Неправильно

Зеницу, наверное, впервые за эти дни спится так хорошо и спокойно. Как будто обнимать Кайгаку и вслушиваться в его сопение — самое правильное, что могло быть в его жизни. И, проснувшись следующим утром, Зеницу даже не сразу осознает, что кокон из одеяла исчез, а руки спокойно лежат на другой половине кровати. Он чуть приподнимается на локтях, трет заспанные глаза и сжимает пальцами одеяло, под которое, наверное, заполз, когда Кайгаку ушел. Тревога накрывает с головой. То есть Кайгаку уже проснулся и куда-то ушел? Раньше Зеницу? Тогда тот тем более не понимал, почему все еще жив. Впрочем, воспоминания о прошлой ночи греют душу и Зеницу улыбается. Нет, после такого признания, пусть и неосознанного… он точно больше не отвернётся от брата, как бы тот не делал больно. Решив что-то для себя, Зеницу резво встает с постели, касаясь холодного пола босыми ногами, и прислушивается к шуму за дверью. Тихо, никаких шагов. Судя по всему, дедушка либо спал, либо уже не находился в доме. Без особой надежды Зеницу проскальзывает на кухню, останавливаясь на пороге. Он видит Кайгаку с чашкой чего-то горячего в руках, такого сонного и уютного, что не верится даже, что все это наяву. А улыбка все еще не слезает с лица. Зеницу так и стоит какое-то время, пялясь на растрепанного брата, руки заводит за спину и качается с пятки на носок, с лицом таким, будто знает какой-то секрет, о котором ни за что не расскажет. Впрочем, так и есть — события прошлой ночи он оставит в тайне, храня их, как настоящее сокровище. Но, в конце концов, хватаясь за возможность побыть с Кайгаку наедине, Зеницу делает пару шагов вперед и усаживается рядом с ним за стол, стул специально поближе придвигая, чтоб как можно меньше лишних сантиметров оставить между ними. Наверное, это утро было самым лучшим в жизни Зеницу. Никогда он ещё не чувствовал такого умиротворения и желания просто молча сидеть рядом, бок к боку, не думая ни о чем и просто смотря на сонного аники. Помятый, со следом подушки не лице, он выглядел до дрожи уютно. — Доброе утро, аники, — тянет юноша немного севшим голосом, поближе наклоняясь, чтобы подбородком коснуться чужого плеча. — Как тебе спалось? Впрочем, странная атмосфера спокойствия тут же рушится, стоит только подать голос: Кайгаку дергается и разливает горячий чай. — Блять! — Зеницу подпрыгивает на месте, но больше от неожиданности, чем от боли — та ошпаривает, но довольно быстро сходит на нет. Однако, вид перепуганного аники заставляет Зеницу умолчать об этом. — Срочно! Блять, что-то холодное! Не дай бог там ожог! Он как-то не решается успокоить его, а потом… во все глаза смотрит на руку, что легла прямо на промокшую штанину, и втягивает голову в плечи. Неожиданно. В итоге просто стоит у кухонных тумб, следя за тем, как брат мельтешит по комнате. — Тут всего один лёд. Я не уверен, что мы сделаем, — при взгляде на один единственный пакет со льдом Зеницу нервно кусает губу, удивляясь собственным мыслям: больно смелые они для того, кого буквально вчера избили. Держа мешок со льдом в руке, Зеницу резко прижимается к Кайгаку, одну руку кладя на поясницу, а другой просовывая меж тел пакет со льдом. После этого освободившаяся рука ложится на бедро аники, словно стараясь удержать на месте. Они оказываются очень близко друг к другу и даже холодок, бегающий по коже, не способен унять жар, коим мигом обдало Зеницу. Он быстро облизывает губы и с неловкой полуулыбкой проговаривает: — Хорошее решение, скажи же? — очевидно, не испытывая на самом деле никакого дискомфорта из-за ожога. Он чуть ли не прижимается грудью к груди Кайгаку, ощущать его частое дыхание на своем лице и беззастенчиво лапать за бока. Даже сквозь одежду можно было ощутить их угловатость, те же тазобедренные косточки, выпирающие под кожей. — Гениально, блять, — произносит Кайгаку на выдохе, к удивлению юноши. даже не вырываясь. Интересно, что случится быстрее: Зеницу отморозит свой член или умрет от спермотоксикоза? Его кидает из одного состояния в другое всего за пару секунд и это точно ненормально: сначала затыкать острое желание зацеловать сонного Кайгаку, а затем чувственно разложить его на столе. Зеницу водит ладонью