Неправильно

Следующие несколько дней становятся для Зеницу самым настоящим адом. Кайгаку принимает неожиданную тактику — он начинает попросту игнорировать существование Зеницу. Не было никаких взглядом, никаких разговоров и прикосновений, и уже на второй день Зеницу был готов на стенку лезть от недостатка внимания. До этого он не осознавал, как на самом деле зависим от их с аники вечных взаимодействий. Будь это тычки под ребра или подзатыльники, Зеницу все равно скучал хоть по какой-то реакции. Казалось, будто в один миг о его существовании просто позабыли, словно Агацумы и не было никогда. Уж лучше бы Кайгаку продолжал злиться на него, продолжал при каждом случае ругать и толкать. Теперь все выглядело так, словно для него произошедшее не имело ровным счетом никакого смысла. Смотреть на невозмутимое лицо Кайгаку было просто невозможно. Уж точно не после тех немногих случаев, когда он показал, каким еще может быть. Зеницу мучил настоящий голод. Но Кайгаку игнорировал и избегал его так натурально, что, даже карауля аники возле комнаты, Зеницу его упускал. От безысходности хотелось выть. Желание хоть как-то коснуться брата просто распирало. Дедушка тоже стал замечать, что что-то не так. Он то и дело непонимающе глядел на внуков, пытался их как-то растолкать, ввязывая в разговоры, но понимал, что юношеские споры они смогут решить только наедине. Ох и знал бы он, на какой именно разговор надеется Зеницу… Сидя на кухне, юноша с тяжким прижимается лбом к поверхности стола. В гостиной шумел телевизор, дедушка заинтересовано смотрел какую-то странную передачу и Зеницу ужасно жалел, что может расслышать каждое слово: посторонний шум отвлекал от мыслей, от которых, вопреки всему, отвлекаться совершенно не хотелось. Зеницу пытался понять, почему аники вдруг начал игнорировать его, и ему становилось до ужаса обидно. Как будто только он один мучился от… всего этого. И ведь Кайгаку сам все начал! От негодования Зеницу не знал, что хотел сделать. Сейчас привычно крутой аники, вызывающий уважение, казался ему самым настоящим ребенком. Слыша шаги, Зеницу осторожно поворачивает голову, все так же полулежа на столе. Он хмурится, замечая фигуру аники и то, как тот, даже не взглянув на брата, просто выходит из помещения. Агацума даже не пытается его окликнуть — знает, что бесполезно. Старается игнорировать тянущее чувство в груди. Ему и раньше, еще до всего этого, не нравилось, когда аники его не замечал. Совершенно эгоистичное и детское желание всегда быть в мыслях человеком, которым восхищаешься. Но сейчас это перешло на какой-то новый уровень. Зеницу было мало просто ругани и тычков, Зеницу хотелось касаться и получать внимание по-другому. Он старается утихомирить дыхание, чтобы не заплакать от обиды. Время за мыслями летит незаметно и чуть позже юноша слышит голос дедушки из гостиной: — Зеницу, мальчик мой, сходи за Кайгаку. Он в саду, засиделся малясь. И Зеницу совершенно не скрывал радости, когда бросился на улицу. Долго искать не пришлось. Он находит брата, сидящим в окружении деревьев, с персиком в руках и против воли улыбается: аники действительно любил эти фрукты, как и проводить время в этом саду. Нельзя было не признать, что атмосфера тут была уютна и даже волшебная. Казалось, что ты попадаешь в совсем другой мир, стоит лишь оказаться посреди раскидистых ветвей персиковых деревьев. Зеницу ужк думает, как бы воспользоваться ситуацией, чтобы брат никуда не сбежал, — в конце концов, дедушка подарил ему отличный шанс! — только вот замирает против воли, подойдя поближе. Взгляду предстаёт библейская, блять, картина. Полупрозрачный сок, стекающий по пухлым губам к подбородку, а оттуда к самой шее, приковывает внимание. Одна из капель задерживается на яремной впадинке, обводит ключицы, ведя за собой чужой взгляд, и исчезает в вороте одежды. Зеницу напряженно пытается разглядеть ее путь, но ткань мешает. Тогда он переводит взгляд обратно, однако, розоватые губы, с причмокиванием мажущие по сладкому фрукту, завораживают не меньше. Зеницу вмиг становится трудно дышать, кровь шумит в ушах. Сказывается все то время, что он