Неправильно

Зеницу трет лицо руками в попытке избавиться от апатии. Впрочем, для начала ему требовалось хотя бы перестать прокручивать в голове последние события — это могло бы существенно облегчить ему жизнь. Он не то, чтобы потерян и смущен, скорее, просто находится в растерянности и не знает, как теперь реагировать на аники. Старается не смотреть на него и на грубое поведение не обращать внимание. Мысли дурацкие отгоняет, сам делает вид, будто прошлой ночью ничего не было. Правда, из ряда вон плохо. Когда Кайгаку не видит, Зеницу все равно смотрит: внимательно, долго, представляет всякое. Задумывается. Поступки аники непонятны. Это не банальное «дать подзатыльник» или «ткнуть лицом в миску супа». Это… это куда глубже и серьезнее, это игра не по правилам. С чего бы Кайгаку заниматься такими глупостями? Стонать его имя? Имя человека, которого на дух не переносит? Разве самому от этого не противно? Разве аники, прежний аники, готовый убить Зеницу за случайный взгляд, мог сделать нечто подобное? Что изменилось в их отношениях и заставило поступить его вот так? И почему Кайгаку ведет себя так, словно Зеницу это все привиделось ночью? Ведомый этими мыслями, пялится на аники Зеницу уже в открытую, словно пытаясь в его резких жестах и недовольном лице найти ответы на все свои вопросы. — Хватит пялиться, сопляк, — пойманный с поличным, он поджимает губы, но взгляд уже не отводит. Почему-то дерзость старшего брата вызывает в нем уверенность. Словно все действительно как раньше. — В твоих же интересах сесть и пожрать сейчас, чем ходить голодным. Но еда в горло не лезла. Зеницу лениво ковырялся ложкой в тарелке, мысленно находясь где-то совершенно в другом месте. Разговоры дедушки и Кайгаку проходили мимо ушей, но изучающий взгляд все еще был направлен на беспечного аники. Зеницу все пытался найти что-то, что могло бы выдать Кайгаку с головой, но тот словно вообще ничего не делал вчера. То есть, он, конечно, и не должен орать о том, как ахуенно подрочил сегодня ночью, но и вести себя как обычно после того, как выстанывал имя Зеницу так, словно представлял его в самых развратных фантазиях? Поразительная выдержка, не иначе. И ведь теперь ужасно хотелось получить еще. Услышать снова, может, даже увидеть и прочувствовать. Зеницу словно дали конфету, а потом сразу же забрали. Он ощущал себя голодным и неудовлетворенным, и, смотря на аники, представлял себе то, о чем приличные люди за столом не думают. Впрочем, приличные люди и не дрочат тайно на своих старших братьев, так что нечего тут оправдываться. Зеницу прикусывает кончик вилки, испытывающее смотря на не обращающего ни на что внимания Кайгаку. Интересно, собирается ли он и сегодня заниматься… Зеницу резко дергается, коленками ударяясь о стол. Лицо заливается краской, дыхание сбивается. Уйдя глубоко в мысли, он не сразу обратил внимание, что что-то не так. Не сразу понял, где находится нога аники. Она лежала где-то рядом с бедром, а затем скользнула между ног, прямиком к паху. Жар окатил, словно из ведра, и Зеницу шокировано уставился на брата. Он не шутил. Он серьезно… ох, блять, это какой-то пиздец. Зеницу не понимал его действий ровным счетом так же, как и своих эмоций, но что-то определенно происходило между ними. Что-то, чему пока трудно дать название, но такое сильное и утягивающее куда-то далеко-далеко, что сил сопротивляться нет. Зеницу может только стиснуть челюсти, старательно делая вид, что ничего необычного не происходит, чтобы дедуля ничего не заметил. Но дается это с огромным трудом. Зеницу, наверное, даже от собственных рук так приятно не было. Чужая пятка напористо давит на пах. Каждое движение вызывает море чувств и тяжесть внизу живота. Он прикрывает нижнюю часть лица рукой, смотря на Кайгаку злым и рассеянным взглядом: этих простых движений хватило, чтобы полноценно завестись. Удивительно, как еще вчера