по пояснице аники, сквозь тонкую футболку нажимая на острые позвонки. Вспоминает, как выглядела сильная загорелая спина Кайгаку, когда тот переодевался перед ним. То, как его ладонь хорошо ощущалась между собственных ног. Зеницу, в конце концов, смотрит сквозь полуопущенные веки, сглатывает, и как бы невзначай произносит: — Нужно поцеловать туда, где болит, — большими пальцами уже залезая под чужую футболку и контактируя с горячей кожей. Мешок со льдом падает на пол, когда Зеницу чуть отстраняется, чтобы подцепить резинку на штанах Кайгаку и потянуть вниз. — Можно? — Нет! Нельзя! Что ты делаешь?! — словно вернув контроль над телом, тот тут же хватает его за руки, мешая действовать. И Зеницу, к своему стыду, проклинает дедушку, когда слышит из гостиной посторонний звук, отрезвляющий сознание. Он ощущает себя преданным, когда ему вот так мешают трогать аники. Тот же сейчас опять обозлится и не даст Зеницу вершить свои планы, как же так! Он всхлипывает и потирает макушку, когда Кайгаку лупит по ней, беспрекословно следует за ним в направлении комнаты, влетая в нее, как тряпичная кукла. Аники правда был взволнован тем, что их едва не обнаружили, и Зеницу вполне мог понять его. Но все равно пытается успокоить. — Это же наш дедуля, ни о чем таком он бы не подумал… В самом деле, беспокоиться не о чем. Куда больше сейчас Зеницу взволнован тем, что они находятся в одной комнате, из который, видимо, еще не скоро выйдут, а возбуждение и не думает спадать. Как бы далеко он мог зайти, если бы дедушка не помешал и не спугнул аники? Удалось бы ему… Зеницу осторожно подходит к кипящему от гнева брату и быстро целует его в заднюю часть шеи, дезориентируя. Руками снова обвивает его тело, шаря ладонями поверх одежды — не может удержаться от того, чтобы прикоснуться. Прошло всего несколько минут, в пальца уже дрожат от желания вновь прижаться к брату. Ненормально, абсолютно ненормально. — В самом деле, наш дед ничего не подумает. Ага. Как же, — Кайгаку трет переносицу и ещё раз вздыхает, похоже, совершенно не согласный с Зеницу. Он шумно цокает и складывает руки на груди, напряженный до чертиков, но явно млеющий от касаний, теряющийся. — П-плохо ты его знаешь. — Все хорошо, аники, — урчит Зеницу, утыкаясь носом тому в местечко между плечом и шеей, опаляя кожу горячим дыханием. Они сейчас одни. В комнате. Дедушка где-то там, далеко. Упустить свой шанс Зеницу не может, поэтому жмется губами к плечу. — А теперь скажи «нет» еще раз и я не буду трогать тебя. — Это будет ошибкой, — кое-как проговаривает Кайгаку. Но он не говорит «нет». Руки уже легли на чужие угловатые бедра, собственнически сжимая. От аники очень приятно пахнет. Кайгаку теплый и мягкий, Зеницу лишь бы трогать, трогать, трогать его. Он скользит одной ладонью внизу, накрывает ею пах, сминает уже явный бугорок меж пальцев и дышит часто. И, кажется, аники накрывает точно так же. — Ты не подумал, чем это может закончиться? Не подумал о последствиях и о нашей дальнейшей жизни под одной крышей? Если «это» тебя оттолкнет, то как ты будешь смотреть в глаза своему аники? — это похоже на пожар. Аники стремительно приближается, окутывает собой все мысли, глядит с вызовом и словно старается обжечь, подавить: но Зеницу позволяет ему это. Он может лишь зачарованно наблюдать за каждым его движением и совершенно не против того, что тот толкает его, полностью взяв инициативу на себя. От этого дыхание сбивается и горло пересыхает. Так долго бегая за упирающимся Кайгаку, сложно поверить, что все это сейчас происходит наяву, а не во сне. Едва ли Зеницу вообще мог предположить, что аники еще когда-нибудь будет трогать его там. И когда ступня проходится по напряженному органу, Зеницу кусает губы, неосознанно поддаваясь бедрами навстречу. Приятно… ощущения немного туманят рассудок, но даже так, Зеницу смотрит снизу вверх с огромной уверенностью. — Ответь мне, Зеницу. И услышать собственное имя, сказанное этим блядским голосом, вместо уже привычного «сопляк» или «придурок», было ударом ниже пояса. — Я всегда буду смотреть на тебя так же, как делаю сейчас, — облизнув губы, Зеницу прижимается щекой к своему плечу. Кайгаку может как угодно пытаться