like fathers, like daughters

      Сережа очень давно не видел Его. Вспоминал, думал о Нем, пытался выяснить, есть ли возможность вернуть Его и обуздать. Он, вроде как, исчез — Его разорвали, выпотрошили прямо на Сережиных глазах…       И все же жило глубоко-глубоко ощущение, будто бы Он все еще существует где-то в одном мире с Разумовским. Может быть даже ближе, чем самому Сереже кажется.       Разум отвлекся от мыслей, когда Варя потянула ручку к поильнику, принесенному Олегом. Сережа благодарно улыбнулся Волкову. Варя приболела после празднования нового года — простыла. Для Сережи и Олега это была первая Варина болезнь, и они сами были на нервах пару дней, пока не приноровились о ней заботиться. У Разумовского взыграла бессонница — пока Олег спал, он укачивал Варю и ночевал с ней на диване, чтобы она спала, не просыпаясь посреди ночи. Сейчас девочка удобно устроилась у него на руках и пила молоко с медом. Олег домывал посуду на кухне, свет в квартире был приглушен, Жужа сопела на лежанке, а Варя причмокивала молоком, сонно моргая под Сережино тихое пение. Она была завернута в мягкий плед, на груди — грелка. Сережа смотрел на неё с нежностью, улавливая характерный запах «Звездочки», смешавшийся с персиковым запахом детского шампуня, и, если честно, впервые за несколько дней безумно хотел спать.        — «… Как много лайков у нас с тобой…» — тихонько мурчит Сережа, когда Олег подходит к нему вновь и мягко поглаживает по голове. Варя уже допила молоко и лежала, притихнув. Разум был уверен, что ей стало полегче, и она вот-вот должна была заснуть.        — Сере-ежа, иде-ем спа-ать, — продолжая мотив песни, напевает Олег, чтобы не разбудить дочку.        — Олег, мне завтра не ра-ано… вставать, — ответил Сережа.        — Неправда, тебе завтра-а писать… твой код… — Олег потянулся руками к дочери, и Сережа не стал ему сопротивляться. — Иди спа-ать, моя любовь.       Сережа совсем тихо похихикал и начал красться к кровати, чтобы не дай бог паркет не скрипнул. Как только голова коснулась подушки — тут же вырубился, погрузившись в глубокий сон. В животе всю ночь что-то ворочалось огненным клубком. Не обжигая, но грея, периодически будоража кровь. Под веками все светилось золотым ровным светом, мурлыкала на задворках сознания песня из «Хоббита», смешанная со смехом дочки и комментариями Олега по поводу его абсолютной любви к эстетике фильма. Мелькали картинки всех ночей, проведенных с Варей и её бессонницей. Сережа чувствовал острую необходимость защищать её, особенно, когда она спала — сам не понаслышке знал, что такое кошмары; что значит просыпаться в одиночестве, когда рядом никого нет; что значит чувствовать иррациональный страх и отчаяние, потому что даже твой внутренний мир вдруг встал против тебя.       Он открывает глаза, когда на улице уже совсем светло и белые хлопья снега медленно опускаются к земле. У Сережи в голове вата — теплое одеяло и мягчайшая в мире подушка не обеспечивают быстроту мыслительного процесса; приходится несколько секунд поморгать, чтобы до него наконец дошло, что он только что проснулся.       Место на кровати рядом было все еще теплым. Наверное, Олегу ночью тоже не спалось, вот и проснулся так поздно. Обычно он подрывался часов в семь утра, ближе к девяти готовил завтрак на всю семью… А сейчас — встал вместе с Сережей практически. В ванной слышался плеск воды и тихий детский смех, Олег вновь учил Варю чистить зубки. Вздохнув облегченно, Сережа перевернулся на спину и уставился в белоснежный потолок.        — Сережа-а! — спустя пару минут, когда он уже успел немного задремать, послышался восторженный детский возглас — Сережа сел на кровати, приготовившись ловить ребенка. Варя вбежала в спальню, но споткнулась о ковер, и…        — Оп! — Разум, чья защитная реакция обычно замереть на месте, словно статуя, подорвался с кровати и уже в следующий момент удержал почти упавшую лбом вперед Варю. — Осторожнее.       Сережа не чувствовал рук, не чувствовал ног, да и вообще тела в целом. Точнее, чувствовал, но управлять не мог — мышцы на лице растягиваются в улыбке, руки крепко удерживают Варю, он сидит на коленях и те немного саднят от резкого прыжка; он не может ничем пошевелить. Варя смотрит на отца большими, полными слез глазами и молчит.        — Все хорошо? — спрашивает _не_ Сережа.       Вместо ответа Варя с медленно нарастающей громкостью принимается рыдать. _Не_ Сережа без заминки, без толики паники, поднимает её на руки, качает, успокаивает. У _не_ Сережи короткие черные ногти-коготки, глаза — чистый мед с миндалем, а бедра под пижамными штанами и местечки за ушами покрыты черным пухом. Варя, плача навзрыд, ничего не замечает.        — Тише, птенчик мой, — рокочет-муркает Птиц с такой нежностью, трепетом, что понятно — он наконец-таки дорвался до чего-то очень желанного. — Ты такая хорошая девочка, всё в порядке, все хорошо. Я успел, ты не ударилась. Испугалась наверное, да?       Варя кивает быстро-быстро и утыкается лицом в изгиб его шеи. У Сережи сердце не бьется, внутри — то ли ужас, то ли парализующее удивление. А где Олег?       Послышались быстрые шаги по коридору. Волков оказался в дверях, с мокрыми волосами и удивленным взглядом. Птиц повернулся на него, слегка хмурясь. У Олега вздох не прошел в легкие, кажется. Он замер на пороге — Птиц прижал плачущую Варю к себе и погладил по головке. Смерил Олега злым взглядом желтых глаз: «Не забирай!»       Гладит по волосам, хлопает по спинке заботливо — Олег с опаской рассматривает когти на его руках и представить себе не может, с чем сейчас справляется Сережа, запертый в одном теле с Ним.       Птиц молча усаживается на кровати, ногами начинает творить какие-то выкрутасы — Олег и шага не делает к нему, наблюдая внимательно, пытаясь унять тревогу из-за громкого плача дочери. Птица делает гнездо из подушек, заботливо располагает Варю в самом центре — мягком, окруженном двумя пуховыми одеялами. «Как утроба…» — почему-то думается Олегу. Внутри скребется беспокойство и странное сочувствие.       Птиц ведь его всегда искренне ненавидел, Птиц ревновал Сережу к нему, Птиц, в конце-концов, считал его чудовищной обузой для Сережи, слабостью. Но сейчас он был больше похож на того, кто встретился с действительно любимым ребенком после долгой разлуки и, как бы Олег ни был противен самому Птицу, для Вари он был родным — и приходилось с этим мириться.       «Дорвался, » — со вздохом думает Сережа, лишь имея возможность наблюдать за происходящим. Вздох выходит его собственный — Птица дает немного пространства в теле. Ровно столько, чтобы было комфортно, но контроля по-прежнему не было.        — Тише-тише, вороненок, — рокочет. Щекочет Варю перьями, появляющимися на обратной стороне ладони. Вырывает одно — самое большое, черное, как смоль, — тихо шипя, и прячет ей за ухо. Девочка вдруг замирает, шмыгая носом, и достает перо, на свету переливающееся темно-синим. Птиц смотрит умиленно и гордо, обнимает Варю одной рукой крепко-крепко. Она обнимает его в ответ, окончательно успокаиваясь, по-детски благодарно трется носиком о его нос, не замечая изменения цвета глаз. Птица на секунду замирает, но, придя в себя, отвечает ей тем же.        — Будь осторожней в следующий раз, — тепло улыбается напоследок. И возвращает контроль Сереже — глаза приобретают былой голубой цвет, втягиваются перья, уходит былая уверенность.       Сережа чувствует легкость во всем теле, будто очень-очень хорошо выспался и уже выпил кофе. Уверенность, полная сосредоточенность, готовность работать. Только голод немного беспокоил. А перо в руках у Вари так и осталось.       Сережа почувствовал острую боль на тыльной стороне ладони и взглянул туда — это была кровоточащая круглая ранка. «Перо!» — понял он. Значит, ему не привиделось.       Сережа посмотрел на Олега совсем уж испуганно, с мольбой в глазах. Волков собрал все свои моральные силы, оставшиеся после этой сцены, и сказал:        — Варенька, — нежно позвал он. — Иди пока включи свет на кухне.        — А Жужу можно открыть? — Варя шмыгает носом, но лишь от болезни.        — Можно, — улыбаясь, кивает Олег. И Варя, немного повозившись, спрыгивает с кровати и убегает, тихо хихикая. В коридоре слышен топот, а потом — восторженный лай Жужи.       Сережа сидит маленький и растерянный на огромной кровати. Смотрит на Олега так, будто готовится получить удар, и Волков как можно скорее показывает, что ничего такого не будет: садится рядом, придвигает Сережу к себе поближе, молча его обнимает, крепко-крепко, чтобы у того сомнений никаких больше не возникало.        — Сереженька, — шепчет. — Давай ты отдохнешь пару дней? Ну его, этот код, ты ослабел физически, ты устал…        — Я понятия не имею, чего Он хочет, — лепечет Сережа, перебивая. Олег затихает. Глаза у Разума бегают туда-сюда. — Он не хочет нас запугать. Если бы хотел, то сегодня все кончилось бы… плачевнее.       Олег многозначительно молчит, разделяя Сережино волнение.        — Тебе нужна помощь?        — Приглядывай за Варей, если я рядом с ней, — грустно вздыхает Сережа. — Он пришел к ней. Не ко мне.       «Правильно делаешь выводы» — говорит голос внутри, и тут же пропадает.

