Неправильно

— Доброе утро, говоришь?.. — Кайгаку ставит ступню ему на грудь и отталкивает. Нервно улыбается и ещё раз бьёт. А Зеницу только улыбается шире и большим пальцем стирает остатки слюны с губ. — Где ты тут, блять, доброе утро увидел?! Ты что, серьезно свой язык мне… о нет… бля-я-ять… Слышать это отчаянно лепетание и стоны ужасно приятно. Зеницу чувствует себя так, словно целую гору свернул — тяжелую, неповоротливую и до чертиков вредную. Судя по нервному тону, он смог нехило так удивить и даже застать Кайгаку врасплох. Тот от слабости в теле, кажется, даже подняться с трудом может, и Зеницу смотрит на него, как удав на кролика. Аники выглядел таким… совсем не как обычно. Он снова предстал перед Зеницу в растерянном, почти покорном виде, да еще и возбужденном. То, как он толкнулся бедрами навстречу движениям Зеницу, выбило того из колеи. Хотелось схватить аники за бедра и снова прикоснуться. — Ты… — от мыслей, сладких и тягучих, отвлекает голос Кайгаку. Он пытается выглядеть строго и грозно, но красные щеки, растрепанные волосы и след от подушки делают его скорее притягательным, чем отталкивающим. Он вновь пинается и Зеницу не может сдержать умиленной улыбки. — Помоги мне встать, мудила. Немедленно. И не прикасайся больше, извращенец долбанный… только дай в себя прийти, я тебе так всыплю. — Ты меня игнорировал, — словно это объясняет вообще все на свете, выдавил из себя Зеницу, потирая ушибленную голову. Да уж, удар у Кайгаку что надо. Даже в таком состоянии он продолжает вредничать и упираться, но Зеницу уже не очень-то злится. Вид смущенного и потерянного аники ему определенно нравится. Эта выходка стоила того, чтобы сейчас с наглостью глядеть в пышущие злобой бирюзовые глаза Кайгаку. Зеницу перехватывает последний пинок, сцепив пальцы вокруг чужой щиколотки, и осторожно целует куда-то в пятку. — Если бы я только знал, что ты такой вкусный, я бы сделал это еще раньше. И он не врет. Вот вообще ни капли. И про то, что он бы с радостью аники вылизал еще раз, и про то, что его бы никакие двери не остановили ради этого. Грустно только, что такое он может проделывать со лишь спящим братом, не имея возможности увидеть весь спектр эмоций, а в конце еще и получив очередную порцию ударов. Ну ничего, Зеницу еще обязательно добьется расположения аники, добьется его доверия и получит шанс творить с ним все, что душе угодно. Главное тут — терпение. От ненавязчивой просьбы аники глаза Зеницу сверкают каким-то странным огоньком. Он даже улыбки не сдерживает, совершенно ничего не боясь, да и разве можно опасаться человека, которого буквально пару минут назад самозабвенно трахал языком? Аники тоже должен это понимать, когда Зеницу наклоняется к нему, быстро целует в покрасневшую скулу, не дав увернуться, и заявляет: — Я понесу тебя, а потом бей, сколько влезет, — с этими словами он за голени Кайгаку хватается и подтягивает ближе к краю кровати, чтобы проще было взять аники на руки. Зеницу, может, и не такой сильный, как старший брат, но и у него есть свои секреты: Кайгаку он держит не без труда, но уверенно, и прижимает к себе специально поближе, пользуясь моментом во всю. Он испытывает какой-то ненормальное, собственническое довольство, вот так вот держа аники в своих руках и осторожно переступая порог комнаты. Кайгаку бесится от всего подряд, а Зеницу на это как будто не обращает внимание, окрылённой мыслью, что прямо сейчас самое ценное находится в его цепких руках, и что он вообще дожил до этого момента. Но отпустить аники все-таки надо, пока он опять не начал драться. Поэтому Зеницу опускает Кайгаку в ванну, сам упирается в бортики и наклоняет голову вбок, глядя с интересом сверху вниз. — Давай я потру тебе спинку. — Себе спинку потри, придурок. Выйди уже! — что вполне ожидаемо, начинает упираться брат. Это даже не то, чтобы вопрос или предложение. Зеницу уже цепляется пальцами за чужую футболку. Он либо стянет ее с Кайгаку, либо заставит намокнуть (хотя, куда уж больше), но все равно стянет. Зеницу вдруг обращает