Отыщи меня в своей памяти

      Вернувшись домой после прогулки с Лидой, наверное, одной из самых ярких и радостных за последнее время, Лазарь принял твёрдое решение: быстро приготовить вещи на завтра и сразу же лечь спать, потому что предстоял тяжёлый день, и нужно было быть во всеоружии. С первой частью плана всё прошло гладко: до идеала были выглажены рубашка и брюки, даже кроссовки, с трудом переживавшие тяготы российской весны, были вычищены так, что походили на новые, всё заранее аккуратно развешано на вешалках. За столько лет жизни вечник, казалось, поборол привычку собираться сильно задолго до выхода: всё порой так быстро меняется, что это не имеет смысла вовсе, но сейчас нужно было просто занять руки хоть чем-то. Лидины подарки были аккуратно разложены в два красивых подарочных пакета, один Лазарь прозвал «До», а другой — «После», и стояли теперь безукоризненно ровно по центру его рабочего стола.       Когда не оставалось приготовлений, которыми можно было заняться, он попытался исполнить и вторую часть плана, но не тут-то было. Лёг в кровать, попытался представить себе что-то приятное, расслабляющее, чтобы поскорее заснуть: перед внутренним взором всплыл момент, когда Лида всего несколько дней назад сидела у него на коленях, нежно целуя его, зарываясь пальцами в волосы. Лида. А захочет ли она вообще когда-нибудь ещё поцеловать его после завтрашнего рассказа? Вечник попытался отогнать от себя эту мысль, представил себе то, что всегда успокаивало: мерно идущий снег, легко парящий в воздухе, медленно оседающий на землю. Сразу вспомнилось, как они, дурачась, как дети малые, бегали по улице Баумана, ловили на рукава пальто первые снежинки, в ту ночь заигравшие для него необыкновенными, совершенно новыми, ни на что непохожими красками. Лида… А как он встретит следующую зиму? Сможет ли так же купить любимой девушке согревающий глинтвейн и прогуляться с ней по улицам, никого не замечая?       Лазарь ворочался, пытался оглохнуть для неустанно лезущих в голову сомнений о будущем, от ярких картинок, потоком возникающих в сознании. В моменты, когда они происходили, он был самым счастливым мужчиной на всём свете, а сейчас, когда это всё грозилось стать не более чем воспоминанием, светлым и чистым, но от того не менее горьким, он был обуреваем беспокойством. Сколько бы он ни пытался переключиться, отвлечься, ни о чём ни думать, даже закрыл голову подушкой, словно защищая себя от непрошенных истязающих идей, ничего не выходило, и стало понятно, что сон этой ночью ему точно не светит.       Попытался отвлечь себя книгой — историческим трудом автора-соплеменника Антона Грачёва, выхода которого он долго ждал. Манера подачи информации не давала заскучать, быстро затягивала, не позволяя оторваться. Только вот и здесь провал: время будто стало тянуться ещё медленнее, стрелки часов будто стали описывать один круг в разы дольше. Лазарь просто ходил по квартире, потом делал упражнения, стараясь устать, даже заварил себе успокаивающий чай, обыкновенно действовавший на всех безотказно, но всё равно, несмотря на все его усилия, сна не было ни в одном глазу.       Наворачивая очередной круг по своей маленькой комнате, он обратил внимание на стоящий на рабочем столе пакет с подарком «После». Там лежали две книжки: одна совсем тонкая, а другая с лёгкостью могла бы посоперничать с «Анной Карениной» в объёме.       По поводу первой Лазарь нисколько не сомневался: это был фотоальбом Лиды за десятый класс. Ему стоило немалых трудов найти симки с утерянных девушкой в ходе вечной суматохи прошлого года телефонов, собрать некоторые фото, сохранившиеся у их общих друзей, чтобы соединить всё в единый альбом, пускай и небольшой. К каждому снимку прилагалась подпись, объясняющая, что происходит на нём, напоминающая имена тех, кого Лиде пришлось забыть. Не меньше он мучался с оформлением: хотелось, чтобы вышло что-то особенное, уникальное. Но, несмотря на все сложности, альбом был готов достаточно быстро, чего не скажешь о второй части подарка.       Им Лазарь занялся едва ли не сразу после того, как уехали Жан, Авалон и Сабина, помогавшие, чем могли, устранять последствия пребывания вечников во Дворце. Почти полтора года вечник продумывал, что написать, как изложить, какие фото вставить, где добавить комментарии. И закончил эту работу он совсем недавно: только пару недель назад отправил в типографию итоговый файл макета, чтобы сейчас держать в руках готовую, напечатанную в единственном экземпляре книгу. В ней он собрал всё, что Лида может захотеть узнать о мире вечников, о событиях минувшего года, об их друзьях. Каждый раздел занимал добрую сотню страниц, а то и больше, только глава о нём самом вышла маленькая, сухая — буквально несколько страниц — выжимка из его биографии, написанной тем же Антоном Грачёвым. Делал он это не специально — просто не мог бороться с эгоистичной мечтой, чтобы эта книга Лиде и вовсе не понадобилась. Ему хотелось рассказать ей всё, что было написано, самостоятельно, чтобы ответить на все возникающие у неё вопросы, видеть взгляд, когда она будет вновь погружаться в этот опасный и прекрасный мир. Хотелось быть рядом. Но, как бы он ни пытался гнать от себя эти думы, она могла не захотеть слушать его, видеть его, и на этот случай под рукой была бы книга, которая, когда юная вечница будет готова, объяснила бы всё, чего он не сумел.       