***

       — Папа Сережа, — Варя дергает его за низ футболки. Сережа приподнимает голову со стола и уставше ей улыбается.        — Да, Варежка?        — Ты хочешь спать, — говорит она с сочувствием.        — Уф, — Разум кивает понимающе. Разгибается из позы креветки, хрустит позвоночником. — Скоро пойду, не переживай.        — Пойдем, я уложу тебя спать! — вдруг воодушевилась Варя.        — Бу-усинка, — умиленно протянул Сережа, но Варя его потянула за руку прочь из серверной. Он покорно встал и побрел за ней, на ходу протирая глаза. Олег проводил их удивленным взглядом до спальни.        — Ложись! — бодро сказала девочка. Сережа плюхнулся спиной на кровать и заулыбалась.       Варя, пыхтя, укрыла его одеялом. Толкнула набок — он подыграл, перевернулся. Варя подлезла к нему, вытащила руки из-под одеяла и принялась разглядывать его ладони. Она так делала с Олегом, когда они ужинали недавно. Перелезла к нему на колени, взяла нож у него из руки и положила на край тарелки. Раскрыла ладонь, принялась разглядывать, ощупывать, смотреть, как сгибаются и разгибаются пальцы. У Сережи она пока так не разглядывала. Пальцы тонкие и длинные, кожа бледная — видно венки; костяшки выпирают, а если согнуть четвертый палец и мизинец на правой руке одновременно, то можно услышать хруст. С обратной стороны ладони у Разума пластырь, закрывающий круглую ранку. Варя отпустила Сережины ладони и погладила его по плечу.        — Я не знаю песен, — с сожалением сказала она. — Но-о, я могу погладить тебя по голове!        — Буду благодарен, — кивнул Сережа. Глаза у него уже начали слипаться.       Варя выключила свет и легла в изголовье кровати. Такая маленькая, что спокойно уместилась на подушке Олега. Запустила ручонки в Сережины рыжие волосы — очень нежно, осторожно, как маленькие дети обычно не делают. Сережа глубоко вздохнул и начал потихоньку отключаться, пока дочка гладила его по голове.        — Спишь? — через пару минут спросила Варя. Разум решил притвориться спящим, чтобы посмотреть, что будет… Девочка для верности присела и посмотрела на его лицо, даже погладила по плечу, а потом легла обратно и принялась напевать разные мотивы тех песен, которые слышала от Сережи и Олега. Получалось у неё немного в нос, но для Разумовского это не имело значения.       Пела Варя совсем недолго, а для Сережи показалось, будто вечность. Девочка вдруг поцеловала его в макушку и погладила по немного колючей щеке, тихо хихикая.        — Спокойной ночи, — сказала, подражая Сереже и Олегу, которые обычно укладывали спать её. Сережа понял, что уже пару минут не владеет своим телом, но не паникует — все равно сейчас отключится.       И он засыпает, счастливый.       Варя убегает к Олегу, ужинать — они болтают о предстоящем походе в школу и о том, что надо бы Сережу вывезти на природу в ближайшее время, чтобы ему стало чуточку легче. Потом приходится делать все вечерние процедуры, которые так Варе не нравятся: полоскать горло, делать ингаляции и промывать нос (особенно неприятно), да еще и капать в него капли. Под конец всего процесса девочка просто отрубилась, пока он мерил ей температуру. Пришлось самому переодевать её в пижаму и, из-за высокой температуры, укладывать спать рядом с собой и Сережей. Варя совсем маленькая и места почти не занимает, пусть и пинается ночью или протискивается под самый бок, греясь, дыша в ребра. По сравнению с Олегом Варечка совсем малютка, так что ему приходится быть особенно аккуратным.       Варя просыпается буквально на минуту, когда Олег заходит в её комнату с ней на руках, чтобы взять любимую игрушку и детское одеялко. Хныкает, думая, что папа оставит её спать в своей комнате, но Волков принимается её укачивать и тихо объяснять, что он ни за что её не оставит. Заворачивает в мягкое одеяло — и Варя, успокоенная, вновь засыпает, обнимая маленькую плюшевую акулу.       Олег появляется в спальне, когда Сережа спит уже несколько часов, положив ладошки под голову. Вытянулся шнурочком, укрылся одеялом и отрубился, видимо. А подушка Олега помята — это Варя любит на ней устроиться, когда они днем вместе с Сережей решают поспать пару часиков.       