, либо просто о чем-то напряженно думал, - ну а если Такемичи просто вернется к Майки и сделает вид, что не заметил, как Чифую проснулся, никто ничего не узнает. Сок в стаканах тихо булькнул. Он сделал шаг вперед, затем еще один, с легким щелчком закрыл за собой дверь и подошел к своему другу, потому что он никогда не поступил бы иначе. Страх не сравнится с одиночеством. Такемичи слегка прищурился, глядя на небо. Он не мог определить, сколько сейчас было времени, но, учитывая, как поздно уже было, когда они наконец улеглись, скоро должен был наступить рассвет. Тем не менее, все всегда говорили, что самый темный час ночи наступал перед самым рассветом, и сейчас Такемичи считал это абсолютной правдой. Луна расположилась на небе совсем низко, почти проваливаясь между домами, и ее свет почти не помогал Такемичи не споткнуться о собственные ноги на тех трех шагах, которые ему пришлось сделать, прежде чем он добрался до лестницы. Лестница, ведущая из дома на улицу, была металлической, и когда он подошел, та загрохотала. Чифую, или, по крайней мере, его тень, кажется, слегка вздрогнула, но потом он оглянулся через плечо и успокоился. Его лицо светлело каждый раз, когда он видел Такемичи. Такемичи знал, что он ведет себя так же, поэтому ему нечего было сказать, кроме того, что Такемичи с самого начала носил свою сентиментальность на рукаве. Все думают, что Чифую холоден и собран, а на самом деле он большая душка, который любит своих друзей больше всего на свете, и было так несправедливо, что только Такемичи мог видеть это. Может, ему стоило бы провести капитуляцию образа Мацуно Чифую в Томане? Боже, как же было поздно. А он толком не спал уже несколько недель, а может, и больше. "Привет", - прошептал он, приседая, чтобы оказаться на уровне глаз своего друга. "Я принес тебе сок". Чифую взял его, после глотка его лицо просветлело. "Апельсиновый?" "Если бы это был любой другой, ты бы выплюнул его, решив, что я не вижу", - сказал Такемичи, закатывая глаза, в которых не было ни капли ехидства. "Чертов привереда". "Тише", - сказал Чифую. Он снова повернул голову в сторону улицы, и Такемити воспринял это как молчаливое приглашение сесть рядом с ним. "Итак", - сказал Чифую, когда он уселся. "Отдыхаешь от спасения мира?" Такемичи слегка поёрзал на месте. Ему было тесновато, а поскольку лестница была металлическая, холод просачивался сквозь одежду так, что хотелось вылезти из кожи. Но он выдержит это - было так хорошо, когда тепло Чифую прижалось к нему плечом и коленом. Это удерживало его в настоящем. Или в прошлом. Или в том, в чем он сейчас жил. Он скорчил рожицу, хотя Чифую даже не смотрел. "Ты выставляешь меня слишком уж героем". "Ну, а я думаю, что ты выставляешь себя слишком уж ничтожным", - возразил Чифую после продолжительного глотка своего напитка. Он сонно моргнул, но продолжил трясти головой, как бы проясняя ситуацию каждые несколько минут. По какой-то причине он не хотел засыпать, и это заставило Такемичи задуматься. Он слегка поворчал на замечание, просто чтобы дать Чифую понять, что он услышал его. Ему придется действовать осторожно. Чифую не слишком хорошо умеет открыто проявлять свои эмоции, даже если и теряет бдительность рядом с людьми, которым доверяет. Такемичи никогда не видел, чтобы он плакал, и это сильно нарушало баланс в их отношениях. Не то чтобы Такемичи хотел, чтобы Чифую плакал, но как человек, чьи слезные протоки активно работали по любому поводу буквально все время, он считал, что у него достаточно опыта, чтобы утверждать, что выплаканные слезы действительно немного улучшают ситуацию, хоть и не полностью. В конце концов, о чем еще мог думать Чифую? Сегодня был первый день января. Начался новый год, хотя иногда в последние несколько месяцев казалось, что он вообще не наступит. Не все из них встретили его живыми. Такемичи залпом выпил сок, и поставил стакан на ступеньку под ногами. У него не было с собой перчаток, и чем скорее он сможет спрятать руки в толстовке, тем лучше. "Итак", - сказал он. В абсолютной тишине это слово упало плашмя, хотя по некоторым признакам ему казалось, что оно должно было отозваться эхом. Может быть, это из-за ветра. "Я знаю, что для тебя это как вырвать зуб, но либо мы говорим об этом сейчас, либо я рассказываю Мицуе-куну". Чифую напрягся. "Я понятия не имею, о чем ты говоришь". "Прекрати нести чушь, Чифую", - сказал Такемичи, раздражаясь. " Все или хорошо или плохо, или ничего, верно?" Вот что значит "осторожно", говоря языком Чифую: положите руку прямо на рану, как