Зеницу смотрел на аники лишь с раздражением и желанием оказаться где угодно, но не рядом с ним, в то время как сейчас желание было совершенно иным, противоположным. И Зеницу удается поймать удивленный взгляд аники своим, туманным и возбужденным. Всего лишь на какое-то мгновение, но его достаточно, чтобы внутри все перевернулось. С громким стуком вилка выпадает из подрагивающих пальцев. Рассеянно посмеявшись, Зеницу, сглатывая, отодвигается на стуле чуть дальше, чтобы посмотреть, куда упал прибор, и тем самым обезопасить себя от аники — не хватало еще кончить, чтобы тот потом еще больше издевался. Он наблюдает вилку где-то далеко под столом. Под тихий смех дедушки, который давно уже не удивляется неуклюжести внука, Зеницу опускается под стол, но так и замирает, вытянув руку в направлении лежащей на полу вилки. Глаза его устремлены совсем не на нее, а меж разведенных ног Кайгаку. Зеницу внимательно смотрит туда где-то минуту, взвешивая все за и против, а затем поддается соблазну. Понимает, что это неправильно, но и поделать ничего уже не может — аники сам начал, он не захотел забывать об этой ситуации, и Зеницу решает принять его вызов. Ему немного боязно, как и всегда, но он решительно пододвигается к брату, впервые в жизни радуясь тому, что стол прикрыт довольно длинной стариковской скатертью — сейчас она была очень кстати и буквально спасала от многих неловких ситуаций. И пусть аники подумает, что это мерзко, пусть потом превратит лицо Зеницу в месиво, тот готов рискнуть и ответить тем же. Как зачарованный, он тянет руку к чужому паху и сразу же сжимает его пальцами, полностью удовлетворенный реакцией не ожидавшего такого Кайгаку. Впрочем, кажется, Зеницу идет больше на поводу у своих желаний, нежели действительно собираясь поставить брата в неловкую ситуацию. Он не раз думал о том, как трогает аники, особенно после того, как услышал, как тот выстанывает его имя. Зеницу задерживает дыхание, массируя член сквозь ткань штанов. По ощущениям он довольно большой, а от его приятной тяжести в руке, жгут в низу собственного живота лишь затягивается сильнее. Вот какого это, трогать аники так: без стеснения, без страха, лишь с похотливым желанием. Зеницу совершенно упустил тот момент, когда движения его стали нарочито медленными и чувственными. Аники он трогал так, словно пытается сделать приятно самому себе. Зеницу мнет его член, пробирается ниже и сжимает яйца, затем просто начинает настойчиво водить по нему ладонью вверх-вниз. Видит, как у аники ноги дрожат, и не может сдержать довольной улыбки, потому что у Кайгаку встает. Голова от мыслей, сладких и приятных, начинает кружиться — у аники встал, потому что Зеницу трогает его. И, кажется, Агацума слишком заигрывается: не замечает, как пальцы уже нырнули под ткань штанов, касаясь влажного пятна на явно ставших слишком тесными боксерах. Это немного отрезвляет, Зеницу все-таки подхватывает вилку и вылезает из-под стола, бросая быстрый взгляд сначала на занятого едой дедушку, дабы удостовериться, что все в порядке, а после на Кайгаку. Причем смотрит так, что становится понятно: не будь тут дедули, останавливаться он бы не стал. Ему… даже слишком понравилось трогать аники. Зеницу уже знает, о чем будет думать и что представлять, когда останется один. Особенно выражение лица Кайгаку — тот был ужасно красным от явного гнева и смущения, и едва ли понимал, что вообще происходит. Произведенным эффектом Зеницу был очень доволен. К нему вдруг вернулся аппетит и до конца ужина он сидел, уплетая за обе щеки. Разъяренный взгляд аники только придавал уверенности. — Ладно уж, в сон что-то клонит меня. Пойду уже, — оповещает дедушка, выходя из-за стола. Он чуть прихрамывает, но, как и всегда, помощи не просит. Зато Зеницу начинает привычно хныкать и цепляться за рукав его кофты: — Дедуля, не оставляй меня со злюкой аники! Дедуля посмеивается