заставить его сомневаться, но еще вчера ночью Зеницу понял, что это не та вещь, о которой он будет жалеть. — Я не могу сказать, что уверен в будущем, но и не хочу, чтобы все оставалось, как раньше. Он старается говорить честно и от всего сердца, не лукавя. Тихо мычит, когда ткань белья соскальзывает с члена, и аники уже без стеснения ласкает его. Зеницу откидывается затылком на кровать, стискивая зубы. Ему бы лучше не издавать лишних звуков, пока где-то по дому ходит дедушка, но до чего же тяжело. Это не сравнить с простой дрочкой. Это делает Кайгаку. И делает так, что сердце в пятки уходит. Тем не менее, Зеницу просто сидеть без дела не намерен. Он продолжает говорить, затем тянет руку вверх. — Я хочу трогать своего аники, — ладонь вновь ложится на явный бугорок в штанах и при каждом последующем слове делает движение вверх-вниз. — Я хочу целовать его. Я хочу спать с ним в одной постели, обнимать, быть рядом с ним. — Ты несешь какой-то бред, — Кайгаку нервно усмехается и шумно выдыхает, но Зеницу видит румянец на его щеках и непривычную растерянность во взгляде. Двумя руками он стягивает с аники штаны сразу с бельем: просто дергает вниз, потому что сил уже нет. Слишком долго Зеницу ждал возможности прикоснуться, и сейчас от нетерпения даже кончики пальцев подрагивали. Он обхватывает член Кайгаку пальцами, мажет по влажной головке и растирает выступившую смазку по всей длине, начиная надрачивать. Юноша сглатывает, потому что во рту от такого зрелища слюны слишком много, другой рукой аккуратно отодвигает ногу аники, хоть и не хочет совсем лишаться приятных ощущений, но все-таки думает, что так надо, чтобы придвинуться ближе. Не сомневаясь совершенно, Зеницу прижимается губами к стволу, и начинает бездумно водить ими по всей длине, из-под полуопущенных век глядя вверх. В глазах его ни смущения, ни страха, только голое желание. Рукой Зеницу придерживается определенного ритма, а губами сцеловывает смазку с покрасневшей головки: хочется взять в рот, но внутри засела едкая мысль, что аники этого совсем не заслужил, поэтому Зеницу берет его за руку и тянет вниз, чтобы тот сил рядом с ним. — Иди сюда, — просит, но настойчиво, так, чтобы аники и не думал попытаться отстраниться, потому что и сил на то, чтобы мягко уговаривать, как-то уже и нет: у Зеницу перед глазами только раскрасневшийся Кайгаку с учащенным дыханием и его член в руках, и это все ахуеть, как сводит с ума. Он усаживается поудобнее, перекидывая ноги через бедра Кайгаку, чтобы продвинуться ближе, и сдавленно стонет, когда их члены тут же плотно прижимаются друг к другу, благодаря ладони Кайгаку. Зеницу просто ведёт от всего этого: он, наконец, может прикоснуться к своему аники, сделать приятно, услышать, как тот пытается подавить стоны, и все это так долбит по сознанию, что Зеницу не знает, как будет жить потом, не имея возможности прикоснуться к нему вот так вот снова. Зеницу сначала обнимает Кайгаку поперёк спины, вынуждая прогнуться в пояснице и тем самым прижаться ближе, а затем этой же рукой скользит под футболку, чтобы провести по часто вздымающейся груди. У Кайгаку она крепкая и большая. Зеницу соврет, если скажет, что никогда не подмечал себя на мысли о том, какая она на ощупь. Оказывается, что просто ахуенная. Зеницу сначала сжимает одну, затем давит большим пальцем на затвердевший сосок, стараясь не думать о том, как бы здорово тот ощущался меж собственных губ. Надо хоть как-то стараться держать себя в узде, но до чего же это сложно, когда аники мало того, что находится в его цепких руках, стонущий и отзывчивый, так еще и словно старается окончательно довести Зеницу до срыва: влажные губы на шее, укусы и горячее сбитое дыхание заставляют Зеницу задуматься о том, какой же он, блять, извращенец, раз готов кончить только от этого. Черт бы побрал эти чувствительные уши. Сам он так же двигает ладонью в такт движениям Кайгаку, и жмётся губами к его взмокшему виску. Осознание того, что аники на пределе, как-то влияет и на самого Зеницу: он хочет увидеть это. Он хочет, чтобы аники кончил от его руки на своем члене, он хочет поймать тот момент, когда Кайгаку вышибет из реальности вместе с разрушительной волной