будто собираетесь надавить, но вместо этого проведите пальцами по ее краям. Напомните ему, что если люди могут причинить ему боль, это не значит, что они это сделают. То, что они могут, не означает, что они этого хотят. Если Такемичи понимает Чифую с полуслова, это не значит, что он будет жестоким. Напомните ему, что вы один из тех людей, которые никогда этого не сделают. И позаботьтесь о самой ране. Если это еще не было сделано, или если она снова начала воспаляться, протрите ее заботливыми движениями и снова забинтуйте, как только она очистится. Забинтуйте рану достаточно туго, чтобы она держалась, но не вредила. Всему этому его научил Чифую, и в ответ Такемичи старался изо всех сил показать, что он научился. Во мраке Такемичи видел, как дрожали губы Чифую. Они продвинулись вперед. "Это нечестно", - раздалось невнятное бормотание, настолько тихое, что Такемичи пришлось напрячься, чтобы расслышать его. Прошло так много времени, прежде чем последовало что-то еще, что он чуть не открыл рот слишком рано, но тут Чифую расправил плечи и сказал громче: "Это нечестно". " "Нечестно", - согласился Такемичи, но это был всего лишь шепот. Чифую, похоже, все равно его не услышал, его взгляд уперся в какую-то точку на другой стороне улицы, а кулаки сжались на коленях. "Сегодня был такой хороший день", - сказал Чифую, срывая голос на полуслове. Он прочистил горло и попытался снова, поджав челюсть. Он держался смело. "Мама взяла выходной, и мы вместе позавтракали, чего не было уже несколько месяцев. Это была - черт, это была просто оставшаяся пицца, и мы ели ее, смотря по телевизору какой-то дерьмовый фильм восьмидесятых, но все равно. А потом сегодня вечером - вчера вечером, то есть сегодня - мы пошли на фестиваль, и все были так счастливы. Все смеялись, кричали, как будто не виделись целую вечность, и во время обратного отсчета, клянусь, я был так чертовски счастлив, что у меня закружилась голова. Какая-то херня, но... Боже". Чифую застонал, прижав ладони к глазам. "Это, блядь, несправедливо, что его там нет. И не справедливо - мне кажется, что не должно быть справедливо, что я чувствовал себя таким счастливым, когда его не было." Такемичи ничего не сказал. Он не мог вымолвить ни звука из-за комка в горле. Чифую опустил руки, яростно растирая лицо. "Дело в том, что я знаю, что он не хотел бы, чтобы я так себя чувствовал. Он бы сказал мне, Чифую, иди на хуй, и будь, что будет. Он бы хотел, чтобы я был счастлив, но я просто чертовски ненавижу, что теперь мне приходится говорить о нем в стиле "было бы лучше"". Он рассмеялся, но это прозвучало скорее как всхлип. "Он бы хотел. Он бы сказал. Он бы сделал. Каждый раз, когда происходит подобное дерьмо, тебе приходится заново привыкать говорить о нем в правильном ключе, и это чертовски невыносимо". Такемичи показалось, что где-то вдалеке каркнула ворона. Ветер, проносясь сквозь траву, издавал свистящие звуки, причем настолько громкие, что они казались кошмарными. Ночь была глубокая, тяжелая, синяя, и оба они, к сожалению, не спали. Он понимал, о чем говорил Чифую, пускай и немного. Он и раньше видел, как на его глазах умирало множество людей, но ему повезло - ему нужно было всего лишь привыкнуть к мысли, что они мертвы ровно на столько, чтобы потом вернуться и убедиться в том, что ему не придется делать это окончательно. Ему приходилось корректировать свою речь только ради деда, но это было почти шестнадцать лет назад. Однако у горя нет временных рамок. Оно не открытая рана, а скорее конечность, которая однажды раздробилась и все еще болит в дождливые дни, даже спустя годы. А в данном случае еще не прошло и шести месяцев. По швам все еще бегут трещины. Чифую еще раз потер глаза, глубоко вздохнул и очень тихо сказал: "Мне снова начали сниться кошмары". Такемичи повернулся, чтобы посмотреть на него, и его сердце болезненно сжалось в груди от того, каким маленьким казался Чифую. Иногда он забывал, насколько юн его друг. Забывал, насколько все молоды, хотя и сам чувствовал себя таким же юным, когда не должен был. Никто не чувствует себя взрослым, все чувствуют себя детьми. Такемичи не перестал чувствовать себя пятнадцатилетним, даже в двадцать шесть лет. Может быть, именно поэтому он так хорош в этом - или, может быть, его прошлое "я" действительно никогда не уходило, когда бы он ни возвращался. Может быть, ему и не нужно, потому что они всегда были одним и тем же человеком, и это все еще он. Это все еще он. Он стукнул коленом о колено Чифую. "Да?" Чифую стукнул его в ответ и