По её поводу Лазарь, по понятным причинам, переживал больше всего и сейчас не сдержался: открыл книгу на странице, где не был уверен в том, что верно изложил материал, выразил те эмоции, что хотел передать. Но только за одной страницей пошла другая, третья… Он вчитывался в те места, за которые цеплялся взгляд, и, вопреки своему правилу не писать в книгах, аккуратно делал комментарии карандашом на полях или между строк. Где-то он не сдерживался, добавлял шутку или несколько успокаивающих фраз, если чувствовал, что тот или иной момент книги будет для Лиды тяжёлым. За этим занятием он даже не заметил, как окрасил в персиковый цвет стены комнаты пришедший неожиданно рассвет, засвистели за окнами птицы, стали долетать с улицы звуки. Он был словно в трансе, выводя новые и новые строки аккуратным убористым почерком, очнулся же лишь когда поставленный с вечера будильник нагло зазвонил, отвлекая его от всецело захватившего дела.       Отвлечённый, профессор добавил только несколько финальных записей, вносящих ясность, после чего окончательно отложил книгу, пообещав себе больше к ней не притрагиваться. Утренняя рутина после бессонной ночи казалась неуместной, но Лазарь, привыкший соблюдать установленный им самим порядок, не отклонялся от ежедневного плана. Даже на пробежку вышел, хотя в связи с праздником это было весьма проблематично из-за толп людей, вышедших на улицы с самого утра. Бегал даже дольше обычного: нужно же было хоть как-то скоротать время до выхода.       Дома делать было абсолютно нечего. Он попытался сесть за работу, свой новый труд об истории Древнееврейского государства, но мысли разбегались, отказываясь выстроиться в ровную линию, чтобы лечь на бумагу, да и глаза постоянно перебегали на часы, отмечая каждую прошедшую минуту.       Но ещё хуже стало, когда начало перехватывать дыхание от каждого уведомления, приходившего на телефон. Вдруг начало казаться, что он что-то не предусмотрел, неверно понял, и что-то может пойти не так. А что, если речь шла не про «через восемнадцать лет», а про «в восемнадцать лет», и Лида всё вспомнила? Или кто-то с недобрыми намерениями, ожидавший её совершеннолетия, уже добрался до Лиды, и теперь хочет шантажировать её, причинить ей боль? Да что угодно могло произойти, а он не с ней!       Лазарь нервно мерил шагами гостиную. Он стал больше похож на невротика, чем на здорового бывалого вечника: бессонная ночь сделала лицо ещё более бледным, нарисовала круги под глазами, движения стали резкими, рваными, и от каждого звука телефона он дёргался, будто его било током.       Теперь было страшно, что время бежит так быстро — до выхода оставалось всего ничего. Значит, и до рокового, самого главного, пожалуй, в его жизни признания оставались считанные часы. Хотелось одновременно и остановить время, чтобы этот момент никогда не настал, и, наоборот, ускорить, чтобы не томиться ожиданием, не изводить себя новыми и новыми гнетущими мыслями.       Часы показали ожидаемое время. Лазарь, как и планировал, быстро собрался, оделся, привёл себя в божеский вид, чтобы недосып не был так заметен, и собирался выходить, но, буквально стоя в дверях, решил нарушить данное самому себе слово. Он достал из одного из подарочных пакетов книгу, открыл форзац и со всем сосредоточением и вниманием написал несколько строчек, возможно, самых важных. Только перечитав их, он убрал книгу обратно и вышел из квартиры.       Он добровольно шёл на эшафот.

***

      Домой Лида пришла уже затемно. Сначала они до глубоких сумерек гуляли с Лазарем по парку, а потом долго прощались у её калитки. Расставаться не хотелось: ни этим вечером, ни когда-либо ещё. Не после того, в чём они друг другу признались. От мыслей об этом щёки заливались красным, а сердце начинало трепетать, словно маленькая птичка в клетке рёбер.       Хотелось обнять весь мир, поделиться своей радостью, но беспокойство внушало сегодняшнее состояние парня. Он вроде был совсем близко, открыто выражал чувства, ласкался, а всё равно казалось, будто мыслями он где-то далеко. Иначе как Лазарь мог думать, что Лида не захочет, чтобы он был рядом?! Как такая глупость могла прийти в его светлую голову?! И этот лихорадочный блеск в его глазах, словно он спешил, боялся не успеть что-то сделать… Но что?       Уже лёжа в кровати, Лида смогла найти вполне подходящий ответ: он сам задумывался об этом признании. Всё же её день рождения был накануне, завтра они оба официально будут взрослыми, значит, и жизнь будет взрослая. Пришло время вырасти, забыть детские забавы, «оставить младенческое», и в этом новом статусе они окажутся вдвоём: как уж тут не впасть в задумчивость? Поняв это для себя, девушка засыпала с улыбкой на лице.       Утро встретило её не меньшей лёгкостью: за окном, сидя на ветвях садовых яблонь, защебетали пташки, со стороны города доносились звуки военных песен, да и снизу явственно слышался гул телевизора, значит мама проснулась пораньше, чтобы посмотреть парад. С улицы, омытой первыми майскими дождями, прошедшими на неделе, пахло манящей свежестью, так и хотелось поскорее выйти, полной грудью вдохнуть яблоневый и грушевый цвет.       