Неправильно

Зеницу заинтересованно смотрит на дверь в комнату брата, из которой его благополучно выпнули, трет ноющий затылок, а затем радостно подрывается с места, когда до него доходит смысл чужих слов. Аники зовет его вместе идти в магазин! По такому случаю Зеницу старается найти в шкафу что-то приятное и подходящее для прогулки, потом стоит перед зеркалом и потирает соднящую скулу. Кивнув своему отражению, вылетает из комнаты, чтобы скорее добраться до аники. Словно боится, что тот не дождется и один уйдет. Он мог бы. По крайней мере, раньше — точно. Зеницу едва не спотыкается о коврик, когда добегает до порога. Он неловко трет шею, подпрыгивая на месте, и, пока дедушка не рядом, тихонько спрашивает: — Это можно считать за первое свидание? — нагинаясь, чтобы обуться. — Свидание? — в голосе отчетливо слышится замешательство и удивление. — Придурок. Реакция Кайгаку веселит. А собственная фраза заставляет задуматься. Каково это — идти на свидание с Кайгаку? Чтобы все по-настоящему, по всем правилам. Чтобы за руки держаться неловко, цветы дарить и целоваться на последнем ряду кинотеатра. С Кайгаку, конечно, все в разы сложнее было бы, но Зеницу смотрит на него, грозно хмурящегося у порога, и с мечтательной улыбкой понимает, что ему все равно. Ему лишь бы время с этим врединой провести, ближе стать и пробиться сквозь панцирь ненависти и непринятия, в котором тот так плотно завис. Но, вспоминая те рваные поцелуи, прикосновения, полные непривычной нежности и тихие стоны… кажется, что у него получается. И он будет стараться дальше в том же духе. Дедуля зачем-то дает им куда больше, чем нужно просто для того, чтобы купить хлеб, и напоследок желает удачной прогулки. Зеницу машет ему рукой и, сунув руки в карманы, быстро целует Кайгаку в уголок губ, когда они еще находятся в достаточно укромном уголке, чтобы их никто не смог заметить. Ему, конечно, все равно. Зеницу всегда мечтал о любви, поэтому, испытывая ее даже к человеку своего пола, даже к свободному брату, скрывать ее не собирался. Но это же Кайгаку. — Да ты совсем ахуел? — Зеницу всхлипывает от тычка в лоб. Аники на людях не постыдиться только вломить посильнее. Так что юноше остаётся только урвать небольшой поцелуй перед тем, как они выйдут в свет. Погода приятная. Зеницу не прекращает восторженно улыбаться. Они с Кайгаку и раньше ходили в магазин, но обычно такое времяпровождение было наполнено напряжением и желанием как можно скорее вернуться домой, чтобы разойтись по комнатам. Сейчас Зеницу хотел вернуться только ради того, чтобы поскорее зажать Кайгаку где-нибудь. Он шмыгает носом, немного ежась. Прохладно. Лёгкое покалывание в горле и воспоминания о былых днях заставляют вспомнить еще кое о чем. Зеницу проговаривает: — Аники. А помнишь, я заболел однажды и ты мне суп приготовил? Куриный. Вкусный очень. Хоть сейчас бы съел, — и смеется хрипло, неловко взърошив свои волосы, взгляда внимательного совсем не замечая. — Ты меня еще лицом в него макнул. Но мне все равно понравилось, — он пинает камень, смутившись вдруг. — Не знаю, почему вспомнил. Давно просто супа не ел. И горло болит… В наступившей тишине он чувствует себя еще более неловко, но когда Кайгаку подает выдает привычное ворчливое: — Заболеешь и заразишь меня — убью. Мне нельзя болеть с работой, — то улыбается и кивает. Конечно. Он всхлипнул, причитая, что совсем не хочет болеть, и до самого магазина старался хоть как-то разговорить старшего брата. Как только же знакомая вывеска оказалась в поле зрения, Зеницу хитро улыбнулся и открыл дверь перед Кайгаку, жестом приглашая пройти первым. — Дамы вперед, — разумеется, подобные шуточки Кайгаку не нравятся и он дает ему подзатыльник. Но это стоило того. Зеницу трет ноющую голову, уже изрядно привыкшую к такому отношению, и провожает Кайгаку нежным взглядом: было что-то уютное в том, как тот постоянно пинал и