соединил их лодыжки вместе, кивнув. Он выглядел каким-то несчастным. "У меня они появились после того, как папы не стало", - объяснил он, все так же подавленно. "Я просыпался с криком и не мог успокоиться часами. Я перерос это через пару месяцев, и думаю, что мои сны не были так плохи, потому что - я не знал как. Я не знал, как он умер, я просто знал, что он умер, и мой мозг заполнил пробелы и в конце концов исчерпал себя". Чифую дрожал, но Такемичи видел, что это было не из-за холода. "Сейчас хуже. Я думаю". "Они были у тебя все это время?" спросил Такемичи, слегка нахмурившись. Он не сердился, что Чифую ничего ему не сказал; просто от мысли, что его друг справлялся с этим в одиночку - когда он столько раз говорил Такемичи, что единственное, что он будет делать, чтобы быть уверенным, что с ним никогда не случится - у него во рту становилось кисло. Чифую отрицательно покачал головой. Живот Такемичи расслабился, но он по-прежнему сжимал руку Чифую. "Я думал, что вырос из этого", - вздохнув, сказал Чифую. "Потому что, блин, у меня уже много лет не было кошмаров. Да и сны мне почти не снились, только отдельные моменты. И я подумал, что, типа, я самый лучший врач для этой чертовой банды преступников. Я постоянно вижу всякую хрень. И если это ничего со мной не делает, то, наверное, просто потому, что больше не делает". Его губы дрожали, и он прикусил их. "Но..." "Но это происходило не каждый день", - закончил мысль Такемичи, - "когда ты видишь, как кто-то, кого ты любишь, умирает прямо у тебя на глазах". "Полагаю, потребовалось достаточно времени, чтобы это дошло до меня". Чифую самозабвенно хихикнул. "Я вижу их... каждую ночь, с самого Рождества. Обычно после них я снова могу заснуть, потому что они меня утомляют, но я все равно кричу. Господин Мураи, живущий по соседству, едва не вызвал полицию, он думал, что кто-то вломился в дом. И это не твоя вина, - внезапно добавил он, взглянув на Такемичи, а затем отвернулся, - потому что это мой мозг. Но - то, что случилось с тобой в церкви. Вся та кровь, и ты на земле". Он скривился. "Это было... не очень". Такемичи почувствовал себя дураком, не подумав об этом. Внезапно вспомнились слова Чифую, которые он кричала ему в ту ночь: Ты сделал достаточно, Такемичи! Ты, блядь, умрешь! Он чертов идиот. Конечно, конечно, именно об этом думал его друг. Конечно. Иногда он забывал, что, как бы он ни заботился о Чифую, Чифую заботился о нем так же сильно. Когда Чифую больно, Такемичи тоже больно, потому что капитаны и вице-капитаны убивают и умирают друг за друга. Из всех уроков, которые преподал ему Томан, именно этот он принял близко к сердцу. Их лодыжки все еще зацеплены одна за другую, поэтому придвинуться еще ближе и обхватить Чифую руками за плечи, прижавшись к нему, было легко. На глаза навернулись слезы, но это было не подходящее место для слез. Такемичи поймал себя на том, что не успел извиниться, и прикусил язык в тот момент, когда его рот уже начал произносить слова. Если с Мицуей трудно сказать "прости", то Чифую прибегает к более хитрой тактике, чтобы заставить Такемичи отучиться от этой привычки, словно он кот у которого проблемы с поведением. Если Такемичи нигде не видел распылителей воды, это не значит, что у Чифую их не было; он знал это по опыту. "Мне действительно чертовски жаль", - сказал Такемичи, уткнувшись лицом в плечо Чифую. "Это - не извинение, хотя я действительно должен тебе его сказать, за все, но это прости, потому что мне жаль, что тебе пришлось это пережить, хорошо? И что тебе пришлось столкнуться с этим, потому что это хреново, и ты не должен был этого делать". Он крепко сжал его руку, так что Чифую захрипел. "Это "прости" означает, что мне грустно, потому что тебе грустно. И еще", - Такемичи отстранился и стукнул по руке своего друга со всей силой, на какую только был способен. "Не бросай меня в этой чертовой темноте, партнер. Ты и не собирался спать из-за того, что разбудил бы нас? Я бы тогда тоже отмазался и проводил тебя до дома, идиот". " Верно подмечено", - мрачно сказал Чифую, потирая место, куда попал Такемичи. Это вызвало у него небольшой прилив самоудовлетворения, что Такемичи, который до встречи с этими людьми был тощим и слабым, как дерьмо, теперь был в состоянии ударить так сильно, что Чифую, состоящий из одних мускулов, почувствовал это. "Спорим, ты жалеешь, что рассказал им всю свою трагическую предысторию, и теперь больше не сможешь придумывать всякую ерунду о домашней жизни". "Эй, так нечестно". Такемичи надулся. "Так вот какое