Кажется, праздничное настроение, не появившееся вчера, наконец-то нагнало её, и как раз вовремя. Стало легко-легко, радовала и такая чудесная погода, и просачивавшиеся с кухни запахи, и ожидание прихода гостей. Лида быстро выскользнула из-под одеяла, хотя обычно это требовало от неё морального усилия, покружилась пару раз по комнате, окончательно просыпаясь. Свет бросал озорные лучики-блики, зайчиками разбегавшиеся от зеркала, прыгавшие по одежде в шкафу. Она быстро сняла с вешалки домашнее платье, как раз подходящее под её приподнятое настроение. Лида немного повертелась перед зеркалом: как же здорово было бы навсегда остаться такой же нежной и воздушной, как и в первый день её взрослой жизни.       Мать уже была на кухне, радостная и весёлая, а помогал ей приехавший с утра пораньше Юрий Борисович. Он, обычно субтильный и забавный, приоделся и выглядел как что ни на есть глава семейства.       «Подумать только, у меня есть семья! Полная, самая настоящая, о которой я даже не смела мечтать все эти годы». Она сразу оказалась в тёплом коконе объятий, в хоре поздравлений, ахов и вздохов. В уголках глаз Веры собрались слёзы счастья, готовые скатиться по щекам с минуты на минуту. Будущий муж успокаивающе похлопывал её по спине и ободряюще улыбался Лиде.       —Доченька моя, родная! Счастья тебе во всём, успехов в начинаниях, ярких моментов! Ну, и здоровья, конечно, — Вера нежно погладила дочь по щеке, и по её лицу всё-таки скатилась предательская слезинка.       —А главное надёжные друзья и любимые рядом! — озорно подмигнул ей доктор Ворк.       Лида обняла сразу обоих, лепеча в ответ что-то благодарное, не в силах собраться от избытка чувств. Как же странно: ничего от дня не ожидаешь, а с самого утра уже таешь от счастья, накрывающего сильной светлой волной.       —Как же время летит! Вот вроде только-только из роддома забирала, а уже восемнадцать лет стукнуло… Через пару месяцев уже студенткой будешь, а там и взрослая жизнь… —совсем уж впала в меланхолию мама.       —Точно! А там глядишь, и замуж скоро упорхнёшь, слава Богу, есть за кого! — сбавляя градус сентиментальности, добавил Юрий Борисович, потрепав Лиду по плечу, правда, сам сразу получил тычок от Веры.       —Ещё чего! Сначала учёба, а потом ваши «замужи»! —серьёзно, но с нотками смеха сказала старшая Весна. —Лазарь, конечно, парень хороший, но так спешить вам точно не стоит.       Лида зарделась, как бывало всегда, стоило кому-либо заговорить об их с Лазарем отношениях. Она смущённо поправила волосы, но затем быстро пожала плечами, придавая себе немного легкомысленный вид.       —Да я и не собиралась пока!       Ну, как сказать… Слишком уж часто то тут, то там знакомые об этом заговаривали, от чего ей стало казаться, что это неспроста и что-то грядёт. А если сразу из нескольких источников поступает информация одного рода, просто невозможно не думать об этом, не мечтать?.. Как иначе появилась бы на полях в тетради надпись «Лидия Аренская»? Просто проба пера, конечно, но от взгляда на неё перехватывало дыхание.       —Ой, да что мы всё о лирике! — всплеснула руками, опомнившись, Вера. —Главное-то чуть не забыли! Юра, достанешь?       Доктор покорно умчался в гостиную, а мать, закрыв глаза Лиды ладонями, словно той было пять, повела её туда же, начав тихо петь «С днём рожденья тебя!» Лида, не привыкшая к сюрпризам, но очень их любившая, шла медленно, немного взволновано, представляя, что же увидит.       В гостиной, уже по-праздничному убранной, Юрий Борисович, присоединившийся к маминому напеву, протянул ей два больших красивых пакета. В одном, более увесистом, оказался ноутбук, совсем новый, навороченный. Лида радостно и удивлённо взвизгнула, повисла сразу на двух шеях, целуя в щёки маму и отчима. Они в ответ тоже крепко её обняли, мама чмокнула в макушку, а Юрий Борисович потрепал по плечу.       —Как раз на замену твоему старенькому будет! Продавец обещал, что просто летать будет! Сможешь с ним и дома заниматься, и на учёбу ездить, —расписывала плюсы Вера.       —Точно-точно, ноутбук — лучший друг студента! — добавил весело доктор. —А тут — так, приятное дополнение.       Во втором пакете оказались компьютерная сумка, мышь и коврик для неё. Лида была в полном восторге и не могла спрятать так и рвущуюся наружу улыбку. Она очень давно хотела себе новый компьютер, потому что старый уже буквально дышал на ладан, почти не тянул необходимые для учёбы базовые программы, но даже не могла представить себе, что ей могут сделать такой подарок!       Она, не переставая, благодарила родителей, а те лишь отмахивались. Лида только поднялась, чтобы пойти и помочь маме на кухне, как та едва ли не принудительно усадила её обратно на диван со словами, что и так уже всё готово, а переставить блюда на стол они и потом успеют. Потому Лида с отчимом сели разбираться с настройками нового компьютера, переносить на него данные со старого да и в принципе изучать непривычный функционал.       Незадолго до прихода гостей всей семьёй стали накрывать на стол. В шесть рук справились быстро, и уже скоро стол ломился от самых разнообразных горячих, салатов и закусок. Домашние компоты, налитые в красивые графины, блестели в лучах яркого дневного солнца и отбрасывали причудливые цветные блики на стены.       