провел, изводя себя мыслями о Кайгаку. Кажется, что даже воздух изменился и стал тяжелее. Он просто стоит и смотрит, не в силах двинуться с места. Думает лишь о том, каково это, провести языком по чужой шее, слизывая сладкие капли и смакуя вкус кожи Кайгаку, как он будет дрожать, когда язык скользнет с шеи к подбородку, а оттуда к губам; как будет ощущаться этот пряный поцелуй, о котором он думает уже несколько дней подряд. Целовать аники, вылизывать, наслаждаться его вкусом. Все эти мысли так кружат голову, что зеницу далеко не сразу понимает, что Кайгаку его заметил, а когда осознает это, тут же силится взять себя в руки и проговаривает хрипло, глаз с него не сводя: — Тебя дедушка зовет, — сам губы облизывает, ощущая на них фантомный вкус персиков, и незаметно врезается ногтями в кожу ладоней: успокаивается. Стоит только их взглядам встретиться, как у Зеницу по позвонку уже бегут мурашки. Он опасливо наблюдает за тем, как Кайгаку поднимается с места, и задерживает дыхание. Аники походил на дикого зверя, осторожно ступающего к своей добычи — и его, такого грозно сверкающего взглядом бирюзовых глаз, сведенными к переносице густыми бровями и перекатывающимися под тканью одежды крепкими мышцами, до дрожи в теле хотелось приручить. Сотни мыслей проносятся в голове Зеницу, хриплый голос аники вызывает странное ощущение где-то в животе. Он чувствует себя совершенно потерянным в этих чувствах. — Ясно, мистер «заебал-зырить», — дергается от прикосновений, но вместо всех возможных фантазий получает лишь персиком в лицо. Да он издевается… Сначала Зеницу просто дёргается и шипит, но затем надрывный всхлип проходится по всему саду. Он вытирает мякоть персика с лица, перемешивая со слезинками, а сам слепо ступает обратно в дом, надеясь нагнать брата. Но вместо него натыкается на ворчащего дедушку. — Зеницу, и ты тоже! — сокрушенно вздыхает он. — Де-е-едушка, это все Кайгаку. Он опять вредничает! — он дергает дедушку за рукав халата, и тому остается лишь в очередной раз вздохнуть. — Быстро в ванную! Впрочем, видя, что они хотя бы вновь начали взаимодействовать друг с другом, Джигоро решил, что лед начал таять. Зеницу поджимает губы, но все-таки идет в другую комнату. У него много вопросов к аники, много мыслей и опасений. Почему тот вдруг перестал обращать внимание? С чего опять начал дразниться ни с того, ни с сего? Что творится у него в голове? Но все эти вопросы покидают голову, когда они остаются наедине. Зеницу осторожно, словно боясь спугнуть зверя, проходит вперед и ополаскивает лицо, морщась от неприятных ощущений. При этом он все время куксится, донельзя обиженный проделкой брата и его странным поведением. В груди все мельтешит, вертится и неприятно тянет от взгляда на брата, и Зеницу понимает, что больше так не может. Аники сейчас на взводе, это видно. По напряженным плечам, по резким движением. Но Зеницу как-то слишком отвык от того, чтобы получать подзатыльники за малейшую провинность, и его страх притупился. Даже если аники ударит, ему все равно. Он должен хотя бы на миг вернуться в тот день, когда они в последний раз так тесно прижимались друг к другу: лицом к лицу, кожа к коже. Все это время в комнате царит тишина, прерываемая лишь шумом воды из крана. Зеницу даже старается не слишком явно смотреть. Он вешает полотенце на место, однако, уходить не спешит — не собирается даже. Еще какое-то время просто стоит, считая секунду до того момента, когда эта тишина исчезнет, а затем стремительно приближается к Кайгаку. Руки обвиваются вокруг его торса, прижимают тесно к себе, и Зеницу разом отпускает. Все переживания этих нескольких дней канут в лету, имеет значение только тепло чужого тела в собственных руках. Зеницу утыкается лбом в плечо Кайгаку, глубоко вдыхает запах его одежды и, прежде чем тот начинает вырываться, проговаривает: — Можешь меня хоть до смерти потом избить, только дай постоять вот так хотя бы минутку, — влажные пряди касаются чужой шеи, в голосе неприкрытая мольба. Зеницу как током прошибает, хотя он к чужой коже даже не прикоснулся: только этой близости уже достаточно, чтобы с ума