Неправильно

Кайгаку не может определить точное время, когда вдруг слышит урчание в своем животе. Если кинуть взгляд на вновь не зашторенное окно, можно разглядеть темень ночи, а это значило, что все уже разбежались по комнатам. Да и шума никакого тоже не было слышно. Может, у него не было такого же безупречного слуха, как у Зеницу, однако, различить шум на кухне в тишине всегда можно. Если не спишь, конечно же. Ноги опускаются на прохладный пол и Кайгаку шумно вздыхает. Зеницу. Сколько же мыслей он теперь занимал в его голове. Казалось, будто совсем оттуда выходить не хочет. Ощущение такие, что он одержим мыслями об Агацуме. Как же его стало много, особенно за последнее время… уж сегодняшний день сколько сторон открыл. А ещё дедушка. Кайгаку волнуется о его реакции. Он знал, что Джигоро — человек старой закалки. Строгий, не принимающий таких вот случаев, да и вообще не переступающий через свои собственные принципы. И уж если они с Зеницу когда-нибудь попадутся, — честное слово, почему он думает так, будто между ними будет что-то еще? — проблем точно не избежать. Кайгаку бредёт на кухню и задерживает взгляд на двери в комнату Зеницу. Он не может не теряться, ощутив целый спектр таких эмоций. И ведёт же себя по детски. Бегает и от самого себя, и от сопляка, хотя это и было уже бесполезно. После сегодняшнего дня, когда он поддался ласке, позволил коснуться себя и сделал это в ответ, сердце ему говорило, что вот оно. Вот он, этот маленький шанс странной, но приятной теплоты и заботы, которых порой так не хватало. И уж сколько можно сравнивать себя с котом, падкого на эту самую ласку. Правда, гордость твердила ему, что Кайгаку не должен позволять такому случаться. Он обязан стоять на дурацком мнении, что это всё неправильно и должно быть под запретом. Он не смеет поддаваться моменту и проявлять слабость, раскрываться для кого бы то ни было. И Кайгаку идёт на поводу у гордости, как бы ему не хотелось действовать совершенно по-другому. Он все ещё не может принять абсолютно всё. Особенно отношение Зеницу к нему. С таким настроем кусок в горло не лезет, но пустой желудок явно требует хоть какой-нибудь пищи. Потому Кайгаку делает себе легкий перекус и успокаивающий чай. Даже такой у них находится, ибо уж слишком часто Кайгаку раздражался и был на нервах. Стресс довольно часто давит на и без того шаткое положение. С приёмом пищи Кайгаку управляется быстро и возвращается к себе. Натягивает домашнюю футболку и складывает штаны рядом с кроватью, тут же залезая под одеяло. Скоро рассвет и он планирует поспать пару часов, перед тем, как снова окунуться в эту вакханалию. Заснуть удаётся с трудом, после чего ему снится что-то странное. Он может только чувствовать. Чувствовать то, что не даёт покоя. Оно притрагивается к спине и Кайгаку ежится. Совсем нежное прикосновение и… влага? Откуда ей взяться? Кайгаку мычит от беспокойного сна. Чуть ежится и дергает плечом. Сначала кажется, что это помогает. Все прекращается, а потом Кайгаку думается, что ему снится эротический сон. Сон, слишком похожий на реальность. Тогда и подступает медленно растущее возбуждение. Мысленно перед ним предстает образ Зеницу, который находится позади, держит его за задницу и как-то предвкушающе улыбается. Затем Кайгаку ни о чем не думает, потому что в действительности позади происходит нечто непонятное. То есть… слишком мокро. Это вызывает дискомфорт и Кайгаку хмурится. Хмурится и начинает дрожать. Мокро, дискомфортно, но почему то Кайгаку не может не возбуждаться. Несмотря на все неприятные ощущения, он слегка толкается бедрами навстречу, выдыхает и медленно распахивает глаза. Стоп. Это вовсе не сон. С его задницей действительно что-то творят, и что-то совсем неприличное. Он кое-как привстает на локтях, смотрит за