щипал его, стоило лишь Зеницу учинить какую-нибудь глупость. Он идет следом, с интересом рассматривая цветастые полки, а затем послушно хватается за тележку, толкая ее вперед. Он не совсем понимает, что именно аники хочет купить, Если изначально шли они только за хлебом, но затем замечает, что Кайгаку кладет в корзину определенные ингредиенты. Зеницу так и замирает с тележкой в паре шагов от него. В этом нет ничего такого, но от этой мелочи его сердце все равно пропускает удар. Зеницу прячет в вороте куртки довольную улыбку. Это ведь что-то, да значит. Аники не стал бы заботиться о человеке, которого ненавидит всей душой — он не стал бы тщательно выбирать продукты для какого-то супа, который Зеницу ел пару лет назад, будучи больным. И от этого понимания внутри разливается приятное тепло. Аники, может, и не показывает этого, но он ужасно заботливый и милый. Особенно он кажется по-домашнему уютным, когда хмуро разглядывает бирку со сроком годности на очередном продукте. Хочется подойти и чмокнуть его в лоб, разгладить морщины на переносице, но приходится держаться: люди же кругом. По этой причине Зеницу засовывает свои чувства и желание как можно дальше и просто следует за братом. Он лениво наблюдает за тем, как тот оглядывается на стойку с фруктами, а затем немного непонимающе хмурится, сильнее сжимая ручку тележки: Кайгаку прижимается со спины и дышит в ухо, тепло его тела ощущается даже сквозь куртки. Это немного выбивает из колеи, потому что дрожь проходит по позвонку. Хочется повернуться и теснее к себе прижать, обвить руками крепко-крепко, но Зеницу может только вытерпеть эту выходку и проследовать к кассе. Но уже представляет, как, едва переступив порог дома, непременно утащит Кайгаку в укромный угол и хорошенько зажмет. Думая об этом, цепляется взглядом за стенд возле кассы: там и жвачки, и шоколадки, и чего только нет. Уцепившись взглядом за разноцветные упаковки, Зеницу слегка наклоняется к Кайгаку. — Аники. Рифленые, с пупырышками или обычные? — задумчиво спрашивает, взгляда со стенда не сводя. — Просто выбери, какие больше нравятся. — Что? — Кайгаку не сразу отвечает, рассматривая что-то в телефоне. — Ты там про чипсы что-ли? Зеницу молча берет упаковку презервативов, воодушевленно разглядывая, а затем переводит взгляд на сбитого с толку Кайгаку и нагло улыбается. — Может, тебе без них удобнее? — быстро облизнув губы, он кладет презервативы в кучу продуктов. — Давай хотя бы пачку возьмем. На разок… — Ты, блять… — больше ничего сказать Кайгаку не успевает, потому что очередь подходит к ним. Губы растягиваются в еще более широкую улыбку, но эта наглость стоила того — Зеницу определенно доволен оказанным на брата эффектом. Он жует губу, силясь сдержать смех, и складывает покупки в пакеты. Пока Кайгаку расплачивается, хватает оба и стартует к выходу. Даже за спину прячет, носом шмыгая, и всем видом говоря: не дам. Очень скоро продукты оказываются в холодильнике и шкафчиках. Зеницу сует пакет в один из них, в после прижимается поясницей к столу и в ожидании смотрит на вернувшегося Кайгаку, кажется, даже задержав дыхание. В этом нет ничего такого: Кайгаку просто заходит на кухню в домашней одежде, достает продукты и подходит к плите, но Зеницу все равно видит в этом какое-то блядское очарование и улыбается. Он какое-то время просто наблюдает за братом, а затем подходит со спины и с интересом заглядывает за чужое плечо. — Я хочу помочь, — в конце концов, бросает он, и думает, чего же не хватает на столе. — Помочь разгромить кухню? — едко подмечает Кайгаку, но Зеницу только закатывает глаза на это. Он не такой уж и растяпа! Потому привстает на носочках и открывает навесной шкафчик, выуживая оттуда пару приправ, но очень долго копошась среди них: он буквально вжимался в Кайгаку, одну руку уложив ему на бедро для удобства. Просто не мог с собой ничего поделать. Ну