оргазма, прошедшей по телу. И как раз в тот момент, когда Зеницу понимает, что Кайгаку вот-вот кончит, он оттягивает его за волосы, чтобы успеть взглянуть, впитать в себя выражение блаженства, застывшее на раскрасневшемся лице. Блять. И кончить следом, губами неуклюже впечатываясь в чужие, чтобы поймать этот тихий, но до дрожи красивый стон. Не поцелуй даже, так, случайное касание губ. Но Зеницу, дрожа после оглушительного оргазма, все-таки осторожно жмется к губам Кайгаку уже нормально. Он не закрывая глаз смотрит на его лицо, вытягивая губы трубочкой и просто сминая губы Кайгаку в нежном целомудренном поцелуе, полностью отдаваясь моменту: после оргазма ему в первые секунды точно ничего не грозит и Зеницу старается использовать время с пользой. Он оставляет на губах и подбородке Кайгаку ещё несколько поцелуев. Снова притягивает к себе за поясницу. Внимания не обращает на испачканные вещи. В каждом движении читается только одно: дай мне, дай еще чуть-чуть побыть в этой сказке, не забирай у меня эту возможность. Впрочем, как только первая послеоргазменная волна сходит на нет, Зеницу снова откидывается затылком на кровать, глядя на аники с нескрываемым обожанием. И твердой уверенностью вот в чем: — Я теперь не отстану, аники. Я еще хочу. Ты только что, блять, открыл ящик Пандоры. И растерянное, уязвленное выражение, застывшее на лице Кайгаку, ему определенно нравится. Зеницу наблюдает за тем, как тот, на еще слабых из-за оргазма ногах, встает с пола и подтягивает штаны. — Даже не думай, что теперь тебе все позволено. Я не собираюсь сдаваться и плясать под твою дудку, придурок. На слова эти Зеницу только щурится, после чего провожает его взглядом до самой двери, а затем с глупой улыбкой глядит в потолок. Его аники такой вредный и упрямый. Любому бы уже надоели все эти вечные тычки и перепады настроения, но… в глубине души аники нежный и ласковый, как котенок, которому просто не хватает заботы: Зеницу успел подметить это во время нежностей, когда Кайгаку был таким отзывчивым и милым, слепо тянувшись за осторожными поцелуями. И даже если это была просто моментная нежность, Зеницу все равно. Он будет ценить события сегодняшнего вечера, хранить в памяти, представлять почти все свободное время, пока аники нет рядом. Его хотелось вот так вот целовать часами. Но если для этого из него сначала потребуется вытрахать всю дурь… что ж, Зеницу совсем не против. Только вот больше аники из своей комнаты не вылезает и это дико злит. Они сблизились, наконец-то сняли напряжение, что нависло над ними до этого, могли бы зайти еще дальше. Но вместо этого аники, как маленький, игнорирует Зеницу и прячется. Он всегда подавал пример старшего брата, но сейчас ситуацию в свои руки требовалось взять именно Агацуме. Ведь если Кайгаку что-то вдолбил себе в голову, убедить его в обратном очень сложно. Но у Зеницу есть козырь в рукаве. Он уже видел, как влияет на аники, и собирается этим воспользоваться. Кроме того, обед и ужин он проводил с дедушкой один, из-за чего было немного неловко. Тот как-то странно улыбался, вскользь спросил, не знает ли зеницу, почему его брата не вытащить из комнаты. В конце концов, он потрепал внука по макушке. — Эх, молодость… — и после этих слов скрылся в неизвестном направлении, загадочно улыбаясь. Зеницу прекрасно знал эту улыбку: дедуля что-то задумал, но сейчас у юноши не было желания думать об этом. Он вынашивал план мести для аники. Не видеть его целый день сродни какой-то пытки, поэтому и наказание должно быть соответствующим. А может, Зеницу просто искал причину, чтобы совершить задуманное. В какой-то момент аники стал неотъемлемой частью его мыслей и мокрых снов. Зеницу и так считал себя достаточно… развратным в каком-то плане, но то, как хорошо его мысли накладывались на аники, просто поражало. Он, блять, был создан для того, чтобы Зеницу днями дрочил на его образ, не иначе. Нельзя от макушки и до самых кончиков пальцев быть… таким. Зеницу не переживёт этого. В конце концов, после беспокойной ночи наступает рассвет. Зеницу не смыкал глаз, мешало множество чувств. Тут и предвкушение с легким возбуждением, и чувство тоски. Аники хотелось снова обнять, ткнуться