взгляд на голые бедра Кайгаку и вспоминает, что трусы его остались где-то либо в комнате, либо в коридоре. Они соскользнули с колен прямиком к щиколотками, а потом не удержались и свалились куда-то. Что ж, своего взгляда Зеницу даже не скрывает. И не собирался. Аники это, кажется, смущает не на шутку. Всем своим видом он показывает непреклонность и злополучную футболку с аники все-таки стягивает, затем регулирует воду и прижимается щекой к бортику ванны, сидя на полу, пока сонный, но нежный взгляд упирается в Кайгаку. Они оба, кажется, так и не смогли нормально поспать после того случая. И это о чем-то, да говорит. Зеницу вдруг вскидывает голову и с улыбкой спрашивает: — А можно мне с тобой умыться? Потирая мокрое лицо, Кайгаку вдруг разозлено смотрит на него. Зеницу правда очень удивляется, когда его внезапно хватают за ворот футболки и тянут в теплую воду: да он вообще не ожидает, что Кайгаку отреагирует как-то иначе, нежели пнуть ему в морду и выгнать из комнаты к чертям, поэтому ошалело смотрит на него из-под взмокшей челки, моргая несколько раз. — На вот, умойся, — аники вновь брызгает на него теплой водой. А потом по ушам бьет хриплый, радостный смех и Зеницу залипает уже натурально. Он хоть раз в жизни слышал, как Кайгаку смеется? Искренне, без злой насмешки, так, словно он самый счастливый человек на свете. Точно нет. Потому что не влюбиться в этот звук нельзя. Зеницу растягивает губы в глупой улыбке, щурясь от брызгав воды. — Аники, ты такой ребенок иногда, — с легкой усмешкой бросает Зеницу, морщась из-за липшей к телу одежды. В конце концов, он удобнее усаживается, цепляется пальцами за низ домашней футболки с каким-то глупым, но милым принтом, и тянет вверх, укладывая тряпку на бортик ванны. Аники заставил его намокнуть (не в первый раз), поэтому Зеницу не остается ничего другого, кроме как все-таки принять с ним одну ванну. Забавно, что даже хитроумный план придумывать не пришлось. Аники хочется поцеловать. Очень хочется. Вот такого: беззаботного и смеющегося. Сцеловать с нежных губ улыбку, чтобы никогда не забыть, и трепетно сминать эти губы своими. Зеницу чуть привстает, тем самым нависая над братом, и глядит на него сверху вниз с хитрым прищуром. В глаза его словно можно прочитать, что бы он сейчас с Кайгаку сделал, пока они одни, раздетые и настолько близко. Но вместо этого Зеницу лишь берет с полки губку и мыло. Кажется уже, что больше ничего он делать не собирается, но в самый последний момент Зеницу клюет Кайгаку губы, просто не может удержаться. Он быстро проводит по ним языком, а затем отползает к другому краю ванны и просит немного неловко, но искренне. — Улыбайся почаще. И смейся тоже. Бей меня, если это сделает тебя счастливее хоть чуточку. Звучит до ужаса глупо, наверное. Зеницу неопределённо ведет плечом. Он и так чувствует себя довольно неловко без одежды: сказывается отсутствие уверенности в себе и многолетние издевки со стороны аники. Слабый, щуплый, глаза слишком большие, веснушки дурацкие, губы как у жабы. Но Зеницу все равно. Ему хватает понимания того, что сейчас… что теперь аники смотрит на него по-другому. Этого достаточно, никаких слов не нужно, и он становится увереннее. — Пф, больно надо мне смеяться от поборов, — на фырчанье Кайгаку юноша только закатывает глаза. — Иди сюда, — Зеницу машет губкой в воздухе, а после раздвигает ноги, тем самым предлагаю брату усесться меж них спиной к нему. Сам Зеницу затылком жмётся к плитке на стене, облизывая мокрые губы. С волос капли воды неприятно стекали по шее и ниже. Зеницу понимает, что его опять вот-вот ударят и старается найти как можно более правдоподобное объяснение. — Я не буду ничего делать, просто помогу умыться, не махайся ты сразу кулаками! Зеницу заранее знает, что попытка провальная: не сдержится он, но попытка — не пытка. Да и просто интересно наблюдать за тем, как аники пытается разобраться в себе, перебороть. Сделать то, что вроде и хочется, а вроде и нельзя. — Не вытвори чего-то хуже, чем утром. Живым точно не уйдешь, — и, в