плечо и видит Зеницу, крепко держащего его за ягодицы и оттягивающего их в стороны. Теперь Кайгаку отчетливо ощущает язык и вспыхивает ярким румянцем. Наблюдает за тем, как Агацума отрывается от своего занятия, стирает слюну и улыбается. Смотрит прямо на Кайгаку, да ещё так довольно, словно попробовал самую вкусную конфету и только он знает её вкус. Кайгаку протягивает хриплым от возбуждения и сна голосом короткое «а-а-а…». И разворачивается, ударяя Зеницу по голове ногой. Пусть он уже и лежит на спине, но между ног все еще влажно от слюны. Он даже не спешит кричать, потому что сопоставить факты и понять, что же случилось на самом деле, оказывается совсем не трудно. Но и шока от этого и не меньше. — Доброе утро, говоришь?.. — Кайгаку ставит ступню ему на грудь и отталкивает. Нервно улыбается и ещё раз бьёт. — Где ты тут, блять, доброе утро увидел?! Ты что, серьезно свой язык мне… о нет… бля-я-ять… Он отчаянно стонет. Зеницу пробрался к нему в комнату, можно сказать, вылизал ему зад с довольной мордой, а потом делает вид, что ничего страшного не произошло? Пиздец, а не утро. Если сначала казалось, что дрочка выходит за рамки, то это уже никуда не лезет. А ещё Кайгаку не может встать. Сил вообще нет. Как не пытайся подняться все равно не получится. И он смотрит на Зеницу с злобой, смущением. Ему правда придется попросить этого придурка отнести его в ванную? Стоит раскрыть рот, как смущение и уже изрядно побитая гордость, задетая ещё и утренним инцидентом, заставляет выдавить из себя одно слово. — Ты… — нужно собраться с мыслями. Кайгаку привстаёт повыше и пытается подавить дрожь, хмурится, чтобы выглядеть как можно строже. Хотя у него это пиздецки плохо выходит. Он пинает его ещё пару раз, явно вредничая. — Помоги мне встать, мудила. Немедленно. И не прикасайся больше, извращенец долбанный… только дай в себя прийти, я тебе так всыплю. — Ты меня игнорировал, — обиженно проговаривает Зеницу, потирая ушибленную голову, словно это объясняет вообще все на свете. Он перехватывает последний пинок, сцепив пальцы вокруг чужой щиколотки, и осторожно целует куда-то в пятку. — Если бы я только знал, что ты такой вкусный, я бы сделал это еще раньше. Кайгаку дергается от этой нежности и слов, от которых по телу мурашки бегут. Теперь он отчетливо понимает несколько вещей. Например, игнорирование Зеницу не приводит ни к чему хорошему. После той ночи игнорировать его — значит заставлять действовать решительно, ибо тот найдет любую лазейку ради того, чтобы оказаться поближе. Он снова пробрался к нему, пока Кайгаку спал. И если уж это так называемое «наказание», то что ещё может быть на уме у Зеницу, знать совсем не хотелось. А ещё Кайгаку успел сто раз пожалеть о своем решении попросить помочь встать. Уж больно Зеницу выглядит слишком радостным. Хотя чего уж тут. Вытворял, что хотел, пока Кайгаку спал. Ещё и не убили и не избили до полусмерти после такого, но зато попросили помочь встать. Разве этот придурок откажется от такого? Ответ был очевиден. Вот поэтому Кайгаку и проклинал свою излишнюю торопливость, основанную на раздражении. Зеницу наклоняется к нему, быстро целует в покрасневшую скулу и заявляет: — Я понесу тебя, а потом бей, сколько влезет, — даже от поцелуя увернуться не удаётся. Кайгаку на секунду прикрывает глаза и думает, как же приятно было бы получать такие легкие поцелуи по утрам. Да и нельзя не подчеркнуть, что Зеницу уж слишком горячо выглядел. Вот так вот посмотреть на него — и самому будет трудно не возбудиться. О его действиях можно и умолчать, всё и так понятно. Однако, Кайгаку в этом не признается. Не сейчас. А может вообще никогда не скажет. Значение сейчас имеет только одно, его хотят поднять на руки! Кайгаку поджимает губы и брови поднимаются вверх от удивления. То