носом в макушку и зацеловать. Но перед этим наругать за то, что опять сбежал, как последний трус. Зеницу, может, и понимал его, но не до конца. Ему начинало казаться, что помешан тут только он. Иначе откуда столько уверенности? Откуда столько желания быть рядом постоянно? Аники либо действительно не так уж и тяжело, либо он слишком, слишком гордый и упрямый, что даже не удивляет. Весь дом спит. Часы показывают около пяти утра. Зеницу аккуратно ступает к комнате брата, вслушиваясь в каждый шум. Если тот сейчас не спит… Что ж, Зеницу может прийти на следующую ночь. И на следующую. И так до тех пор, пока аники не сдастся. Зеницу осторожно прикрывает за собой дверь, радуясь, что в такое время суток уже многое можно разглядеть. Он подходит к кровати, задерживая дыхание. Кайгаку сладко спит, лежа на животе. Одеяло съехало куда-то в сторону, открывая вид на длинные ноги и зад, обтянутый тканью нижнего белья. Зеницу сглатывает. Зеницу убирает одеяло подальше, стараясь не потревожить чужой сон. Зеницу нависает над аники, взглядом прожигая его спину, опускается им ниже и ниже, и очень жалеет, что на том сейчас футболка: хотелось трогать, вылизывать и целовать, пока есть такая возможность. Зеницу чуть наклоняется, утыкается носом в чужую макушку и глубоко вздыхает, затем опускается к задней части шеи, ласково целуя горячую кожу. Чуть оттягивает ворот, чтобы оставить несколько поцелуев на плечах, не сдерживается, и совсем-совсем осторожно кусает, после чего съезжает вниз, чтобы задрать футболку брата до лопаток. Громко выдохнув, зеницу выцеловывает каждый позвонок, обводи языком и по линии проходится к пояснице, натыкаясь на нижнее белье. Он прекрасно осознавал, что делает, поэтому без толики сомнений берет аники за бедра, чуть приподнимая, подцепляет резинку его белья и стягивает к коленям. Блять… Это пиздец. Это выше его. В Кайгаку со стороны нет ничего особенного, ни сильно выделяющихся мускул, ни тонкой талии или подтянутой задницы, как у девчонок, но это не отменяет того факта, что Зеницу ведет. Он, наверное, с минуту пялится на ягодицы аники, просто думая о том, как потом будет дрочить на них весь месяц, а затем стискивает зубы, кладя ладонь на одну из них. Все тело как током прошибает. Зеницу руку укладывает на другую, сжимает и в стороны оттягивает: после этого вообще издает какой-то задушенный писк. Аники точно убьет его. Это вообще не нормально. Зато поймёт, какой Зеницу ебнутый, и бегать не будет. Во рту много слюны, но Зеницу не сглатывает. Он еще раз оттягивает ягодицы в стороны, взглядом находит розоватое кольцо мышц и, замерев от напряжения, прислушиваясь к чужому дыханию, сплевывает на него. Удивляется, как аники от такого надругательства все еще не проснулся, но в тоже время очень этому рад. Потому что тогда живым он точно отсюда не выйдет. Не после такого. Ему нужно зайти чуть дальше перед тем, как Кайгаку проснется и поймет, что произошло. Зеницу сплевывает еще раз, попадая в дырку. Та влажно хлюпает, когда он на пробу сдвигает ягодицы вместе, и после этого Зеницу осознает, что у него конкретно так стоит только на одно это, и понимает, что терпеть не может. Еще раз прислушивается к чужому сопению. Страшно, от адреналина сердце гулко в груди стучит, но он все равно наклоняется вниз. Губы мажут по округлым ягодицам, неспешно водят круги на коже, затем Зеницу приоткрывает рот и очерчивает ее языком, осторожно опускаясь к ложбинке. Он на пробу ведет по ней языком, всем телом вздрагивая от осознания, что вообще творит, затем надавливает на кольцо мышц, которое податливо раскрывается навстречу, и проникает языком внутрь. Тут же как будто с катушек слетает. Это… это пиздец, слов других нет. Что-то не нормальное, но до такой степени сладкое и опьяняющее, что оторваться уже сил нет. Зеницу сильнее сжимает ягодицы пальцами, разводит шире и раз за разом толкается языком внутрь, намеренно стараясь вывести аники из сладкой дремы, чтобы потом лишь на миг оторваться от его задницы и, вытерев слюну, стекшую по подбородку, с улыбкой заявить: — Доброе утро, аники. Все. Финиш. Миссия выполнена. Если Зеницу умрет сегодня, то умрет самым счастливым и довольным человеком на земле.