Время ещё оставалось, и Вера погнала (очень настойчиво попросила) дочь пойти принарядиться, что та с удовольствием сделала. В такой чудесный день, когда всё так хорошо и скоро придут самые дорогие люди, и вправду хотелось выглядеть красиво и празднично. После куда более придирчивого просмотра, чем был утром, Лида вытянула из шкафа одно из, пожалуй, самых нарядных своих платьев, если, конечно, не учитывать выпускное. Его, вроде как, мать привезла с забугорного лечения, но с тех пор девушка его ещё ни разу не надевала. В корсетном шифоновом платье с вышитыми цветами, навевавшими самое подходящее на сегодня весеннее настроение, Лида самой себе казалась феей. Чтобы подходило к струящейся лавандовой ткани, девушка вытянула из шкатулки любимый браслет, который почему-то ассоциировался у неё именно с Лазарем. Думала накинуть какую-нибудь кофту, чтобы прикрыть уж очень непривычно открытые ключицы, но одёрнула себя от этой мысли: взрослая уже, имеет право носить всё, что захочет!       Довольно крутясь перед зеркалом, Лида не могла не подумать, как сильно этот образ понравится её молодому человеку. Она прекрасно знала, что нравилась Лазарю в чём бы ни была, но как же приятно было видеть его восхищённый взгляд, когда она надевала что-то более открытое или необычное. Он будто выпадал из реальности в такие моменты, просто смотрел и не мог оторвать глаз. Сегодня Лида рассчитывала именно на такую реакцию, не меньше.       Она взяла в руки фото парня в рамке, стоявшее у неё на рабочем столе, прижала к груди и закружилась с ним по комнате. В этот момент чистое и живое счастье переполняло её, так хотелось улыбаться и смеяться, что не было никаких сил сдержаться. «Как же сильно я его люблю! Не могу, нет, даже не хочу представлять, каким этот год был бы без него! Как неожиданно он появился в моей жизни, и как крепко в ней укоренился, что даже помыслить жизни без него не хочу!» В этот момент хотелось думать только о том, что он был с ней прошедшие семь месяцев, будет с ней сегодня, а потом и всю-всю жизнь, самую яркую и счастливую.       Лида, преисполненная самых лучших ожиданий, спустилась вниз и, за неимением реальных дел, просто ходила по первому этажу, то и дело поправляя что-то, чтобы хоть как-то себя занять. Хотелось, чтобы абсолютно всё сегодня было идеально.       Но её спокойная, даже меланхоличная лёгкая уборка была прервана трелью звонка, и Лида, даже ничего не накинув на плечи, побежала на улицу, к калитке. Она бежала навстречу своему счастью, своей новой жизни.       Она радостно открыла перед ним калитку, и он сразу остолбенел. Его Лида, его милая девочка, сегодня была удивительно прекрасна, словно один из первых цветов, только-только расцветших и явивших миру свою непорочную красоту. Лида, конечно, и раньше женственно одевалась, но сейчас, когда воздушную юбку с цветами трепал весенний ветер, полупрозрачный корсет обхватывал её тонкую талию, за которую он так часто прижимал девушку к себе, а грудь быстро вздымалась после короткого бега, у него просто перехватило дыхание от восторга. Перед ним стояла его очаровательная сказочная фея, которую хотелось сразу притянуть к себе и поцеловать.       Так он и сделал: порывисто обнял любимую и поцеловал так, будто безумно долго её не видел и истосковался по ней, хоть они и встречались только вчера, и получил не менее пылкий ответ, ощутил, как тонкие пальчики зарылись в его волосы. Когда он всё-таки отстранился, на её лице был тот самый лёгкий румянец, к которому он уже так привык. Который он так любил.       —Родная, с днём рождения! Солнышко моё, всех благ тебе, незабываемых моментов, успехов на любом выбранном тобой пути, любимых людей рядом! И пусть каждый твой день будет ещё лучше, чем предыдущий, и так це-е-лую вечность! — вроде так долго и тщательно продумывал, что именно серьёзное и философское он сейчас скажет, но, как всегда, в самый ответственный момент все нужные слова ускользнули.       Лазарь смущённо протянул ей большой букет, который специально заблаговременно заказывал, чтобы белые лилии, орхидеи, фиалки, пылающие красные камелии и любимый Лидин жасмин были свежими и ароматными и ещё долго радовали её. Девушка смущённо, как и любой его подарок, приняла цветы, приникла, вдыхая чарующий сонм свежих запахов, и нежно поцеловала Лазаря в щёку.       Взявшись за руки, они направились к дому. Родители вышли в прихожую поприветствовать гостя, как только он вошёл. Ни грана недоверия больше не было на лице Веры Львовны — только лёгкое беспокойство, причём сразу за обоих: и за Лиду, и за Лазаря. Она наверняка представляла, чем мог кончиться сегодняшний вечер, и ей было жаль, очень жаль ребят. Юрий Борисович дружелюбно пожал парню руку. Лазарь был уверен, что он в курсе полной картины, но несмотря на это доктор, заменивший Лиде отца, продолжал выказывать ему своё расположение.       Вера взяла Лидины цветы, чтобы расположить их в красивой вазе в гостиной, будущий муж пошёл за ней, и пара осталась наедине. Лазарь, воспользовавшись моментом, протянул девушке меньший из двух пакетов, которые он держал.       —Это первая часть подарка, вторая подождёт до вечера, хорошо?       