и лишь машет рукой, а Кайгаку ведет себя подозрительно тихо: вот-вот и прям таки взорвется. Если Джигоро был уверен, что когда-нибудь его внуки найдут общий язык, то сам Зеницу, посматривая на взъерошенного Кайгаку, не знает, что и думать. То, что происходит между ними сейчас, либо заставит их сблизиться, либо рассориться окончательно. И стоит лишь дедуле захлопнуть за собой дверь в спальню, как Кайгаку, что вполне ожидаемо, срывается с места. Зеницу вздрагивает, шипит, когда ударяется затылком о стену, и удивленно смотрит на пышущего злобой юношу. — Совсем страх потерял, придурок?! Теперь у себя рукой тебе мало шариться, ты ко мне в штаны залез?! — Кайгаку встряхивает его и смотрит гневно, сжимает ткань, но при этом смущение с лица не сходит. — Только попробуй что-то ещё такое выкинуть — я не скуплюсь на то, чтобы разбить тебе нос. Зеницу удивляется тому, что совершенно не боится. Возможно, просто понимает, что не он один мучается странными мыслями. Что аники тоже испытывает нечто похожее, но борется с собой по-другому. У него встал от прикосновений младшего брата и поэтому он пытается решить все кулаками, делает вид, что ему совершенно не понравилось. Но Зеницу слишком хорошо чувствовал, как тот твердеет от его прикосновений. — Возможно, теперь ты сто раз подумаешь, прежде чем дразнить меня, — пальцами обхватив чужое запястье, тихо проговаривает он, смотря на раскрасневшегося Кайгаку открыто и без страха. Он думает лишь о том, что смущение идет ему больше, чем изрядно надоевшее раздражение. Кажется, после этой выходки в нем что-то переменилось, вернее, даже в них обоих. — Ты первый начал это, аники. Больше никому из них сказать нечего. Сегодняшний ужин послужит началу чему-то очень странному. Зеницу внимательным взглядом провожает уходящую фигуру Кайгаку, затем глубоко вздыхает, стараясь вернуть мысли в порядок, но это довольно тяжело. После такой близости, когда Кайгаку тесно прижимал его к стене, пальцы на ногах подрагивали, а сердце слишком громко стучало в собственных ушах. Зеницу поймал себя на мысли, что сейчас это больше воспринималось возбуждающе, нежели жутко. Он начал думать так только сейчас или вся эта ситуация лишь помогла раскрыть глаза на собственные чувства? Разве можно вот так, по щелчку пальцев, начать желать кого-то столь сильно? Разумеется, Зеницу даже не думал о том, чтобы оставить все, как есть. Он не позволит аники взять верх в этой странной, но до ужаса интересной игре. Юноша решает дать ему время на то, чтобы остыть, потому что пока соваться на территорию гневного зверя опасно. Но это пока. Каждого зверя можно приручить, для этого нужен лишь особый подход и много терпения. У Зеницу за все эти годы его навалом, а теперь он открыл новую сторону своего старшего братца, и более-менее понимал, куда следует давить. Он старался не попадаться Кайгаку на глаза какое-то время, но затем увидел, как тот меланхолично моет посуду, одиноко стоя в кухне, и понял — это оно. Пока дедушки не было рядом, требовалось действовать быстро. Главное, не схлопотать за свою выходку, но даже это больше не пугало Зеницу. Маниакальные мысли об аники были куда сильнее, чем все остальное. Он прислушивается к шуму из другой комнаты, отмечая, что пока можно не волноваться за дедулю, и осторожно подходит к Кайгаку со спины. Руки быстро обвиваются поперек чужого торса, Зеницу прижимается к Кайгаку сзади, уже ожидая гневных криков. Ему только от этих недо-объятей становится жуть, как приятно на душе, но ограничиваться ими Зеницу не собирается. Сопит в ухо брата и слышит чутким слухом, как опасливо скрипит диван в другой комнате. Посуда остается недомыта, когда Зеницу поднимает брата, все так же обнимая, и утягивает его в свою комнату: более безопасное место для посягательств. Там он быстро прижимает руку ко рту Кайгаку, потому что слышит шаги дедушки, и жестом показывает