сойти. Кайгаку до сладкой тяжести в груди теплый и мягкий, от него пахнет персиками. Зеницу бы его никогда не отпускать: сжимать в объятиях всю жизнь. Он так соскучился по своему вредному братцу, так давно не ощущал его присутствия рядом. В голове набатом, словно громом бьет, звучит одно только «аники, аники, аники». Будто нет в мире больше ничего и никого важнее. Зеницу считает секунды до того момента, когда этот момент закончится, и в какой-то момент не сдерживается: близость брата пьянит, заставляет все мысли куда-то улетучится. Все так же обнимая Кайгаку, вжимается в его бедро пахом, шумно выдыхая. Конечно же, эту выходку аники ему не прощает. Смазанный удар в челюсть отрезвляет Зеницу. Он отшатывается, но не издает ни звука. — Да ты совсем охренел?! — аники нависает над ним со злым выражением лица и отчаянием в глазах. — Думаешь, раз я тебя не трогаю последние несколько дней, то все можно? Впервые в жизни Зеницу мужественно переносит все удары: сцепив зубы, он старается не обращать внимания на боль, стремительно разливающуюся по телу, потому что кажется, что в груди все болит куда сильнее. Юноша позволяет брату выговориться и выбить из себя весь дух, молчит, хотя сказать много чего хочется, но сделает это потом, не когда Кайгаку зол и вот-вот слетит с катушек. Он уже достаточно сегодня натворил, так что следующий шаг будет потом, когда они оба успокоятся. Потому что ему, на самом деле, тоже хочется Кайгаку хорошенько так врезать — за вранье, за игнорирование, за обиды. — Если тебя настолько замучил пубертат, иди и подрочи тихонько у себя в комнате, а не прижимайся ко всем со своим стояком! Чужие слова, сказанные в порыве ярости, задевают. Зеницу прижимает руку к ноющему животу, глядя на Кайгаку снизу вверх. Он думает лишь о том, что у Кайгаку красивые и чистые глаза, когда он злится, а вблизи на переносице видны несколько темных веснушек, и, на самом деле, все эти наблюдения стоили того, чтобы сейчас хныкать от боли. Ничего, Зеницу привык. Если Кайгаку думает, что его удары и злые слова как-то повлияют, то он глубоко ошибается. Зеницу испытывает странное, больное удовольствие даже из-за того, что аники злится на него, что он все еще испытывает к нему сильные эмоции, хоть и не совсем те, на которые Зеницу надеется. В конце концов, от ненависти до любви один шаг. Стоит тому лишь уйти, Зеницу позволяет себе выдохнуть. Любви… громкое, конечно, слово. Зеницу не уверен, подходит ли оно. Он никогда не ненавидел Кайгаку, живя под одной крышей, полностью привык к его присутствию в жизни. Никогда не думал о нем в другом ключе, помимо брата, он уверяет в этом себя. Но, кажется, и не думал о том, что когда-нибудь они расстанутся — не мог. Быть рядом с Кайгаку кажется чем-то правильным, всегда казалось, и даже сейчас. Просто Зеницу требовалось какое-то время, чтобы осознать, чего именно он хочет. И он вполне готов дождаться, когда Кайгаку тоже все поймет. Весь день они не пересекались. Зеницу старался не попадаться на глаза ни дедуле, ни аники — предпочитал сидеть в комнате, занимаясь своими делами и просто думая над всей сложившейся ситуацией, раз за разом прислушиваясь к шагам за стеной и дверью. Кайгаку всегда топал по-особенному: шаги могли быть разного темпа, но уверенные и тяжёлые. Зеницу не мог сдерживать улыбку, когда слышал, как тот ругается себя под нос. Впервые в жизни он благодарил всех возможных богов за хороший слух. А потом наступила ночь и мысли все больше мучили Зеницу, ровно как и неприятный холодок, бегающий по коже. Хотелось коснуться. Это было похоже на какую-то зависимость. Если Кайгаку не обращал на Зеницу внимание, не ругал и не трогал его, у того непременно шарики за ролики ехали. Как и сейчас. Время ясно говорило о том, что все в доме спят, один лишь Зеницу ворочался, вслушиваясь в тишину чужой комнаты. Кайгаку, наверное, тоже спал. Так что, возможно, он не услышит Зеницу, если тот просто… Он отправляет несколько гневных сообщений в общий чат, подозревая, что ответа не получит. Но это дает хоть какую-то возможность более-менее трезво осмыслить свою идею. Впрочем, ни к какому результату это