есть он не ослышался?! — Как это понесёшь?.. — упираться сразу не получается. Его стаскивают к краю кровати, держа за голени, и поднимают на руки. Зеницу прижимает Кайгаку поближе. И вот он уже думает, как бы этот сопляк не свалился прямо с ним. А ещё нижней части тела как-то холодно. Кайгаку смотрит на ноги и видит, что остался совсем без белья. И вот у него уже край гнева переполняется. Он полукриком просит его отпустить и щипается, смущённый таким положением. И продолжается такое до тех пор, пока они не доходят до ванной. Наверное, вид у Кайгаку пиздец странный. Глаза сверкающие гневом, яркий румянец на щеках, да ещё и в одной футболке. Зеницу опускает Кайгаку в ванну, сам упирается в ее бортики и наклоняет голову вбок, глядя с интересом сверху вниз. — Давай я потру тебе спинку. — Себе спинку потри, придурок. Выйди уже! Кайгаку бьет его по рукам, когда Зеницу пытается стащить с него футболку — единственную защиту, которая у него осталась. Именно потому что взгляд у Агацумы слишком внимательный, пристальный. Словно нашёл свою добычу и никому отдавать не собирается. Так по-собственнически. И это к удивлению совсем не отталкивает. Даже льстит. Но в задумчивости Кайгаку упускает момент, когда остаётся без футболки. А потом на него льется теплая вода. Зеницу регулирует воду и прижимается щекой к бортику ванны, сидя на полу, пока сонный, но нежный взгляд упирается в Кайгаку. Он вдруг вскидывает голову и с улыбкой спрашивает: — А можно мне с тобой умыться? Кайгаку протирает мокрое лицо руками и смотрит в его сторону. В груди от чужого взгляда все щемит. Ну нельзя быть таким. И милым и похотливым одновременно, он просто с ума скоро сойдет. Мокрая ладонь хватается за воротник и Кайгаку с силой затаскивает Зеницу к себе. Ехидно усмехается, хотя внутри все от волнения сжимается. — На вот, умойся, — после чего окатывает его водой с ног до головы и тихо посмеивается. Совсем глупая и детская выходка, но эта растерянность на лице Зеницу стоила того. Он смеётся ещё какое-то время, а потом стирает выступившую слезу. Да уж, давно он так не смеялся. Смеялся ли вообще? В такой то жизни постепенно и забываются всякие радостные мелочи. Мокрые волосы лезут в лицо, из-за чего Кайгаку откидывает голову назад и убирает пряди. Боковым зрением улавливает то, как Зеницу раздевается и сам отводит взгляд. Чего уж стесняться, если он сам затащил его в ванную. — Аники, ты такой ребенок иногда, — с легкой усмешкой бросает Зеницу. Кайгаку прикусывает нижнюю губу и смотрит вверх. Зеницу совсем близко нависает над ним и Кайгаку беззастенчиво смотрит на его губы. Потом переводит взгляд выше и краснеет. Снова этот взгляд, выбивающий из колеи. С таким обожанием на него никто никогда не смотрел, так что он невольно удивляется. Не кто-то посторонний, а именно Агацума смотрит так, что, не будь у Кайгаку так много силы воли, то на ногах бы стоять было сложно. Он проводит взглядом его движения. Смотрит на губку с мылом и раздражённо цокает. Что за похотливые мысли… хотя удивительно совсем не было. Еще недавно Зеницу вылизывал… блять, даже воспоминания об этом загоняют в краску. Кайгаку жмурится, качая головой, и в этот самый момент ощущает нежное прикосновение к губам. Зеницу быстро клюет его в губы, проводит по ним языком, а затем отползает к другому краю ванны и выпаливает глупую просьбу:  — Улыбайся почаще. И смейся тоже. Бей меня, если это сделает тебя счастливее хоть чуточку. Но Кайгаку все равно чувствует болезненный укол в груди и смотрит на плитку. Улыбаться чаще. До этого момента Кайгаку не мог себе позволить даже спокойной улыбки, без насмешек и тому подобное. А сейчас звонко смеялся. Только сейчас осознание неприятно ударило в голову. — Пф, больно надо мне смеяться от поборов. — Иди сюда, — Зеницу машет