быть тише, иначе ситуация станет еще более неловкой. Старик ужасно не вовремя решил выйти, но возникшие трудности Зеницу не пугают. Все еще закрывая его рот, он глядит аники прямо в глаза и тихо шепчет: — Я хочу продолжить то, что произошло на кухне, — прежде чем втиснуть колено меж чужих ног, явственно намекая на собственные желания. На побледневшем лице Кайгаку проскальзывает явный шок. Да Зеницу и сам удивлен не меньше, но у него было достаточно времени, чтобы все взвесить. Только вот Кайгаку, видимо, был другого мнения: он чуть отклоняет голову назад, а после кусает Зеницу за ладонь. От неожиданности от отстраняется. — Ты че, охренел совсем?! — Кайгаку срывается на громкий шепот: тоже понимает, что дедушка не должен их услышать. Ногой бьет и отталкивает Агацуму от себя, сжимает руки в кулаки и стирает слюну с губ. — Продолжить? Ты с ума сошёл?! Не трогай меня! Зеницу морщится, глядя на укус, оставшийся на ладони, затем переводит спокойный взгляд на аники. Тот так и пышет гневом, весь раскраснелся. Они словно местами поменялись: сдержанный Зеницу, знающий, чего хочет, и находящийся в полной растерянности Кайгаку. Агацума даже не ноет из-за того, что его грубо пихнули, наоборот, каждое действие Кайгаку отзывается еще большей уверенностью, словно сейчас все находится под контролем Зеницу. — Не делай глупостей, придурок, — часто дыша, грозит Кайгаку. — Я тебя предупреждаю. Делаю одолжение, пока ты не в себе. Зеницу сначала краем глаза наблюдает за тем, как тот пытается пройти к выходу из комнаты, а затем упирается ладонью в стену, так, чтобы перекрыть ему проход. Он глядит сверху вниз, поднимается на ноги и приближается к брату, вжимая его в стену. Руки при этом быстро сцепляются на чужих, так же их к стене прижимая, чтобы не дать возможности ударить. Сейчас действовать твердо и решительно кажется очень просто, а вот так возвышаться над аники — правильно. Зеницу облизывает губы, смотря на его красное лицо. — Тебе понравилось, — произносит он без тени насмешки или довольства, лишь громко сглатывая. — Почему я не должен трогать тебя? Он залипает. На хмурых бровях, сведенных к переносице, на алых щеках и ушах, на прикушенных в порыве гнева губах. В голове куча мыслей, и в то же время ни за одну уцепиться не выходит. — Потому что ты боишься, что это плохо кончится? Он даже сам смутно предполагает, что имеет ввиду под этими словами, лишь чувствует, как от этих слов по позвоночнику идут мурашки. Аники точно не выйдет отсюда без следов борьбы или… чего-либо другого. И Зеницу дразнит, откровенно дразнит. Как будто думает, что не получит ничего в ответ на эти насмешки. Он рискует, но ему кажется, что это совсем неплохо: пусть знает теперь, к чему привела эта его нелепая игра. Зеницу большим пальцем почти что ласково поглаживает нежную кожу запястья, затем утыкается носом брату в шею, часто дыша: если от этой близости у аники не захватывает дух, то совершенно очевидно, что Зеницу просто сошёл с ума. Он вдыхает глубоко, буквально слыша, как от аники исходит раздражение, но при этом ощущая что-то еще: пьянящее и вынуждающее двигаться дальше. Зеницу жмется губами к часто бьющейся венке на чужой шее и размашисто проводит по ней языком. Он не то, чтобы достаточно силен, чтобы вот так вот удерживать Кайгаку, но бушующий в крови адреналин вкупе с возбуждением дают о себе знать. Кроме того, аники, кажется, слишком взбешен и обескуражен, чтобы сразу выпутаться из хватки Зеницу и тот откровенно пользуется этим. Он мажет языком по дергающемуся кадыку и кусает аники за подбородок, вместе с тем вжимаясь в его бедра своими и явственно указывая на собственное возбуждение. — Ты хочешь, чтобы я еще раз тебя потрогал, — не вопрос, просто факт. Зеницу хрипло выдыхает это, повторяя движение бёдрами. Он чувствует, как Кайгаку дрожит. — Ты можешь ругаться сколько душе угодно, но я-то все