сочувствие я получаю за свою трагическую историю? Я думал, мы друзья". "Ты каждый раз повторяешь эту фразу", - сказал Чифую. "Эффект исчез несколько месяцев назад". Такемичи рассмеялся. В груди у него словно что-то перепуталось: легкость от того, что Чифую понемногу вылетел у него из головы, и в то же время все остальное так перепуталось, что становилось трудно дышать. Он не умел разбираться в чувствах, а сегодняшний день был сплошным эмоциональным потрясением: он был рад, что другие люди узнали о нем больше, чем прежде, и одновременно был напуган этим; он был счастлив, что у него есть такие замечательные друзья, и боялся, что обманул их, заставив думать, что он тот, ради кого стоит оставаться рядом; ему было больно, потому что Чифую было больно, и это было еще больнее, потому что Такемичи был сам виноват в том, что ему было больно. Баджи умер бы в любом случае, даже если бы Такемичи не вмешался, но даже зная об этом заранее, он не мог ничего с этим поделать. Он не изменил исход, хотя был единственным, кто мог это сделать, и теперь у него никогда не будет другого шанса. Он отцепил свою лодыжку от лодыжки Чифую и обхватил руками собственные ноги, став немного меньше. Он оперся подбородком на колени и старался смотреть прямо перед собой, просто чтобы не видеть слегка обеспокоенного взгляда, который, как он знает, на него бросят. Такемити говорит: "Мне жаль Баджи". Некоторое время было тихо. Снова каркнула ворона. "Это не было сочувствием, типа я сожалею, не так ли?" спросил Чифую. Такемити не ответил. Ему вдруг стало стыдно за то, что он все это затеял ради себя, хотя на самом деле это было не так. Он едва знал Баджи; у него не было возможности узнать его, как человека, больше, чем о концепции, о последствиях его смерти. Со своей стороны, Чифую знал его много лет. Он был влюблен в него. Насколько известно, Баджи тоже любил его. Такемичи не имел права печалиться о смерти Баджи, но он был обязан чувствовать себя виноватым. "Такемичи", - тихо сказал Чифую, не придвигаясь ближе. "Это была не твоя вина". " Нет, я виноват", - спокойно ответил Такемичи. Его собственный голос звучал напряженно, но было уже поздно и тихо, и все спали, так что его слова оставались приглушенными, не повышаясь в тоне. В воздухе чувствовалось напряжение, и ему не были нужны банальности Чифую, не нужны были заверения. Он не хотел чувствовать себя лучше, он хотел знать, как лучше. "Это должна быть моя вина. Я хочу, чтобы так и было. Я хочу, чтобы это была моя вина, чтобы я мог все исправить". Голос гулко отдавался в грудной клетке, все еще чувствительной после побоев, и все в нем болело. "Но я не могу. Я не могу это исправить, потому что у меня уже был один шанс, и я не смог ничего с ним сделать. Дело даже не в том, что я не воспользовался им, потому что я воспользовался, и у меня ничего не получилось". " Такемичи." Голос Чифую тоже напрягся. Он часто шумел, когда расстраивался, но сейчас он, кажется, так же, как и Такемичи, понимал, что это тот разговор, который они не хотят, чтобы кто-то еще подслушал. "Тут нечего исправлять, идиот". "Да, нет", - с горечью сказал Такемичи. Ему не нравилось, как эти слова легли на язык, но он знал, что это правда. Он плотнее обхватил себя руками, пытаясь спрятать лицо. "Потому что его больше нет, и я не смог его спасти. Если бы я мог вернуться назад, я бы сделал это снова. Я бы бросился на лезвие, если бы это означало, что тебе не придется - даже если бы это означало, что у меня не будет рядом того единственного человека, рядом с которым я когда-либо чувствовал себя в безопасности..." "Не смей", - оборвал его Чифую, срывая голос на полуслове. Это было настолько неожиданно, что Такемичи расслабился, широко раскрыв глаза, и заметил, что по лицу его друга текут слезы, а ведь он никогда раньше не видел, чтобы Чифую плакал. Он тихо плакал; Такемичи даже не заметил, когда он заплакал, хотя они сидят так близко, что он чувствует дыхание Чифую. "Не смей говорить ничего подобного. Если возвращение Баджи-сана означает потерю тебя, то я все равно потеряю того, кто мне дорог. Если его возвращение означает, что у меня не будет тебя, значит, у меня не будет тебя. "Лицо Чифую было наполовину жалобным, наполовину неверящим. "Как, блядь, ты можешь думать, что я этого хочу? " Такемичи не мог оторвать взгляд от Чифую. Он дрожал как лист, они оба, напряженные и раскачивающиеся под тяжестью этого разговора, костяшки пальцев Чифую побелели, когда он вцепился в рукав Такемичи, рука Такемичи дрожала, когда он вцепился в рукав в