губкой в воздухе, а после раздвигает ноги, тем самым предлагаю брату усесться меж них спиной к нему. Кайгаку медленно поворачивает голову и смотрит пристально, щурится. Он пытается его усадить к себе между ног. И прям думает, что Кайгаку сразу же согласиться? Ладонь сжимается в кулак, с намерением треснуть слишком уверенного в себе парня. Выпрямляет спину и чуть наклоняется в его сторону, пока брошенная фраза не заставляет остановиться. — Я не буду ничего делать, просто помогу умыться, не махайся ты сразу кулаками! Верить ему на слово, конечно, не стоит. Однако, Кайгаку видимо слишком быстро остыл. Это не может не удивлять ещё больше. Над ним уже такое вытворили, а он все ещё не прибил Зеницу. Чудо, не иначе. Кайгаку разворачивается спиной. Сгибает ноги в коленях и кладёт на них ладони. Как же быстро он сдался. И кто ещё из них тут слабак? — Не вытвори чего-то хуже, чем утром. Живым точно не уйдешь. — Как будто тебе так уж это не понравилось, — откровенно дразня брата, проговаривает Зеницу. Кайгаку хочет возразить. Сказать, что случившееся ему вовсе не по нраву, но это окажется ложью. Он солжет не только Зеницу, но и самому себе. Поэтому так и не издаёт ни звука, понимает, что явно выдаст себя с головой. Но это лучше, чем сидеть и врать, от чего будет более стыдно. Вода льется сверху и попадает в глаза. Кайгаку трет лицо и мотает головой из стороны в сторону, словно пытается стряхнуть капли. Все сложнее не сравнивать его с вредным котом. Как только получается раскрыть глаза, на голову опускаются намыленные руки и Кайгаку вздрагивает. Серьезно его мыть собрался? Массажирующие движения и правда успокаивали. Кайгаку медленно расслаблялся, но старался бдительности не терять. Мало ли что ещё взбредет в голову мальчишке с пубертатом. Да и он не лучше. Омрачать столь уютную атмосферу чем-то таким. Хотя, с чего это он вообще беспокоиться об этом? Сейчас самым правильным будет обдумать свои чувства. Понять всю ситуацию. Как быть, когда ты сам не уверен ни в чем? Неужели он так и будет бегать из крайности в крайность? И все-таки мысли путаются. Кайгаку прикрывает глаза. Терпеливо и молча ждёт, пока весь шампунь не смоется с волос и зевает. Его и так разморило в теплой воде, так ещё и слишком приятные ощущения расслабляют. Кайгаку позволяет себе ненадолго забыться. Чуть склоняет голову в бок, не раскрывая глаз. Будто ещё чуть-чуть и он уснёт в таком положении. Тут Зеницу прижался сзади, а его руки оказались на груди. Все бы ничего, он же просто водит губкой, но Кайгаку вновь напрягся. Раскрыл глаза и чуть облокотился назад. Губка прошлась по соскам и Кайгаку дернулся. Такая чувствительность бесила. Если он так на все действия будет реагировать, то сам же и начнет действовать. Руки Агацумы вдруг резко обхватывают грудь. Нет, все-таки этот подлец что-то задумал. Делает что ему вздумается и… Кайгаку чуть слышно стонет и тут же прикрывает рот рукой. Только не это. Пальцы накрывают затвердевшие соски и слишком сильно трут. Горячее дыхание опаляет шею и Кайгаку жмурится. — Прости, аники, я не могу удержаться, — Зеницу целует его в местечко за ухом, словно бы правда извиняясь. Одна рука до сих пор во всю трогает грудь, в то время как вторая уже поглаживает напряжённый торс и скользит вниз, к вставшему члену, и тогда Кайгаку начинает упираться. — Нет! Я же сказал и не думай! — он перехватывает руку на паху и судорожно дышит. Тяжело, очень тяжело. Сил нет на нормальный ответ, поэтому он крепче сжимает запястье и качает головой. — Не трогай меня! Кайгаку хватается за бортик ванной и прячет лицо в изгибе локтя. Краснеет и злится. Ну в самом деле слабак, что ему стоило хорошенько треснуть и отказаться от этого?! Ещё в комнате надо было прогнать его, а не сидеть тут и краснеть как девчонка, дергаясь