конце концов, все-таки решается, разворачиваясь спиной и послушно садясь поближе. — Как будто тебе так уж это не понравилось, — откровенно дразня брата, проговаривает Зеницу. Он опускает губку в воду, ждет, когда та впитает в себя воду, и поднимает над головой Кайгаку, чтобы еще больше намочить его волосы, после чего берется за шампунь и выдавливает содержимое себе на ладони. Во всем происходящем есть некое умиротворение и уют. Еще неделю назад Зеницу бы ни за что не подумал, что будет вот так вот сидеть с Кайгаку в одной ванне и нежно намыливать его голову, пальцами массажируя определенные участки. В каждом движении была забота, желание сделать приятно. Удивительно, как все поменялось так резко, но у зеницу было ощущение, что… возможно, ему не хватало именно этого. Возможно, ему не хватало именно такого общения с аники. Он никогда не ненавидел Кайгаку. Он уважал его, хотел быть таким же сильным и самостоятельным. Подолгу смотрел, когда аники был увлечён чем-то. Было ли это отголосками того, что он испытывал сейчас? Зеницу не знал. И думать об этом не хотел, но мысли каждый раз возвращались. Эта чёртова неуверенность и непонимание собственных чувств преследовали не только Кайгаку, но и самого Зеницу. Только вот, в отличие от брата, Зеницу не боялся открыться чему-то новому и неизведанному. Он легко идет на поводу у своих эмоций. И поэтому ни о чем никогда не жалеет. Осторожно зеницу принимается смывать пену с чужой головы. А, удостоверившись, что волосы брата совершенно чисты, он все-таки перешел к его спине и принялся осторожно, сначала едва ощутимо водить губкой по напряженным плечам, которые, кажется, постепенно начинали расслабляться. Зеницу водил губкой по лопаткам, надавливал ею на позвонки, вновь и вновь омывал спину. Вверх-вниз, вверх-вниз… затем скользнул ладонями под руки брата, прижимаясь к его спине сзади: губка прошлась по груди Кайгаку. Зеницу прикусил губу. Снова повторил движение, как бы невзначай особенно уделяя внимание соскам. Губка с нажимом прошлась по ним. И как-то незаметно… просто выскользнула из подрагивающих рук. Он обещал аники, что не будет делать ничего хуже того, что было утром. Но это ведь не то, чтобы хуже. По сравнению с произошедшим это еще цветочки, верно? Успокоив себя этим, Зеницу уже уверенно кладет руки на грудь аники. Крепкая, но мягкая. Упругая. Пиздец какая приятная. Зеницу утыкается носом в плечо Кайгаку, задышав чаще. Пальцы то сжимают чужие груди, то оттягивают в стороны, играются. А затем Зеницу большими пальцами начинает тереть твердые соски и как-то уже совсем плохо соображать начинает, только шепчет Кайгаку на ухо: — Прости, аники, я не могу удержаться, — Зеницу целует его в местечко за ухом, словно бы правда извиняясь. Одна рука до сих пор во всю трогает грудь, в то время как вторая уже поглаживает напряжённый торс и скользит вниз, прямиком меж ног Кайгаку. — Нет! Я же сказал и не думай! — тот перехватывает руку на паху и судорожно дышит. Крепко сжимается запястье, качает головой, срывающимся голосом ругаясь. — Не трогай меня! — Аники, тебе же хочется, — с легким нетерпением выдыхает Зеницу, целуя в напряженное плечо и ведя дорожку из нежных прикосновений губ прямиком к покрасневшему уху. Он понимал внутреннюю борьбу Кайгаку, но хотел, чтобы тот сделал правильное решение и, чего уж там скрывать, вполне намеренно пытался довести его до некой грани. Зеницу слегка отстраняет руку, чтобы дать аники обмануться этой небольшой заминкой, затем аккуратно разворачивает ладонь и переплетает их с Кайгаку пальцы. Тянет к себе, целует аккуратно каждую костяшку напряжённой руки, гладит грубую кожу. — Аники… И повторяет раз за разом ласковым тоном, стараясь до раздраженного и смущенного брата достучаться. — Нет… я не хочу ничего, — врет Кайгаку так очевидно, что Зеницу понимает: ему в два счета удастся заполучить свое. — Я хочу сделать тебе приятно, — вновь целует в местечко за ухом, чтобы хоть как-то попытаться расслабить, затем свободной рукой, до этого лежащей на груди, быстро