ответ. Они всегда так делали, - приглушенно заметил Такемичи, ощущая тепло кожи Чифую на фоне холода своей собственной. Всякий раз, когда казалось, что они вот-вот расстанутся, они крепче прижимались друг к другу. И он вдруг понял, что не найдет в Чифую того прощения, которое ищет. Он не найдет его, потому что оно у него уже есть. Чифую простил его в тот момент, когда это случилось; он даже не обиделся на него. Потому что прощение, само по себе, связано не с прошлым, а с будущим. Представьте, что вы просыпаетесь со вторым шансом: у вас звонит телефон, потому что вам звонит лучший друг, а рядом с вами на тесной кровати кто-то лежит. Внизу кто-то готовит завтрак в благодарность за то, что ты позволил ему остаться на ночь, и это семья. Если не оглядываться назад, будущее никогда не наступит. Вот только так всегда и бывает. Иногда Такемичи чувствовал себя главным героем "Рождественской песни", только призраки прошлого и настоящего ушли куда-то, а призрак будущего уцепился за его тень, как в том чертовом фильме про Питера Пэна, и не оставляет его в покое, что бы он ни делал. Единственное, что он может сделать, это исправить ситуацию. Но Такемичи - это просто Такемичи. Он просто парень, который все еще чувствует себя ребенком и изо всех сил старается быть героем. Он шагает вперед, как марионетка с обрезанными струнами, пока не ударяется лбом о плечо Чифую, чувствуя неимоверную усталость. На сегодня с эмоциями покончено. А может, и на весь месяц. Чифую слегка вздыхает, обхватывает Такемичи рукой и притягивает его к себе, чтобы обоим было удобнее. "Ну что, партнер, все прошло?" Его голос все еще немного дрожит, но в нем слышался намек на слабую улыбку. "Потому что если нет, то сейчас самое время. Начни год с чистого листа". Такемити пробормотал что-то неразборчивое даже для себя. Он чувствовал себя опустошенным, как будто его тело - это воздушный шар, из которого только что выпустили весь воздух. Пальцы Чифую рисовали узор на его руке - он знал, что так его друг успокаивает себя. Чифую тактилен, но только с избранными людьми; Такемичи жадно глотает случайные прикосновения, ведь он был лишен их долгие годы. Именно поэтому он всегда так крепко цеплялся за руку Наото, когда доходило до дела. "Мы должны вернуться в дом", - прошептал Такемичи. Его голос осип, хотя он ни разу не кричал. "Пару часов сна - это лучше, чем ничего, к тому же их недостаточно для того, чтобы приснились хоть какие-то сны. Это беспроигрышная ситуация". "Беспроигрышная ситуация, в которой мы оба превращаемся в зомби на весь день", - сказал Чифую. "Скоро начнет светать, а я слишком устал. Проще не спать, а потом проспать весь день дома". "Я останусь с тобой", - сказал ему Такемичи. Его язык казался слишком тяжелым, а в голосе явно слышалась какая-то невнятица, потому что он почувствовал, как Чифую разразился беззвучным смехом. "Я бы поверил тебе, если бы ты мог держать глаза открытыми более пяти секунд", - ответил он. Такемичи моргнул. Он даже не заметил, что они вообще были закрыты. "Это все из-за того, что ты такой теплый", - возразил он, прижимаясь ближе. Его голова по-прежнему лежала на плече Чифую, как на хорошо протоптанной дорожке. "Ты как печка". "Нет, не печка, просто у тебя плохое кровообращение", - возразил Чифую. Он старался притвориться, что не прислоняется щекой к макушке Такемичи, но все-таки прислонился, и Такемичи почувствовал, что внутри его грудной клетки взошло тысяча маленьких солнышек счастья. "И еще кое-что." голос Чифую звучал немного озадаченно. "Какого черта ты чувствуешь себя в безопасности со мной?" Такемичи дразняще пнул его по лодыжке. "Эй, это твоя вина. Ведь именно ты прикрываешь меня, когда я в смертельной опасности". "Моя ошибка", - мрачно ответил Чифую. " Эй", - сказал Такемичи после нескольких минут тишины. В какой-то момент он обхватил Чифую за талию, отчего его друг стал ворчать, что он "как проклятый коала", но при этом выглядел тихо довольным. "В следующий раз, когда тебе приснится кошмар, позвони мне. Я знаю, что твоя мама обычно работает по ночам, и мне не нравится мысль о том, что ты проснешься в одиночестве и будешь успокаивать себя сам". Чифую поерзал, но не смог отодвинуться. Со стороны Такэмити это был очень продуманный, и расчетливый ход. Даже почти засыпая, он умел общаться с людьми. "Умх," - сказал Чифую, но не ответил. "Кстати, я не спрашиваю", - добавил Такемичи. "Это приказ твоего капитана". Он чувствовал взгляд Чифую, хотя и не видел его. "Я доложу о тебе Майки за превышение полномочий". "Майки", - повторил