вижу, аники. — Заткнись! Замолчи! — Кайгаку понемногу приходит в себя, делает шаг вперед, наступая Зеницу на ногу и отталкивает. Он водит руками по тем местам, где блуждали чужие губы и язык, пытается вытереть следы и Зеницу почему-то хочется улыбаться от того, как забавно это выглядит. — Не ввязывай меня в свои похотливые мысли. Если тебе так сносит голову после того, как тебе ногой по по паху прошлись, может стоит задуматься над собой? Кайгаку едко усмехается, но, кажется, и сам понимает абсурдность своих слов. Он просто пытается защититься хоть как-то, Зеницу понимает это. Он смог надавить туда, куда нужно, туда, в чем Кайгаку не сможет его обойти. Это не может не радовать. Зеницу впитывает чужие эмоции, как губка, широко распахнутыми глазами глядя на аники. Он бы никогда и ни за что не подумал, что румянец на его щеках будет вызывать столько противоречивых эмоций. Хотелось посмотреть подольше, прикоснуться к горящим щекам, вызвать еще более яркий румянец — и вместе с тем отвернуться, отругать себя за эти странные и неправильные мысли. Но Кайгаку часто дышал, в его взгляде появилось непривычное смятение, а, находясь столь близко, Зеницу успел прочувствовать его напряжение. Что бы там Кайгаку не говорил, Зеницу знает: это взаимно. И ему становится проще. Кайгаку никогда не умел скрывать эмоции, будь то гнев или еще что. Он как открытая книга. И Зеницу, видевший в свою сторону от него лишь злость, ощущал дикую потребность в том, чтобы вызвать что-то еще. Например, то неуловимое, но безумно притягательное, мелькающее в чужих глазах. — Если ты дрочишь другому парню ногой, это тоже не то, чтобы нормально, аники, — Зеницу игнорирует неприятное ощущение в ноге, и делает медленные шаг вперед, так же, как и Кайгаку — назад. Его почти веселит то, как некомфортно чувствует себя старший братец, оказавшийся в такой непростой ситуации. Сейчас напортачил он, а не Зеницу, сейчас пятится назад именно он, а не плаксивый младший братец, от которого, кажется, не осталось и следа. Зеницу приближается, но не затем, чтобы ещё раз как-то коснуться. Он показательно держится на расстоянии и кладет ладонь на ручку двери. — Но этот парень совсем не против. Его как магнитом тянет ближе, к горячему телу напротив, но нельзя: Зеницу, вроде как, хочет вывернуть все так, чтобы аники остался в неловком положении, но это очень тяжело, когда хочется на все наплевать и вновь прижаться ближе. Вместо этого Зеницу только смотрит. Долго так и многозначительно, словно взглядом стараясь сделать все то, что в голове мелькает. А затем распахивает дверь и толкает брата в плечо, вынуждая выйти из комнаты. Подальше от греха. — Посуда не ждет, — бурчит он, в затем позволяет привычному характеру выглянуть наружу. Когда злой, как чёрт, аники отворачивается, Зеницу просто хлопает ладонью по его заднице и заливисто хохочет, после чего стремительно скрывается за дверью. — Быстрее давай! Это напоминает о том, что всего день назад между ними все было нормально, и Зеницу, прижившийся затылком к двери, думает, что это в какой-то степени грустно. Как раньше точно уже не будет, но вопрос в другом: станет ли лучше или хуже, все еще остаётся открыт. То, каким аники казался отзывчивым в его руках, явственно намекало на то, что у Зеницу есть все шансы… на что бы то ни было, и он сладко выдыхает, сразу же ныряя ладонью под нижнее белье. Воспоминания слишком свежи, чтобы вот так проигнорировать их. Краснеющий аники, часто дышащий, взъерошенный и растерянный. Совсем не такой, как обычно, находящийся в таком состоянии именно из-за Зеницу. Сейчас Зеницу знает только одно. Несмотря ни на что, отступать он не собирается, как бы аники не упирался. Зная его, это может занять какое-то время. Кайгаку чертовски упрям, но… Зеницу лишь бы его еще раз коснуться, еще раз прижаться и заглянуть в затуманенные от возбуждения глаза. Разве он много просит?