вниз опускается и обхватывает член ладонью. Стон слетает даже с собственных губ: до чего же было приятно просто трогать Кайгаку, приносить ему удовольствие и слышать его попытки заглушить звуки удовольствия. Зеницу двигает ладонью не спеша, но не настолько медленно, чтобы дать Кайгаку возможность прийти в себя и отстраниться. Он то и дело мажет большим пальцем по чувствительной головке, иногда сжимает чуть сильнее ладонь, чтобы выдавить из растерянного Кайгаку с трудом прикрытый стон удивления. Улыбается ему в кожу шеи, не прекращая целовать ее. Ахуенно. Вот так вот делать аники приятно. Трогать его, целовать, на руках таскать, заботиться. Раньше бы такое в голове не укладывалось, сейчас — похоже на сладкую мечту. Зеницу старается не ерзать особо, потому что собственное напряжение дает о себе знать, но против воли все равно пару раз трется о Кайгаку: член упирается тому куда-то в поясницу. Зеницу ускоряет движения кисти, задает новый ритм. И бессознательно подцепляет зубами кожу на плече аники: кусает легонько, но ощутимо, тут же проводит по оставшимся следам языком, но решает, что пока есть возможность — за нее лучше цепляться всеми руками и с влажным причмокиванием всасывает кожу в рот с целью оставить на чужой коже несколько собственнических отметин. Аники потом непременно возмутиться, но Зеницу будет все равно: он будет с довольством смотреть на эти следы и жалеть, что те скоро исчезнут. Часто дыша, Зеницу утыкается носом в макушку Кайгаку, обвивает его торс свободной рукой, а затем кусает за загривок, от жаркого ощущения во всем теле начиная потихоньку съезжать с катушек. В голове долбит только это чертово: мой, мой, мой — больше следов, больше укусов, больше. Чужой оргазм ударяет и по собственному сознанию — Зеницу мелко дрожит, впитывая, как губка, любое изменение в поведении Кайгаку. Он тесно прижимает его к себе, ловя дрожь в теле, вслушивается в сладкие стоны и хрипы, вылизывает соленую из-за пота кожу, и урчит довольно, как только аники сначала весь натягивается, как струна, а затем расслабляется в объятиях младшего. Кончил. Кончил из-за рук Зеницу, из-за его прикосновений, из-за него всего. Зеницу напоследок оцеловывает отметины, оставшиеся на чужой коже, а после сталкивается с мутным взглядом брата, когда тот разворачивается. — Ты… ты придурок… заканчивай и пошли, — его влажные волосы щекочут скулу и подбородок, а жаркий шепот законом отдается в ушах: Зеницу от него вздрагивает ощутимо и чувствует, как внизу все нетерпеливо сжимается. Он все не может привыкнуть к тому, как Кайгаку, сначала упирающийся до последнего и делающий вид, что Зеницу он на дух не переносит, после этого показывает себя совсем с другой стороны: отзывчивой и до ужаса возбуждающий. Он был вредным засранцем, но Зеницу любил каждую его частичку — даже эту. — Если закончишь быстрее, обещаю не прибить в первые минуты. Он обвивает руки поперек спины аники, опускает их на поясницу, вдавливая пальцы в нежную кожу, и беззастенчиво потирается членом о бедро Кайгаку, облизывая губы. Ему… ему много не нужно: он так повернут на всем том, что делает Кайгаку, что, едва ощутив, как зубы сцепляются на коже, и услышав этот хриплый шёпот, бурно кончает. Он тянет аники за волосы и слепо вжимается в его губы своими, на эмоциях впиваясь в нижнюю губу укусом. Просто чтобы хоть так отомстить за то, что тот такой вредный, но все равно самый лучший на свете — такой, какой надо. Зеницу почти сразу мажет языком по припухшей губе и опускается губами к подбородку, бесцельно водя губам по всему его лицу. Затем звонко целует в щеку. — Ты вредный. Ты гадкий, — ворчит Зеницу, на каждом слове с нажимом целуя недовольное лицо брата. А затем улыбается хитро, глядит томно и проговаривает низко, словно делясь секретом. — Ты пиздец как красиво кончаешь. Он не врет ни в одном слове. — Завались, идиот. Как это вообще может быть красивым? — зато Кайгаку вдруг смущенно отворачивается: его щеки и даже уши краснеют так очаровательно, что Зеницу едва не хнычет. — А вот так