Такемичи, - "за превышение полномочий". "Я сообщу о тебе Дракену за злоупотребление властью", - уточнил Чифую. Такемичи не смог сдержать взрыв хихиканья, который вырвался из его уст, и Чифую, похоже, тоже с трудом сдерживал смех. Было трудно поверить, что еще пятнадцать минут назад они оба были на грани эмоционального срыва, но когда ты не один, легко прийти в себя. К тому же они партнеры, а это значит, что куда пойдет один, туда пойдет и другой. Вещи ломаются, иногда их восстанавливают, и в большинстве случаев вы понимаете, что независимо от того, что повреждено, жизнь перестраивается, чтобы компенсировать вашу потерю, иногда так, как вы и не ожидали. Жизнь - забавная штука. Она подкрадывается незаметно. "Я позвоню тебе", - в конце концов ответил Чифую. Он все еще звучал грустно, но это была грусть, у которой есть конец. "Когда это случится. Даже если будет очень поздно?" "Особенно тогда", - сказал Такемичи. "Хорошо." Он почти решил, что разговор окончен, и уже почти задремал, когда Чифую спросил: "Эй, Такемичи. Когда ты путешествуешь во времени, на что это похоже?". И Такемичи, полусонный и чувствующий себя в полной, абсолютной безопасности, пытается рассказать ему о том, как это, оказаться за пределами жизни. Между держанием Наото за руку и движением вперед или назад есть промежуток времени, в котором Такемичи не существовал; как бы он ни хотел сказать, что это мгновенно, такого не бывает. И в нем Такемичи - не что иное, как воспоминания. Он не хранит ничего, кроме них. Вначале это было самым страшным. Теперь, когда Такемичи создал несколько более удачных воспоминаний, он понял, что не так уж сильно боится этого. Мы не растем абсолютно, хронологически, сказала однажды Анаис Нин в своих дневниках. Мы растем иногда в одном измерении, но не в другом; неравномерно. Мы растем частично. Мы относительны. В одной сфере мы зрелые, в другой - маленькие. Прошлое, настоящее и будущее смешиваются и тянут нас назад, вперед или фиксируют в настоящем. "Я люблю всех вас, ребята", - сказал Такемичи, когда закончил говорить. Во рту у него пересохло. Он повторил это снова, наполовину вздрогнув, настолько тихо, насколько это вообще возможно, подняв голову, чтобы посмотреть на своего друга и убедиться, что он все понял. "Я так вас люблю. "Слезы застлали ему глаза, зрение помутнело, но Чифую снова прижал его голову к своему плечу, так что он почти ничего не видел. Это только усилило его плач. "Все вы, вы удивительные. Я не заслуживаю никого из вас". "Мы должны организовать кикстартер, чтобы убрать это проклятое слово из твоего лексикона", - сказал Чифую, с нежностью в голосе, пытаясь заставить Такемичи перестать плакать, чтобы не разбудить весь район. "А когда речь шла о заслуженности? У тебя есть мы, придурок. Все начинается и заканчивается на этом". Наступила минута выжидательного молчания. Затем Такемичи слегка фыркнул и сказал: "И я подписался на это". Чифую крепко сжал его в ответ. "Мы оба". На горизонте едва наметилась светло-серая дымка; рассвет наступит совсем скоро. Позади них, в доме, послышалось движение - кто-то встал и расхаживал, ступая босыми ногами по половицам. Кто-то еще спал. Кому-то снился сон. Ох, подумал Такемити. Я бы узнал наших где угодно. Он осознал, что действительно задремал, только когда почувствовал, что его шевелят, а когда заметил, мысль о том, чтобы открыть глаза, показалась ему непосильной задачей. Поэтому он позволил взять себя в неуклюжие, но добрые руки, а потом он лежал на боку где-то в темноте, наполненной звуками дыхания, и что-то теплое подкатилось и прижалось к спине Такемичи. Но к тому времени он уже почти ничего не замечал. Чифую был прав, и Такемичи проснулся примерно через час и сорок минут, чувствуя себя полным дерьмом. Очевидно, годы учебы в колледже ничему его не научили. Он моргнул, глядя в потолок, удивляясь, почему ему так тепло, вспомнив, что у него украли одеяло, прежде чем он смог заснуть, но потом он заметил, что у этого похитителя одеяла большинство конечностей обвилось вокруг тела Такемичи, как у очень симпатичного осьминога. В утреннем свете Майки напоминал нечто прямо из сказки. Раздался резкий кашель, и Такемичи приподнял голову, чтобы посмотреть на Мицую, у которого на спине примостился полусонный Хаккай, возящийся с рисоваркой, и проворчал что-то похожее на "Ты, блядь, совсем охренел", что с его стороны было полным лицемерием. Мицуя не позволял никому другому так близко подходить к нему, пока он готовил еду. Глаза Такемичи опухли и покраснели, поэтому он