Лида смущённо кивнула и, как заворожённая, медленно разомкнула створки бордовой бархатной коробочки. Она ахнула и удивлённо прижала ладошку ко рту, по чему вечник сразу понял: с подарком он угадал. Опомнившись, девушка бросилась обнимать его, шепча слова благодарности, а Лазарь не преминул возможностью и чуть-чуть, насколько позволяло ограниченное пространство прихожей, покружил её.       —Можешь помочь мне, пожалуйста, —попросила Лида, взглядом указывая на подвеску.       Лазарь сразу же встал позади неё, осторожно перебросил её волосы на одно плечо. Пара быстрых движений, и кулон аккуратно лёг чуть ниже ключиц. Как только он увидел это тонкое филигранное сердце — сразу подумал о ней и просто не мог не купить. Конечно, самое главное было внутри медальона, но об этом парень решил пока не говорить: пусть будет приятным сюрпризом.       Он не сдержался и позволил себе большую, в чём-то даже рисковую, вольность, учитывая то, что её родители были совсем рядом. Лазарь волнующе провёл скользящим движением самыми кончиками пальцев от уха до ключицы, а затем оставил на шее несколько лёгких, но чувственных поцелуев. Раз. Два. Три. Она задержала дыхание, не двигаясь и позволяя ему продолжать, но он замер, опершись подбородком на её хрупкое плечико, вдыхая любимый аромат мяты и лимона. Через мгновение он ощутил на своей щеке тонкие пальцы, ласково его гладившие. Хотелось застыть так или, наоборот, продолжить, и они наверняка сделали бы что-то из этого, если бы не зов из гостиной.       Вера Львовна попросила его достать с антресоли вазу для фруктов, что Лазарь и поспешил сделать. Потом он переставил стулья, а Лида, где было возможно, старалась помочь. Они то и дело пытались взяться за руки, переплести пальцы, хотя бы просто улыбнуться, что делали украдкой, чтобы никого не смущать, но, когда Вера или доктор их видели — поспешно отворачивались, пряча тоску в глазах. Лазарь сам волновался, ему было до жути страшно, но он старался наслаждаться моментом, радоваться каждому данному им мгновению, как бы тяжело это ни было.       До прихода Милы и Алёши с младшими ещё оставалось время, потому, как-то само собой, все переместились на кухню — извечное место притяжения для задушевных разговоров. Вера и Юрий Борисович расспрашивали про школу, экзамены, подготовку к последнему звонку и выпускному. Со стороны и вправду могло показаться, что нет в этой маленькой семье и их госте ничего необычного. Лазарь до последнего поддерживал иллюзию, отвечал живо, с интересом, как ему нравится в этой школе, какие у них с Лидой чудесные друзья, как напряжённо они готовятся к последнему звонку. Для него это на самом деле было в новинку, хоть и волновало куда меньше, чем любого другого школьника.       Вера сосредоточила взгляд на чём-то за окном и вдруг сказала:       —Ой, ребят, там Соседка Справа зовёт, я буквально на пару минуток отойду!       Женщина оставила фартук, который в спешке чуть не забыла снять, и быстро вышла из дома, а за ней, как обычно, последовал и Юрий Борисович. Ребята переглянулись и весело друг другу улыбнулись. Лида села на широкий кухонный подоконник, озорно покачивая ногами.       —Лазарь, а помнишь, как ты боялся приходить знакомиться с мамой? Что угодно делал, лишь бы оттянуть этот момент! — начала девушка как-то мечтательно, будто представляя в деталях то не настолько уж и далёкое время.       —Как уж не помнить! До жути волновался, что не понравлюсь ей, покажусь не подходящей для тебя партией, — чистая правда, если не вдаваться в причины, почему именно он мог не нравиться Вере Львовне.       —Но мама так тебя любит! Ты сейчас прямо как родной, что для неё, что для дяди Юры! — воскликнула девушка, даже прекратив покачиваться на подоконнике.       —Чистой воды везенье, — усмехнулся парень и продолжил уже более спокойно и степенно. —Очень крупное и важное для меня везенье. Да и не заслужил я пока такого доверия: для этого нужно больше времени, чем прошло с нашего знакомства.       Тут Лида по-кошачьи улыбнулась и необычно протяжно, будто мурлыкая, сказала:       —А вот мне так не кажется… Не далее как сегодня утром, на этой самой кухне, тебя мне в мужья прочили…       Лазарь опешил от этих слов: знал, что такие вещи Лида приукрашивать не стала бы, значит, никто на самом деле не против их отношений, и что точно об этом не заговорила бы, не будь это для неё хоть сколько-нибудь важно. От одной только мысли о воплощении этого сценария в жизнь в животе приятно потянуло, будто те самые бабочки в миг затрепетали пёстрыми крылышками. Слишком смело это было, пусть даже и для мечты, но до чего же маняще… Чтобы скрыть внезапно одолевшие его робость и растерянность, он последовал за нотками игривости в голосе любимой, поставил обе руки по бокам от её бёдер, наклонился, чтобы быть ещё ближе, и прошептал:       —И что же милейшая мисс думает об этом варианте?..       Ему на самом деле хотелось бы услышать ответ на этот вопрос, но то, что произошло далее, ему понравилось гораздо больше. Лида, обычно куда более сдержанная и спокойная, резким движением притянула его за ворот рубашки, как никогда раньше страстно целуя, прикусывая его нижнюю губу. Она вновь запустила пальцы в его волосы, не давая отстраниться. А он и не пытался: сам за бёдра притянул её ближе, и девушка ногами обвила его торс. Одной рукой он сжимал её талию, так тесно прижавшуюся к нему, а другой гладил шею. Так трудно было сдержаться, не броситься в омут с головой и не утонуть, но сил остановиться не было. От желания продолжить, спуститься губами на шею с поцелуями, уже куда более откровенными, чем те, что были в прихожей, сводило скулы. Хотелось просто оплавиться в этом юном огне, сдаться чарам и обо всём забыть. Но нельзя. Рано.       