и возбуждаясь от каждого прикосновения. — Аники, тебе же хочется, — с легким нетерпением выдыхает Зеницу, целуя в напряженное плечо и ведя дорожку из нежных прикосновений губ прямиком к покрасневшему уху. Аккуратно разворачивает ладонь и переплетает их с Кайгаку пальцы. Тянет к себе, целует аккуратно каждую костяшку напряжённой руки, гладит грубую кожу — Аники… Бороться с собой непросто. Особенно, когда нужно определиться с чувствами, которые ты не должен испытывать и отказаться от них, но то повода не находится, то желания, а моральные принципы твердят об обратном. С одной стороны ему абсолютно не хочется поддаваться ласкам со стороны Зеницу, Кайгаку не должен их принимать и ластиться в ответ. С другой стороны… как же это было приятно и комфортно. Не было столько нервотрепки, будь он по спокойнее. Однако, принимать это как должное Кайгаку вовсе не собирался. Ему вовсе не хочется, чтобы Зеницу так горячо дышал ему на ухо, так мягко держал его ладонь, целуя её. Что может быть в этом такого хорошего? Его руки совсем не нежные и целовать их должно быть неприятно. Кайгаку не поворачивает голову, но каждый раз мысленно просит Агацуму заткнуться. Он тянет это чертово «аники» с таким тоном, от чего член дергается в предвкушении, а сердце громко и быстро стучит. Заставить бы его замолчать, иначе он точно с ума сойдет. — Нет… я не хочу ничего, — конечно он врет. Врет и себе, и Зеницу, просто по-другому не может. Принимать ласку, какую-то заботу. И если задуматься о том, от кого он её получает, то выглядит это все ещё более абсурднее. Ненависть, которая переросла в странную зависимость. И Зеницу, видимо, понимает, слышит эту ложь. — Я хочу сделать тебе приятно, — он вновь целует в местечко за ухом, чтобы хоть как-то попытаться расслабить, затем свободной рукой, до этого лежащей на груди, быстро вниз опускается и обхватывает член ладонью. Кайгаку хрипит, подгибает свою руку и прячет алое лицо. Он не хочет, чтобы Зеницу видел его таким. Разморенным и слабым, но в тоже время не менее возбуждённым. Кайгаку прикусывает нижнюю губу, силясь скрыть все рвущиеся звуки наружу. Но рука двигается слишком приятно, даже удивления сдержать не получается, ибо то, как сжимается ладонь — просто ахуенно. Кайгаку чуть ли не хнычет от сладости момента. Но все же резко раскрывает глаза, стоит чужому вставшему члену пройтись по пояснице. Не он один так возбуждён, это понятное дело. Но вот так вот ощущать это… Кайгаку хочет остановить Зеницу, потому что не уверен, зайдут ли они сейчас дальше дрочки, но не успевает. Зеницу оставляет ему отметины. Сначала кусает за плечо, а потом и вовсе не останавливает себя в засосах. Его действия говорят о многом и Кайгаку придётся принять это. Теперь не получится ссылаться на пубертат, ибо Зеницу ясно выражает мысль того, что чуть ли не присваивает его себе. Так прижимает к себе и вновь кусает, а Кайгаку выгибается и кончает, потому что эта его собственническая черта пиздец как заводит. Кайгаку тяжело дышит, хрипло стонет. Дрожащими руками кое-как разворачивается и цепляется за Зеницу, вновь прячет лицо, на этот раз в изгибе его шеи и старается говорить тихо, но отчетливо. — Ты… ты придурок… заканчивай и пошли, — Кайгаку может и упрямый и вредный, но с возбужденным Зеницу он никуда не пойдет. Пусть сначала успокоится и они уйдут отсюда, но так хотя бы у него появится уверенность, что они не продолжат начатое здесь. И Кайгаку целует его в шею, прикусывает в отместку. Жарко дышит в ухо и облизывает, потому что почти уверен в их чувствительности. — Если закончишь быстрее, обещаю не прибить в первые минуты. Сам его не трогает. Он мог бы, но не станет. Зеницу сам виноват, что не сдержался, и не подразнить его будет упущением. Поэтому он просто потирается и терпеливо ждёт.