снова закрыл их. Он дремал неопределенное количество времени, пока не почувствовал, как что-то сильно ткнуло его в руку и заставило снова прийти в себя. Сначала ему показалось, что он смотрит на облако, но потом он понял, что это всего лишь Злюка, хмуро смотрящий на него, чтобы убедиться, что Такемичи действительно проснулся и не попытается снова заснуть. "Отойди от Майки", - сказал Дракен. Он сидел на полу с миской хлопьев на коленях. "Возьми и одеяло. Если ему холодно, он просыпается, как правило". Такемичи так и сделал, протирая глаза и слепо принимая миску с едой, которую ему протянули, когда он проходил через комнату и усаживался рядом с Дракеном. Однако он сохранил между ними определенное расстояние, потому что, если он подойдет слишком близко, его голова просто упадет, чтобы прислониться к нему, а это будет то же самое, что вообще не вставать. "Спасибо за еду", - пробормотал он. От тамаго-гохана у него в животе потеплело. Все вокруг были сонные, а утро уже много лет не было таким причудливо комфортным. Как только он поймал взгляд Чифую, он понял, что его друг не сомкнул глаз. Мицуя - единственный человек, который, кажется, заметил это, наблюдал за ним слегка суженными глазами, пока Чифую тихо болтает с Злюкой за завтраком, и Такемичи был уверен, что скоро он будет не единственным, кто знает о кошмарах. Это хорошо. Чем больше людей, тем лучше. Это то, чему ему потребовались годы, чтобы научиться. Предсказуемо, Майки проснулся последним из них. Дракен и Улыбашка силой оттащили его от подушки, а он все время брыкался и протестовал, как маленький ребенок, и перестал шуметь только тогда, когда Дракен бесцеремонно свалил его на пол рядом с Такемичи. Он протянул Майки тарелку с яичницей, которую тот любил, и получил в ответ сонную ухмылку. Это был отличный способ начать его день. Когда Мицуя начал угрожать, что выгонит их, так как его мать и сестры скоро вернутся домой, Такемичи был все еще настолько бессвязен, что никто не доверил ему самостоятельно идти домой. Они не допытывались, почему он выглядел так, будто почти не спал, и он наслаждался этой передышкой, покуда она длилась. Это не будет вечно; он любил своих друзей, но все они - пытливые маленькие засранцы. Он уже чувствовал, как Хина пристально смотрела ему в затылок, когда он пытался надеть ботинки, и знал, что его ждет адская расплата. К счастью, этот удар в большей степени падет на Чифую, чем на него, так что все будет не так уж плохо. "Я провожу тебя домой, Такемичи", - сказал Майки. На нем была все та же помятая юката, в которой он спал, но теперь, когда Эмма уложила его волосы, он выглядел очень мило. Еда подняла ему настроение, как ничто другое. Такемити приветливо улыбнулся . " Было бы здорово." После того, как они помогли Мицуе привести кухню и гостиную в приличный вид, они все небольшими группами покинули дом. Хина запланировала ранний поздний завтрак с Эммой и Юзухой, так как они были настроены на более жирную пищу, и она обняла его, прежде чем выйти за дверь, подпрыгивая, как она обычно делала, когда была особенно довольна. Улыбашка ответил на очень громкий, звонок одной из их мам и криво усмехнулся, когда ему напомнили, что он должен был помочь им открыть утром магазин. Они с Злюкой ушли по отдельности, так как Злюка решил, что Хаккай не должен в одиночку гулять по территории, которая раньше была территорией Черного Дракона, так скоро после Рождества. Драккен - единственный, кто пошёл один, но это было вполне объяснимо. Он действительно не любил утро и не говорил ничего более чем односложные ответы после того, что он сказал о Майки. Он взял мотоцикл Майки, чтобы вернуться в Сибую, так как Майки пойдет с Такемичи. До дома Такемичи было не так уж и далеко; может быть, пятнадцать минут ходьбы, не больше. После пробуждения это расстояние казалось слишком далеким, а утренний воздух был настолько хрустящим, что разъедал кожу, но он не думал, что когда рядом с ним идет Майки, что-то может быть сложным. Первый день года очень тихий. Он всегда так считал, с самого детства. Как будто все боятся шуметь, чтобы новый год не услышал их и не решил начать свои дела слишком рано. Теперь он знал, что это потому, что большинство людей проводили его, отсыпаясь от похмелья, но эти ребяческие мысли, как только ты их придумаешь, никогда не исчезнут. Он посмотрел вниз, где его пальцы переплелись с пальцами Майки, и в груди у него появилось приятное ощущение. Как и всегда, Майки продолжал украдкой поглядывать на Такемичи, когда думал, что тот не заметит, как