Как бы это удачно и неудачно одновременно ни было, послышался скрип входной двери, и они мгновенно отскочили друг от друга, приглаживая растрепавшиеся волосы, дабы не быть пойманными с поличным. Они услышали новые голоса и пошли в прихожую встречать гостей, но Лазаря, как обухом по голове, ударила новая тяжёлая мысль: «Не слишком ли много я себе позволяю? И не от того ли это, что это и в самом деле моя последняя возможность?..» Это как ножом резало душу, разрывало сердце горечью, но он пообещал себе: «Нет, я не отравлю эти часы такими мыслями. Я буду радоваться, потому что я с ней, буду веселиться и смеяться, потому что я с ней и я её люблю. Даже если эти часы — всё, что у нас осталось…»       Пришли Мила и Алёша, за руки приведшие младших, Пашу и Устинью, и Лида в очередной раз оказалась сжата в тёплых объятиях и осыпана поздравлениями. Пушистые хризантемы от друзей быстро заняли место рядом с букетом Лазаря, и все дружно переместились к столу.       Для Лиды это всё было в новинку: никогда раньше не было на её дне рождения никого, кроме мамы и Юрия Борисовича. Да и некого раньше было приглашать, ведь у неё не было ни друзей ни хотя бы одноклассников, с которыми она хорошо бы общалась. Иногда с затаённой тихой завистью она смотрела, как одноклассники в старой Питерской школе шумной компанией шли отмечать чей-то день рождения в кафе, квест-комнату или просто к кому-то домой. Но её в такие компании ни разу, даже в начальной школе, не приглашали.       Но сейчас, когда все самые дорогие люди рядом, за столом царила атмосфера веселья и домашнего уюта, шутки сменяли одна другую, не позволяя повиснуть неловкой тишине, а тёплые пальцы Лазаря нежно сжимали под столом её ладонь, она была абсолютно счастлива и не думала о том, что упустила за предыдущие годы. Зачем, если сейчас всё даже лучше, чем в её самых смелых мечтах?       Мама и доктор держались как самая настоящая супружеская пара, помогали, ухаживали друг за другом, и Лида была бесконечно рада за мать, ведь она нашла своё счастье. Уже отступили все сомнения, обуревавшие её по поводу того, найдётся ли ей место в этой новой жизни, и их сместили спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Она больше не чувствовала себя лишней, и точно знала, что никто другой её таковой тоже не считал.       И то, как хорошо родители общались с Лазарем, несказанно её радовало. Сама только недавно припомнила парню, как он боялся знакомиться с её мамой, да вот только не упомянула, как сильно она сама волновалась перед этим. Нет, она была полностью уверена в дружелюбии мамы и в обаянии Лазаря, но всё равно места себе не находила, опасаясь, что что-то может пойти не так, из-за чего мать будет против молодого человека дочери. Но нет, всё обошлось: он стал желанным гостем в их доме, Вера часто осведомлялась о его самочувствии, когда он приходил, с радостью звала на чай. Да и Юрий Борисович, для которого Лида уже давно была родной, полностью одобрял её выбор и, когда они с Лазарем пересекались, могли сильно оторваться от реальности, увлекаясь дискуссией на какую-нибудь злободневную проблему. В этом году в их доме наконец-то наступила полная гармония, которой им так не хватало.       Беседа иногда прерывалась, взрослые произносили тосты с пожеланиями и наставлениями. А малыши, очень всех удивившие, сами нарисовали открытку и подготовили стихотворение, при чтении которого постоянно оглядывались на старшего брата, подбадривавшего их жестами и взглядами. Лида иногда заходила к Саниным домой за компанию с Милой и всегда с радостью играла с ребятами, но сами они стеснялись, говорили тихо-тихо, будто боялись, что их кто-то услышит. Лида не знала наверняка, но подозревала, что они приёмные и что такое их поведение могло быть следствием нелёгкого сиротского детства — не могли же они бояться обожавших их Нину Николаевну, Евгения Львовича и Алёшу. Но разница между ними тогда и сейчас была разительна.       Теперь младшие Санины озорно смеялись, быстрыми чёрными глазками с любопытством рассматривали новое для себя место и людей. Когда им наскучило смиренно сидеть за столом, все вкусности с которого они уже успели попробовать, переместились в другую половину комнаты, начав играть на пушистом ковре. Только вот разве интересно играть просто вдвоём? Это можно и дома сделать — нужно обязательно позвать кого-нибудь из старших. Но, ко всеобщему удивлению, пошли они не к любимому старшему брату или Миле, которую они видели несколько раз в неделю, а к Лазарю. Лёша едва начал говорить, что тот не обязан, что сможет и сам развлечь сестрёнку с братишкой, но Лазарь, хоть и сам был удивлён, заверил его, что совсем не против поиграть с малышами.       