вот хотелось ему прижаться, как-то вывести из душевного равновесия. Зеницу кладет приправы рядом с овощами, затем обвивает руками поперек торса и обнимает. Чувствуя, как напряжено чужое тело, тихо проговаривает: — Дедушка уснул, пока нас ждал, не кипятись. Я все равно услышу его. Правда, неудачно дернув рукой, Зеницу локтем задевает тарелку и роняет ее на пол. Та разбивается с громким звоном, Зеницу подпрыгивает на месте и вскрикивает от испуга, едва не уронив еще пару вещей. Он не виноват, что такой пугливый и эмоциональный! Трясётся и держит аники за руку, а потом понимает, что это просто тарелка, и смотрит уже виновато. Помог так помог. — Молодец, идиот. Надеюсь, это не та самая тарелка была, — скептично бросает брат. — Я уберу… — вздыхает Зеницу, неловко посмеявшись, и наклоняется к осколкам, чтобы убрать самые большие, а затем метлой убрать те, что поменьше. — И не поранься, я тебе помогать с обработкой не буду. Сдохнешь от кровопотери. Желание помочь, однако, никуда не пропадает. Зеницу крутится вокруг Кайгаку, но, кажется, что больше пытается снова его зажать. То в шею целует, то на ухо что-нибудь шепчет, то в затылок утыкается с улыбкой. Понял просто, что если продолжит помогать в том же духе, снова уронит что-нибудь: всегда так получается. А ему совсем не хочется, чтобы аники бесился из-за этого. Пусть лучше сам все сделает, зато по пути ничего не испортит. И злиться на криворукого Зеницу не будет… больше нужного. В конце концов, Зеницу отлипает и за стол все-таки садится, уложив на него голову и растянув руки во все стороны. Пахнет вкусно… Дедушка, конечно, всегда был к внукам добр, но если злился — делал это как следует. Зеницу очень надеется, что пропажу любимой тарелки он не заметит, но мысленно уже готовится к неприятностям. Человека, которого воспитывали по старым суровым устоям, лучше не злить: они с Кайгаку оба знали об этом не понаслышке… Уже за столом Зеницу морщится, вытирая руку о штанину и пряча вниз, чтобы не обращать на это внимание аники. Тарелку разбил, пару вещей уронил, приправы не те достал, только мешался все время. Поэтому он молча следит за тем, как Кайгаку готовит, и не думаю ни о чем. Ему вполне себе интересно просто смотреть на то, как брат хмурится и умело справляется с продуктами. В ушах приятный звон, а на душе тепло. И Зеницу вскидывает голову, когда тот подходит зачем-то ближе, жуя морковь. Хочется уже что-то сказать, спросить, хоть как-то увлечь в разговор, но зеницу глупо моргает, когда в рот ему суют кусок морковки, и механически начинает ее жевать, все ещё удивленный. — Посуда за тобой в наказание. Только не урони ничего! — Посуда — вечно мое наказание, — хнычет он, жуя овощ, но на самом деле не так уж и против помочь после ужина. Зеницу глубоко вдыхает аромат и улыбается довольно. Пахнет не просто вкусно, пахнет очень здорово: готовит аники прекрасно. И от чувства ностальгии внутри все приятно стягивает. Зеницу кидает хитрый взгляд на брата, дует на ложку с супом. — А как же лицом в суп макнуть? Где твоя дань традициям? — А ты так и напрашиваешься. Он хихикает тихо, а затем размахивает руками, говоря, что шутит, потому что выглядит Кайгаку ужасно угрожающе, а Зеницу правда хочет насладиться супом. Он с аппетитом ест, больше, на самом деле, проводя время в тишине: больно атмосфера, воцарившаяся между ними, была уютной. Ее не хотелось прерывать глупыми шутками или разговорами о делах несущих. Зеницу укладывает подбородок на ладони, глядя на аники, кушающего не спеша, и, припоминая его недавний трюк, задевает его ногу под столом своей. Улыбается довольно, но больше ничего не предпринимает, встает с места и берет грязную посуду. Ему Не терпится закончить с ней, а потом влететь в комнату аники и что-нибудь устроить — думает Зеницу об этом с того самого момента, как дедуля послал их в магазин. День, когда Зеницу не касается