вот. Видел бы ты себя моими глазами… Затем оглядывает беспорядок, который они устроили, рассматривает явно усталого Кайгаку — в голове мелькает мысль о том, как бы он выглядел, будучи действительно затраханным — и со вздохом берется за губку. Все это придется смывать заново. Зеницу аккуратно проводит губкой по коже аники и как бы вскользь произносит: — Обратно тебя тоже я понесу, — так, словно говорит о какой-то будней вещи, чтобы Кайгаку сначала и не заметил подвоха. — Будешь выпендриваться и мы отсюда точно не скоро выйдем, уж я позабочусь. — Слишком много на себе берёшь, сопляк. Вздумал меня теперь на руках постоянно носить? сломаешься ещё, а я тебя вдобавок отпинаю, — он цокает языком, но Зеницу понимает, что это лишь пустое ворчание. Они все еще очень близко друг к другу, Зеницу не составит труда возбудить Кайгаку снова: он знает это. Ему, в принципе, и так ничего не мешает, но в голове мелькает мысль, что лучше уже спокойно домыться и освободить комнату. Зеницу нехотя отстраняется от брата, чтобы вылезти из ванны. Он быстро вытирается полотенцем, а затем выжидающе смотрит на Кайгаку, раскрыв полотенце. «Иди сюда, вредина» — так и говорит улыбка на его лице и нетерпение во взгляде. И аники может выделываться, сколько душе угодно, но в конце концов Зеницу каким-то образом удается вновь утянуть его к себе на руки. Укутанный в полотенце и устало позевывающий, тот выглядел ужасно мило и трогательно. Зеницу не терпелось оказаться с ним в комнате, чтобы без зазрения совести затискать. А потом получить по лицу. Звучит как прекрасный план! Зеницу сначала проверяет коридор на наличие дедушки, а затем, удостоверившись, что путь чист, спокойно выходит из ванной с аники на руках. Ворча, Кайгаку помогает открыть дверь своей комнаты, пока руки брата заняты им, и они оказываются в полной безопасности, разом расслабленно выдыхая. — Ну что, ручки еще не сломались? — гадко улыбается Кайгаку, ожидая, когда его поставят на пол, но вместо этого Зеницу только улыбается и качает головой, подходя к кровати. — Ты уже понял, как много умеют эти ручки, — проворковав это, он сбросил ношу в виде аники на постель и навис сверху. Кайгаку выглядел по-особенному домашним и уютным. Мокрым после душа, немного сонным, все еще раскрасневшимся. На слова Зеницу еще больше краснеет и слишком слабо для, казалось бы, раздраженного человека, бьет в плечо. Зеницу тихо посмеивается и прижимается губами к его теплой щеке, затем мажет ими по подбородку и опускается к шее, где глубоко вдыхает: аники пах гелем для душа, сладко и опьяняюще. Зеницу трется носом о нежную кожу, с шеи опускается к ключицам. Кайгаку под ним вздыхает: — Да что ж ты прицепился… — и хватает за волосы в попытке отстранить от себя, но дорожка из ласковых, слишком нежных поцелуев, идет все ниже и ниже, и в какой-то момент Зеницу ощущает, как она ослабляет, а сам аники дышит уже не так ровно, как до этого. Он считает это своей маленькой победой, губами уже прижимается к чужому торсу, но именно в этот момент слышит стук в дверь. Кайгаку отпихивает его быстрее, чем Зеницу успевает отпрыгнуть сам. — Внучки, вы куда потерялись? — слышится старческий голос. — Дома хлеба нет. Как кушать вы будете, не знаю. Сходить бы за ним, внучата. — Блядство, — Кайгаку быстро встает на ноги, идет к шкафу и бросает в Зеницу какие-то свои вещи. Он тихо шипит и выглядел разъяренно, словно дикий кот. — Быстро надевай и вали к себе! Не хватало, чтобы ты из моей комнаты голым вышел! Зеницу ловит растянутую футболку и какие-то штаны, разглядывает с интересом, пока Кайгаку пинает его, заставляя быстрее одеться. — Кайгаку, ты тут? — переспрашивает дедуля, на что юноша рявкает: — Да-да, иду уже! Поворчав на вредного внука, дедушка, судя по шагам, удаляется. Кайгаку, вслушиваясь в шум по ту сторону двери, выдыхает. Поправляет кофту, которую успел надеть, затем снова смотрит на Зеницу, рычит: — Быстрее собирайся, придурок. В магазин со мной пойдешь! — и, когда Зеницу все-таки одевается, выпинывает к черту из своей комнаты.