Парень проявлял нетипичный для их сверстников, обыкновенно не любящих возиться с малышнёй, энтузиазм. Он успел и поиграть с ними в съедобное-несъедобное, где вместо мячика использовали маленькую мягкую игрушку, и покружить их по очереди вертолётиком, вызывая громкий смех и просьбы сделать так ещё и ещё, и просто покачать их на коленях в самой простой, но от этого не менее любимой детьми игре «В ямку бух». Лазарь сам не переставал улыбаться, и невооружённым глазом было видно, что ему это в радость. Лида с удивлением наблюдала за этой троицей: она и не подозревала в своём парне такой стороны. То, как он сюсюкался с Пашей и Устиньей, как ласково гладил их по головкам, не могло не умилять, и девушка не могла оторвать глаз от этой идиллической картины. Лазарь заметил это, поймал её взгляд, расплылся в широкой умиротворённой улыбке и взглядом указал на место на диване рядом с собой.       Младшие, видимо, подустали и теперь клевали носиками, уютно устроившись на коленях у Аренского. Лида примостилась у парня под боком, а он приобнял её за плечи и ласково поцеловал в макушку. «Вот, что значит «дома»…» — промелькнула в её голове мысль, такая тёплая и комфортная. Но девушка отвлеклась от неё, когда заметила, как Лазарь вновь с волнением оглянулся на часы.       —Лисёночек, всё хорошо? Ты о чём-то волнуешься? — прошептала она ему на ухо, чтобы не привлекать внимание беседовавших за столом взрослых и дремлющих рядом детей.       Спросить об этом Лида хотела и раньше: чем дольше они сидели за столом, тем больше парень заламывал пальцы, что обычно за ним не замечалось, крутил в ладони телефон или отстукивал по коленке какой-то нервный быстрый ритм. Это было странно, ведь по пришествии сюда он выглядел абсолютно спокойным, только несколько усталым, а планов на вечер, из-за которых он мог беспокоиться, у него вроде не было. И только девушка собралась задать этот вопрос, как малыши увлекли его в свои игры.       —Нет, родная, что ты! Со мной всё хорошо, — ответил он, резко переводя взгляд с круглых настенных часов на её лицо.       —Просто ты так часто смотришь на время да и…       Лазарь мягкой улыбкой остановил её взволнованную речь.       —Радость моя, всё правда хорошо. Просто… жду очень важный звонок, вот и дёргаюсь, —он запнулся, хоть и выглядел весьма спокойным в этот момент.       —Ну, как скажешь. Но если ты захочешь поговорить об этом, я всегда готова тебя выслушать!       Парень как-то невесело усмехнулся, но нежно сказал:       —Конечно, милая, я знаю. Я знаю…       Лида положила голову ему на плечо, а Лазарь, ластясь, потёрся щекой о её макушку, как любил делать тогда, когда хотел отвлечься от тяжёлых мыслей.       Неумолимо бежали, сменяя одна другую, минуты, приближая вечер. Лида этого, кажется, не замечала, но теперь на часы стал поглядывать не только он один: и Вера с доктором спешно озирались, и Алёша с Милой регулярно проверяли время на мобильниках. Все ждали этот день так долго, чтобы наконец рассказать всю правду, а вот теперь оробели, не знали, как подступить к решающему моменту, оттягивали самый главный разговор.       Холодная дрожь начала бить Лазаря, когда всё пришло в движение, как бы освобождая место для готовящегося представления. Ушли Мила с Алёшей, уводя сонных после торта малышей. Когда прощались в прихожей парень неожиданно подошёл к вечнику, похлопал поддерживающе по плечу и просто, без лишнего, тихо сказал: «Держись, друг!» Лазарь смог лишь вымученно благодарно улыбнуться.       Оставалось совсем немного до того момента, о котором он мечтал полтора года назад, которого ждал, как праздника. Но почему же тогда его так лихорадит? Его, не трясшегося от страха ни в одном сражении, всегда смело шедшего в атаку, без промедлений готового идти на риск. Слишком многое зависело от следующего часа.       Почти сразу после ухода ребят Вера Львовна сказала, что у неё разболелась голова, и она хочет пройтись. Юрий Борисович, как по заранее сочинённому сценарию пошёл вместе с ней, не забыв перед уходом сжать предплечье Лазаря, тоже по-своему поддерживая. Они с Лидой остались только вдвоём.       Девушка, видимо, сама почувствовала что-то неладное, осторожно присела на диван, с подозрением глядя на Лазаря. А он, подойдя вплотную к разговору, понимал, что не знал даже, как его начать. Он, безусловно, продумывал это не раз за последние несколько месяцев, но, как водится, когда готовишь какую-то важную речь, в голову приходят фразы, которые нужно будет сказать в середине, чтобы удержать внимание слушателя, аргументы, доводы, идеальные заключительные слова, тогда как едва ли не самое главное, начало, остаётся незаслуженно обделённым и забытым.       Он взял отставленные подальше подарок «После», протянул его удивлённой Лиде и сел на диван, но чуть поодаль. Девушка смотрела на него с опаской, видимо почувствовала сгустившееся напряжение, едва ли не звеневшее в воздухе. Лазарь прочистил горло, пытаясь настроить мысли на нужный лад, мысленно взмолился, чтобы всё прошло благополучно и начал решительно, чтобы не замяться и не свернуть на полдороги.       —Родная, я сейчас должен рассказать тебе кое-что очень важное. Ты можешь подумать в процессе, что я шучу, выдумываю или преувеличиваю, но это всё — чистая правда. Правда про тебя.       Он смотрел ей прямо в глаза, даже взглядом умоляя дать ему шанс всё рассказать, и видел, что она максимально сосредоточилась, обратилась в слух и не отвлекаясь смотрела на него, предчувствуя важность того, что ей сейчас расскажут. Даже по привычке, как делала всегда, когда ей говорили что-то необычайно важное, склонила голову к плечу, так и застыв. Лазарь видел в этом знак, что всё пройдёт хорошо, будто это самый рядовой и обыкновенный разговор. Хотя в этот момент он видел знаки буквально во всём и пытался себя ими как-то успокоить.       