Кайгаку, негативно влияет на его моральное состояние. — Отдохни, Кай-Кай, — он кладет руку на затылок брата и ласково клюет в лоб, не обращая внимания не засохшую кровь, стягивающую кожу той ладони, которая держит тарелки. На удивленный взгляд только усмехается. Пора бы аники уже привыкнуть к заботе, потому что теперь по-другому не будет. зеницу сбрасывает все в раковину — честно стараясь делать все аккуратно — и находит перчатки, но перед этим быстро промывает руку под водой из крана, слыша, как аники удаляется из кухни. С посудой Зеницу справляется быстро. Ее не так уж и много, а за мыслями время проходит совершенно незаметно. Он брезгливо снимает перчатки, бросает их в мусорное ведро, снова моет руки и берется за телефон, к которому не притрагивался с самого утра: быстро отвечает друзьям, просматривает ленту новостей, а затем открывает тик-ток и, сев за стол, листает уже его. Именно так он и проводил свободное время. Кайгаку устал и, наверное, хочет побыть один, но эта мысль не особо успокаивает: Зеницу ерзает, то и дела подрываюсь для того, чтобы зайти к нему, но каждый раз останавливается. Он уже свыкся с мыслью, что его тянет к аники, что это, кажется, взаимно, но внутри все еще была какая-то неуверенность. В чем? Он не знал. Как и не знал того, что творится в голове Кайгаку. И, возможно, ему даже не хочется знать этого. Разочаровываться. Он отмахивается от этих мыслей и утыкается лбом в стол, откладывая телефон в сторону. Какое-то время сидит так в тишине, пока в голову не приходит интересная мысль. Губы растягиваются в хитрую улыбку. Зеницу выплывает из кухни, замирает у двери в комнату Кайгаку, размышляя, не спит ли тот еще, а затем бежит к себе за кое-какими вещами. Как итог, спустя пару минут он буквально влетает в комнату старшего брата с ноутбуком подмышками, и запрыгивает к нему на кровать. — Я знаю, ты устал, но я тут аниме нашел одно, говорят, интересное очень… — он придвигается ближе к аники, прижимаясь к нему плечом, и кладет ноутбук поверх своего торса, сразу включая первое попавшееся аниме. — Ты можешь спать, аники. Я сам посмотрю. Просто хочу полежать с тобой. Можно же? — Нельзя. Мешаешь, — впрочем, слишком вяло и совсем не раздраженно произносит Кайгаку. Зеницу откровенно пользуется его сонным состоянием. Он тянется к брату, трется своим лбом о его и мажет губами по щеке. Затем расслабляется и делает вид, что полностью увлечен просмотром сериала, хотя на самом деле заинтересован совсем в другом. На третей минуте, когда начинается опенинг, не сдерживается: кладет голову аники на плечо и одной рукой обвивает торс, подтягивая ближе к себе. Удобно. Вот так вот обнимать Кайгаку, слушать его дыхание, какой-то шум на заднем фоне. Ощущать тепло его тела и незаметно вдыхать запах. Он весь день его вот так не касался. И вот, дорвался теперь. Трется макушкой своей о подбородок Кайгаку, щурится довольно, затем прижимается губами к его шее. Не целуя сначала, а просто водя по коже, но затем все-таки чмокая. И не выдерживает. Выдохнув жарко, Зеницу целует шею аники куда смелее: он не стесняется подцепить ее зубами или провести языком. Скользит ладонью под чужую футболку, пальцами проводит по боку, поднимается выше: насчитывает несколько ребер. Но рука немного болит, пластырь на ней, наверняка, неприятно царапает кожу, и Зеницу возвращает ее обратно, просто оттягивая ворот чужой футболки. Он с интересом мажет взглядом по выпирающим ребрам и едва заметным ореолам сосков, а затем влажно вылизывает яремную впадинку и прикусывает торчащую косточку. Ноутбук как-то совершенно незаметно оказывается в стороне и вот теперь Зеницу коленом нажимает на пах Кайгаку. Он привстает на локтях, меняет положение тела так, чтобы нависнуть над аники, и кладёт подбородок на его грудь. Щеки горят, взгляд — тоже, но каким-то другим огнем. Зеницу выглядит обманчиво смущённым и неуверенным, когда