Волков включает одну лампочку у кровати, трогает Сережу за плечо — тот находится в полусне, но, видимо, чисто на инстинктах, приобретенных за месяц родительства, дергается и жмурится от яркого света. Переворачивается на спину, замечая Варю у Олега на руках, и откидывает одеяло. Девочка очень забавно тыкается носиком ему под ребра.       Олег придвигается к Сереже, они быстро целуют друг друга в носы и улыбаются уставше. С удовольствием целуют Варю в щеки, группируясь вокруг неё, сцепив руки где-то в районе её животика — она накрывает их руки своей маленькой, засыпая окончательно.       Посреди ночи Олег просыпается снова и ворочается, но не очень активно. Пытается нащупать ребенка между собой и Сережей, и вдруг в полной тишине различает шепот:        — Варечка, девочка, умничка… Ты вырастешь замечательной, чудесной и умной… Ты…        — Эй! — Олег быстро переворачивается на другой бок и возмущенно шепчет: — Оставь нас в покое! Ты её разбудишь!       Птица смотрит своими желтыми, светящимися в темноте глазищами. У Него на лице все еще нежная улыбка, адресованная Варе, лежащей под боком. Короткая шевелюра Сережи, судя по тому, как Он придерживал челку рукой, совсем Ему не нравилась, а Олег в кровати — тем более, но, видимо, все минусы Сережиной нынешней жизни перекрывались наличием Вари.        — Замолчи, а то сам её разбудишь, — совсем тихо прошипел Птиц. Варя, свернувшаяся клубочком рядом с Ним, сунула большой палец себе в рот и самозабвенно спала глубоким сном. Птиц, со своими когтями и весь в черных перьях, угрожающе хмурясь Олегу, гладил Варю по спине.        — Оставь Сережу в покое, — уже тише заговорил Олег. — Ему надо поспать. Зачем ты пришел?        — Я не на долго. Я просто… хотел её понянчить.        — И с чего бы, — еще сильнее разозлился Олег.        — Я всегда хотел для Сережи хорошей жизни. Поэтому я заставлял его бороться, — Птиц с умилениям посмотрел, как Варя причмокнула во сне. — У Вари хорошая жизнь, хотя мир вокруг все еще жесток. И, оказывается, не обязательно было…       Он не договаривает. Лежит, смотря на спящую Варю, и у него в глазах отражается внутренний Сережин надлом. Он дарит то спокойствие, которое никогда не мог подарить Сереже из-за испуга их обоих. Птица оборонялся жестокостью, Сереже приходилось обороняться от Птицы — они делали друг другу больно постоянно. Никак не могли сойтись на том, в чем найти спокойствие: в жестокости к окружающему миру, или в нежности к внутреннему.       Птица — не просто надлом. Хуже. Жестокость к себе, которой нужно было смягчиться; рана, которую нужно было обработать зеленкой; ненависть, которой нужен был повод остыть. Все это не было сделано вовремя, так что Птица останется, скорее всего, навсегда.       У Сережи детство ушло еще лет в десять, если не раньше; у него никогда не было шанса пережить спокойное, счастливое взросление в любви и заботе, хотя почти всю жизнь надежда на это теплилась у него в сердце. Наверное, она умерла вместе с пятью выстрелами, а то и раньше. Шанса на возвращение у неё не было, он сам давно это понял и принял — а Олег наивно подумал, что просто смог её возместить. Он не мог возместить то, запроса на что уже давно не было. Он не мог истребить Птицу. Птица — единственное напоминание об уже умершем надломе, который не будет исправлен. Для Сережи он слишком важен, чтобы быть забытым. Его надо просто утешать, чтобы не так сильно болел.       Птица расстроен, но безмятежен — лежит, смотрит на Варю задумчиво. Потом на Олега. Касается головой подушки — девочка прижимается спинкой к его груди и упирается, во сне пинаясь ножками. Птиц прикрывает глаза, улыбается и целует её в макушку, отдавая контроль спящему Сереже. Мышцы на лице расслабляются, перья постепенно исчезают, будто втягиваясь под кожу. Олег вздыхает глубоко, чтобы успокоиться. Дочь спит крепко, Сережа — еле-еле слышно посапывает и обнимает её одной рукой. Волков заботливо гладит спящих по голове и придвигается к ним ближе, чтобы укутать в одеяло и лечь рядом.       Пусть прошлое не будет забыто в этой семье. Надлом в лице Птицы должен иметь право наблюдать за созданием того счастья для Вари, которого у него так и не получилось вовремя создать для себя.