так и не приводит — Зеницу слишком отчаялся. Дверь в чужую комнату открывается с характерным, тихим скрипом. Зеницу поджимает губы, заглядывая внутрь, и, привыкнув к темноте, видит только темную макушку, торчащую из-под одеяла. Дыхание сбивается моментально. Аники даже не двинулся: крепко спал. И это придало уверенности. Зеницу прикрыл за собой дверь, сделал несколько тихих шагов вперед, приближаясь к чужой постели, и замер, глупо смотря на спящего Кайгаку. Он выглядел до такой степени умиротворенным, что подавить приступ умиления Зеницу не смог: губы растянулись в улыбке. Правда, хмурился Кайгаку даже во сне, это было его неотъемлемой частью. Хотя, возможно, ему просто снилось что-то неприятное. С учетом того, как много стресса он испытывал, в этом не было ничего удивительного. Если сначала Зеницу хотел просто хотя бы взглянуть на аники, а затем вернуться к себе, то сейчас совершенно не находил в себе сил, чтобы уйти. Он аккуратно убрал с чужого лба рваную челку, провел ребром ладони по мягкой щеке, мазнул большим пальцем по приоткрытым губам. Словно в трансе находился, пока сердце грозилось разорвать грудь, стуча так громко, что Зеницу кроме него почти ничего не слышал. Он сглотнул тяжело и опустился на край кровати. Совсем чуть-чуть… если он просто полежит рядом, вот так вот глядя на него, чтобы потом снова не видеться весь день… в этом ведь нет ничего плохого, верно? Все уже идет не по плану, когда Зеницу перекидывает руку через аники, накрытого одеялом, и замирает, глупо пялясь в темноту. Он определенно совершал чертово преступление, но чувства к аники и это притяжение были сильнее и рвались наружу, как бы Зеницу не старался их удержать. Он просто полежит вот так, осторожно обнимая и вслушиваясь в сладкое сопение под ухом, а потом уйдет, как только услышит, что Кайгаку просыпается. И это звучит как отличный план, но ровно до тех пор, пока, слишком умиротворённый Зеницу не видит, как аники сильнее хмурится и открывает сонные глаза. Сердце Зеницу, до этого яростно бьющееся о ребра, замирает. Он весь напрягается, чувствуя, как по позвонку бегут мурашки, и просто наблюдает за тем, как аники смотрит в потолок. Кайгаку поворачивает голову к нему, смотрит рассеянно и очень долго. Внутри все переворачивается от тревоги, но Зеницу не может двинуться: сонный взгляд бирюзовых глаз пригвоздил к месту, утянул в самую глубь, и Зеницу ожидает удар любой силы. Но только не того, что Кайгаку непривычно нежно, так, как никогда еще не делал, вдруг коснется его все еще ноющей щеки. Его ладонь теплая. Несмотря на мозоли и ссадины, очень мягкая и, кажется, ничего приятнее Зеницу никогда не ощущал. Они оба росли без ласки в привычном ее понимании. Мать оставила Зеницу слишком рано, не успев одарить любовью сполна, а дедушка, как бы не старался, не мог полностью восполнить этого. Он был мужчиной старой закалки, не совсем способный подарить детям то, что им правда нужно, но этого хватало. Возможно, именно поэтому у Зеницу сбивается дыхание и на глаза наворачиваются слезы. Кайгаку всегда шпынял его, мальчика, прилипшего к единственному и любимому дедушке, и Зеницу даже забыл, что это такое — нежность. Он боится шевельнуться, понимая, что аники немного не в себе, и молча глотает слезы, когда до чувственных ушей доходит тихий, хриплый голос: — Прости… — после чего Кайгаку вновь прикрывает глаза, укладывая ладонь на простынь. Прости. Прости. Прости. Зеницу судорожно вздыхает и сгребает Кайгаку в охапку уже без стеснения, обнимая его руками и ногами поверх одеяла. Он никогда не ненавидел этого придурка, но как, порой, не хватало этих слов. Зеницу знал, что никогда не услышит их, и сейчас это застало его врасплох. Ну разве мог Кайгаку в трезвом уме извиниться перед ним хоть раз? Извиниться за все оскорбления, синяки и расшатанную самооценку. Аники, может, и не вспомнит ничего утром, но Зеницу навсегда сохранит в памяти этот момент. Он знает, аники его не ненавидит. Он знает, что Кайгаку сожалеет. Зеницу мазнул губами по чужой щеке, ткнулся носом в колючую макушку и глубоко вздохнул, прежде чем так же провалиться в сладкую дрему.