произносит: — Давай помогу расслабиться? — и здоровую руку меж ног аники опускает, сквозь одежду ощупывая его уже затвердевший член. — Ты с ума меня сведешь, а не расслабиться дашь… — сбивчиво произносит Кайгаку, подрагивая от прикосновений. Он тянет Зеницу за вторую руку и рассматривает криво приклеенный пластырь. — Пиздец, даже сам себе помочь не можешь. Выражение полного довольства отображается на лице младшего. То ли потому, что аники очень устал, то ли еще по какой причине, но он не особо сопротивляется — Зеницу не может не воспользоваться моментом. Ему нравится такой вот Кайгаку. Разморенный, сонный, но нежный и отзывчивый. Такой подарок судьбы нужно просто валить и трахать. Но тогда аники точно возмутится и прикоснуться к себе не даст, поэтому Зеницу решает действовать по-другому, но опомниться не успевает — так и замирает, удивленно глядя на старшего брата. От нежности, ему совершенно не свойственной, внутри все клокочет, разрывается от чувств. Зеницу поджимает губы, когда сухие, но мягкие губы проходятся по ладони и порезанным пальцам, дышать начинает через раз. Но, видимо, все эмоции у него на лице написаны, потому что Кайгаку вдруг шипит: — Хватит пялиться или я передумаю. Угроза действует более чем и Зеницу быстро утыкается лицом в его грудь. Да аники сам его с ума сведет! Он отстраняется. Быстро задирает футболку Кайгаку и прижимается лицом к груди уже так, без мешающей ткани. На нее у юноши совсем недавно появился особый пунктик: по возможности мять и трогать каждую секунду, что Зеницу и делает. Он почти сразу давит языком на затвердевший сосок. Сильно, быстро, чтобы вызвать соответствующую реакцию. Всасывает его в рот, перекатывает на языке, затем тоже самое проделывает с другим — сам не может не наслаждаться, когда его впервые не отталкивают совсем. Непривычно, но ахуенно. Блять, можно так будет всегда? Дорожка из мокрых поцелуев идет ниже. Зеницу вылизывает выпирающие ребра и подтянутый живот, на пару сантиметров стягивает чужие штаны с бельем и кусает торчащие тазобедренные косточки. Вдыхает глубоко, затем оставляет пару засосов внизу живота, ярких и глубоких. Ему нравится мысль, что если кто-нибудь их и увидит, то сразу поймёт, что делать тут нечего — Кайгаку уже помечен, уже кому-то принадлежит. Он уже чей-то. И он, судя по всему, совершенно не против этого, раз каждый раз позволяет Зеницу творить все, что его извращенной душе угодно. Зеницу привстает, оглядывает проделанную работу и снимает с брата штаны с бельем окончательно. Взору предстает наряженный член, головка которая уже блестит от смазки. Зеницу громко сглатывает, смотря на него. Хочется потрогать, только с его-то рукой это сейчас будет не особо приятно. Но всегда есть другие варианты. — Ты хорошо себя вел, аники, — усмехнувшись криво, проговаривает юноша томным голосом. За последние дни Кайгаку почти не отпихивал его, они даже утро провели очень продуктивное, что не могло Зеницу не радовать. Поэтому он закидывает одну ногу Кайгаку себе на плечо и склоняется вниз, глядя хитро и возбужденно на чужое лицо. — Ты заслужил. — Пошел нахуй, придурок, — однако, все возмущения Кайгаку тут же тонут в громком вздохе удовольствия. Зеницу целует влажную головку, давит на нее языком, слизывая пряную смазку, и брата больше не мучает — вбирает в рот наполовину, потому что с непривычки больше не получается, но компенсирует это языком: обводит им ствол и ту же головку, но лишь для того, чтобы позволить себе привыкнуть. Дедушка до сих пор думает, что зеницу просто любит бананы. Ему определенно не стоит знать настоящую причину того, почему они так часто пропадали с кухни. Юноше в самый разгар пубертата, когда происходит пик любопытства, свойственно изучать себя. Сначала было просто интересно, насколько тяжело приходится девушкам, а потом с практикой пришел и опыт. Стыдно, очень стыдно. Казалось