бы убеждаясь, что он все еще рядом. Когда-то это действие заставляло его грустить, но теперь, когда он узнал его лучше, это просто дало ему ощущение заботы. Я люблю тебя. Они с Майки не произносили эти слова. Возможно, они были слишком молоды, чтобы понять, как правильно любить друг друга. Это как Маленький принц и его Роза. Такемичи придерживал язык, понимая, что лучше не разрушать то, что у них есть, просто потому, что они были недостаточно взрослыми, чтобы понять, как этого не делать. (В конце концов, он был далеко не первым из них, кто сказал это. И только спустя годы, хотя для Такемичи они едва ли будут месяцами. Им будет семнадцать. И тогда рука, за которую он возьмется, чтобы вернуться, не будет рукой Наото. Я знаю, чего ты хотел, - скажет Такемичи Майки. Само видение этого смутно: они двое по разные стороны чего-то в самый первый раз, Такемичи чувствует грусть, которую не может назвать, а Майки выглядит так, словно у него под кожей ничего нет. Словно сердце, которое он когда-то смог вырастить, или тот, кто им был, больше не бьется. Это будет полуправда. Я знаю, чего ты хотел, - повторит Такемичи. Ты хотел, чтобы кто-то спас тебя. Глаза Майки всегда были бескрайними. Я хотел, чтобы кто-то любил меня. Это то же самое. Это то же самое. Это так далеко впереди, что, возможно, никогда не случится). Они шли всю дорогу в комфортном молчании, тихонько соревнуясь в совпадении шагов друг друга на тротуаре. Это казалось глупым и легким, и несмотря на усталость, Такемичи не хотел ничего другого. "Ты зайдешь?" спросил Такемичи, когда они остановились перед его домом. Майки бросил взгляд на дверь, словно обидевшись, и он не был уверен, то ли это из-за того, что Такемичи вчера вечером рассказал, то ли просто потому, что они пришли слишком рано. "Неа." Майки зевнул, вытянув руки над головой. "Дедушка и так не в духе, поскольку никто из нас не встретил Новый год с ним, а так как я живу с ним под одной крышей, то не хочу его злить". "Больше, чем уже злишь?" "Больше, чем уже злю". Его улыбка была теплая. "Ты стал дерзким, Такемичи". "Учусь у лучших", - сострил Такемичи, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать Майки в щеку. Это всегда заставляло его так волноваться. Великолепно. Майки предсказуемо покраснел, прикрывая рукой место, где Такемичи коснулся его лица. А после широко раскинув руки, накинулся на Такемичи, прежде чем тот успел сделать то же самое, но Такемичи все равно удержал его. Они так и остались, Такемичи зарылся головой в волосы Майки, а Майки прижался лицом к его шее. Он не был уверен, сколько времени прошло, пока не почувствовал, что Майки сдвинулся и что-то пробормотал ему на ухо. Такемичи слегка отстранился и кивнул в знак молчаливой просьбы повторить. Майки вздохнул. "Иногда у меня не выдерживает сердце", - сказал он. Первое, что подумал Такемичи: "О, так у тебя появилось одно? Вслух он лишь слегка наклонил голову и спросил: "Что ты имеешь в виду, Майки-кун?". Майки очень долго не отвечал. Тогда он взял его за руку, потащил к подъезду дома и, стоя на ступеньку ниже Такемичи на маленькой лестнице, встал на носочки и поцеловал кончик носа Такемичи. "Ты - это она, ты знаешь", - мягко сказал Майки. "Ты - причина". Это заставилоТакемичи почувствовать, что он наполнен светом. Настолько, что он не заметил, что Майки не ответил на вопрос, и к тому времени, когда он добрался до дома, после нескольких раундов ленивых поцелуев и полусерьезных прощаний, он забыл, что вообще задавал его. На стационарном телефоне есть голосовая почта, причем она настолько старомодна, насколько Такемичи вообще мог себе представить. Усталыми глазами он несколько секунд наблюдал за миганием маленького красного огонька на столе, затем взял трубку и набрал номер, чтобы прослушать его. Короткое сообщение. Всего пять слов: Привет, Таке-чан. С Новым годом. Как странно. Он не получал от Каку-тяна никаких вестей уже много лет. Может, ему стоит перезвонить? Кто знает? Они могли бы как-нибудь встретиться; ему было интересно, чем занимался его друг. Когда они виделись в последний раз, Такемичи было восемь лет, а Каку-чан- короткий, но яркий всплеск в одиночестве его детства. Разделяли их только обстоятельства - Каку-тян уехал очень внезапно, даже не попрощавшись, а Такемичи так и не выяснил, что именно произошло. Соседи любили посплетничать, но доверять слухам нельзя. Он сможет спросить, когда позвонит.       Может быть, позже. А пока он добредет до своей спальни, уляжется поверх одеяла и не сдвинется с места до позднего вечера.