бы, нормальный парень, а в глубине комнаты учился делать горловой минет на бананах — ну не стыд ли? Было это, наверное, месяца три назад, но если постараться, вполне можно вспомнить, как все было. Зеницу расслабляет горло, дышит глубоко, игнорируя рвотный рефлекс, и спустя пару минут, все-таки справляется с самим собой: опускает голову ниже, позволяя члену скользнуть глубже в горло. Блять. Он бы никогда не подумал, что в его голове мелькнет подобная мысль, но сосать — это ахуенно. Потому что где-то сверху слышен задушенный стон аники. Он весь от возбуждения напряжен, в нос забивается запах его тела. Зеницу отстраняется так, чтобы член полностью выскользнул из горла, оставляя во рту только головку, а затем резко опускается, узкими стенками горла сжимая ствол. Пальцы впились в бедра, оставляют порезы-синяки, а Зеницу с влажным причмокиванием отсасывает старшему брату, пока дедушка ходит в коридоре. Если это не пиздец, то что тогда? Тем не менее, Зеницу и не думает жаловаться: он только быстрее двигает головой, сладко жмурясь, когда ощущает, как Кайгаку зарывается пятерней в его волосы, сжимая. И задыхается, как только горячая сперма стреляет в горло. Он отстраняется, сглатывает все до последней капли и начинает кашлять. Горло немного саднит из-за непривычки, на языке осел чужой вкус, но Зеницу смакует его с довольством, как самую вкусную конфету. Облизывает губы и стирает капли слюны с подбородка. Окидывает дрожащего из-за оргазма аники внимательным, голодным взглядом — хотелось зайти дальше, вытворить еще что-нибудь такое, чтобы его окончательно затрахать. Увидеть, каким еще он может быть, распробовать лучше. И, наверно, истинные желания слишком хорошо написаны на лице у Зеницу, потому что Кайгаку, спустя какое-то время, меняется в лице. — Иди отсюда, — буквально рычит он и Зеницу непонимающе моргает, пытаясь выявить причину такого поведения. У аники щеки красные, а в уголках глаз застыли слезы обиды. — Я сказал, пошел отсюда! Пусть Зеницу и удивлен, но что-то подсказывало, что именно сейчас лучше не упираться. А ведь он надеялся, что Кайгаку после таких ощущений вырубится окончательно и его удастся обезоружить на всю ночь: прижать к себе, зацеловать разморенного после удовольствия, и ткнуться носом куда-то в шею, сладко сопя. Но вместо этого он хмуро смотрит на возмущённого Кайгаку, хочет сказать что-то, да только понимает, что лучше сделать это потом. Аники, кажется, помощи Зеницу не оценил совершенно и тому остается только покинуть комнату, бубня себе под нос о вредном, наглом аники. Он-то удовольствие получил, а Зеницу, как всегда, с носом. Не то чтобы тот против… ему нравится вот так действовать на Кайгаку. Но член в штанах от этого не ныл менее болезненно. Все равно хотелось хоть какой-то разрядки. Зеницу заваливается в свою комнату, понимая, что ноутбук забыл у Кайгаку, но возвращаться не спешит — черт с ним. Он быстро снимает напряжение, вспоминая, каким отзывчивым был аники от его прикосновений и поцелуев, но особого удовлетворения не испытывает. Хочется Кайгаку. Чтоб лежал рядом, ругался, шипел на любое касание, но в конце концов поддавался на уловки и сладко стонал на ухо… Зеницу правда много не нужно, чтобы кончить. Он вытирает руки и выкидывает салфетки в мусорку у рабочего стола. Затем до ночи залипает в тиктоке и переписывается с друзьями. Разговоры о глупом Иноске, устроившим черт знает что, и добрые слова Танджиро, как всегда смогли отвлечь от невеселых мыслей. Засыпает Зеницу, открыв в диалоге фото двух друзей, которые кривлялись и показывали на камеру неприличные жесты. Впрочем, от внимания Зеницу не укрылся неловкий румянец на их щеках и неестественно припухшие губы. Вот же гадкие какие, фу! Как будто знают, как тяжело Зеницу жить и не лезть к Кайгаку, и специально издеваются. Вот же придурки… Он впадает в тревожный сон, слыша все, что происходит вокруг: любой малейший шорох в комнате и вне. Просыпается, вроде бы, глубокой ночью, по привычке уже вслушивается в шум за стеной. И его как холодной водой обливает. Ему чудится, определенно чудится. Звук звучит очень громко, но почти сразу затихает, хотя в мыслях Зеницу повторяется, словно заезженная пластинка. Он весь напрягается, привстав с постели и глядя в темную глубь комнаты. Кажется, что больше ничего не происходит, но нет — стон повторяется. Не стон даже, рычание дикого зверя, от которого дрожь идет по позвонку. Зеницу облизывает губы, стараясь не зацикливаться на картинках, которые услужливо подкидывает сознание. Кайгаку стонет. Очевидно, опять делает себе приятно. Не хватило того, что вытворил Зеницу? А может, захотел еще? Думает ли он сейчас о младшем? А если и думает, то чем, сука, вообще занимается? Зеницу еще не слышал, чтобы тот так стонал. Чтобы издавал звуки, похожие на подобные. Он словно испытывал то, чего еще никогда не ощущал, и это будоражило рассудок, путало мысли. Зеницу сжимает одеяло в кулак. У него снова стоит. От звуков, от мыслей, от догадок. Потому что картинки из головы слишком идеально ложатся на звуки. Но это же совсем пиздец. Зеницу только от догадки с ума сходит, а уж если это правда… но аники кончает слишком быстро, аники стонет слишком громко, его движения говорят только об одном. Зеницу не спит всю ночь. Он мучается от мыслей и сладких фантазий. У него больше нет сомнений. Он дожидается утра только для того, чтобы потом поймать Кайгаку и задать ему пару вопросов. Почему-то в груди зудит что-то, похожее на обиду. Похожее на то чувство, что мешало дышать в тот самый вечер, когда аники сбежал, наговорив ему всякой ерунды. Хотелось… хотелось как-то проучить, надавить на аники. Потому что так, блять, нельзя. Нельзя творить такие вещи за стеной, а потом еще и не даваться. Зеницу локти от обиды чуть ли не кусает. Как это вообще… он не думал даже… в голове не укладывается. Внутри засела глупая мысль — он, вообще-то, сам хотел все сделать. Но кто ж знал, что у аники вдруг появится интерес к такому. Опоздал, упустил шанс. Но теперь Зеницу еще больше за эту идею цепляется. Утром он дожидается, когда аники выходит из комнаты. Ведет себя все утро обманчиво тихо и спокойно, переговаривается с дедушкой о житейских делах. Тот в ящик с посудой пока не заглядывал, и слава богу. У Зеницу не тот настрой, чтобы вымаливать у него прощения или терпеть удары розгами, как в детстве. Он дожидается момента, когда дедушка отправляется гулять на свежем воздухе. Стоит на кухне, смотря в затылок брата, считает секунды, пока дедушка обувается, в затем слышит хлопок двери и как с цепи срывается. Зеницу делает стремительный шаг вперед. Он берет аники за руки и заламывает их за его спиной, грудью заставляет вжаться в стену и меняет положение так, чтобы вынудить прогнуться в пояснице чуть-чуть. Его голос звучит спокойно, немного холодно: он давит на аники не только своим телом, но и тоном. — Что ты делал вчера ночью? — спрашивает тихо, губами касаясь уха, но не дает возможности соврать. — Нет. Я знаю, что ты делал, аники. Вопрос в другом. Он обманчиво нежно целует его в заднюю часть шеи, чуть ниже загривка. Щекой трется о плечо. — Почему меня не позвал? Я бы помог, — звучит уже более ласково, но Зеницу и слова не дает брату вымолвить. — Знаешь, как бы я все сделал? Нежно и осторожно. Долго и сладко. Убедился бы, что не больно. А, может, наоборот, не сдержался бы, сделал все без подготовки. Потому что ты — тот еще мудак, аники. Он вынуждает прогнуться больше и с силой прижимается к аники сзади. Членом упирается точно в ложбинку меж ягодиц, с нажимом потирается. — Тебе было приятно, Кайгаку? Ты думал обо мне, когда делал это? У меня так много вопросов… — он утыкается носом в шею брата, затем впивается в нежную кожу укусом: грубым, собственническим. — Расскажи мне все, аники.