И он заговорил. По началу сбивчиво, отрывисто, путаясь, Лазарь стал рассказывать про вечников, обстоятельства их появления, о существовании, не прекращающемся многие десятки, сотни и даже тысячи лет. Он не один десяток раз заводил такой же рассказ для тех, кто того просил, но сейчас слова будто застревали в горле, ворочались неподъёмными валунами. Лида его не прерывала, сохраняя на лице всё то же тревожно-сосредоточенное выражение, и он подобрался, стал говорить чётче и медленнее. Только вот не хватало сил смотреть ей в глаза, такие серьёзные, взволнованные и от чего-то неменяющиеся, и он невольно отвёл взгляд, так и оставшись смотреть куда-то в пол.       Рассказал про прошлый год. Про их первое знакомство и встречу на мосту, про отправку Веры на заграничное лечение, про Марата, про Секту Петра, про болезнь Алёши, про Сергея и про Книгу Талантов. Про то, как они пытались вернуться в город, про их жизнь в небольшой уютной квартире на Васильевском острове, про Сашу Ревунова и Полину Юсупову, про квест в лесу и некров, про то, что Креон сотворил с городом. Про то, как дворец попал в прошлое, а затем и про её собственное путешествие в середину прошлого столетия. Про её отца и про отнятую память. Набрался сил и пересказал почти слово в слово их последний разговор, после которого она забыла всё. Забыла его.       Хотелось обнять её, укачивать, чтобы она чувствовала его поддержку, его тепло, а всё, что он рассказал, показалось страшной колыбельной, вторящей тяжёлому стуку его сердца. Но нельзя. Сначала он должен поведать ей всё, расставить все точки над «Ї», чтобы не осталось между ними недосказанностей, чтобы они были на равных.       Сложнее всего было начать говорить про себя, продираться через паутину лжи, которую он старательно плёл последний год. Исчезал постепенно простой милый восемнадцатилетний парень Лазарь Аренский, уступая своё место Лазарю Гольдману, вечнику, бродившему по миру вот уже две тысячи лет. Он упомянул и место своего рождения, и обстоятельства, сделавшие его вечником, и рассказал немного о своей юности и более поздних годах — примерно то же, что и почти два года назад, в японском ресторане. Только вот тогда его рассказ направляла Лида, её удивлённые возгласы и многочисленные вопросы, сыпавшиеся один за другим. Сейчас же она не проронила ни слова, и хрустальная тишина грозно повисла в комнате, предвещая беду.       Лазарь наконец поднял взгляд на девушку, и увиденное заставило его нервничать куда больше, чем если бы его стали закидывать вопросами или даже обвинениями. Искусанные до крови губы алели на страшно побледневшем лице, ладони покрылись глубокими красными полумесяцами, следами от ногтей, а глаза… В них были боль, недоверие и непонимание. Лида заметила, что он смотрит на неё, и спешным движением спрятала лицо в ладонях, зарыв пальцы в волосы, будто так ей было легче осознать его рассказ.       Вечник сам несколько опешил: не такой реакции он ожидал. Хоть в первый раз не он поведал ей о вечной жизни, но со слов Анны знал, что она достаточно легко восприняла информацию, начала интересоваться подробностями. В той девочке будто было больше жизни, движения. «Или может…» —промелькнуло в голове у Лазаря: «тогда ей казалось, что ей нечего терять, что вечная жизнь ничего у неё не отнимет, а наоборот, даст новые возможности. Сейчас же, когда у неё всё наладилось, наконец появились стабильность и уверенность…»       Гнетущее молчание висело каких-то несколько минут, будто заливших всё густой вязкой патокой, не позволявшей совершить ни единого движения, но это время показалось Лазарю часами, тяжёлыми и давящими.       —Лидусь…— решился он обратиться, осторожно прикасаясь к тыльной стороне её ладони.       Девушка встрепенулась, медленно опустила руки на колени.       —Что ты ждёшь от меня? — спросила она как-то хрипло, устало. —Что я поверю во всю эту мрачную фантастику, в то, что я была её частью? Что скажу, что это ничего не меняет и всё останется, как раньше?       Она говорила вымученно, уголок губ приподнялся в подобии усмешки, но опустился, не продержавшись и секунды. А Лазарь смотрел с затаённой надеждой. Она очень ёмко выразило всё, чего он хотел, о чём мечтал, когда сотый, тысячный раз представлял это разговор. Лида глянула на него — как стрельнула, но увидев упование в его глазах и то, что он уже приоткрыл рот для ответа, грустно продолжила.       —Все мои близкие люди врали мне: и мама, и Мила с Алёшей… даже ты…       Последнее она произнесла с горьким всхлипом, из глаз потекли слёзы. Лазарь, ни о чём не думая, притянул её к себе, как делал всегда, желая успокоить, ласково гладя по спине. Он ненавидел её слёзы и всё, что могло стать их причиной, и в этот момент он корил себя за то, что стал виновником её печали. Только вот Лида повела себя не так, как делала обычно, доверяясь его заботе, греясь в его тёплых руках. Лазарь почувствовал трепыхания, слабые удары кулачков по груди. Она что-то шептала, но парень не мог разобрать, что именно, и лишь прижимал её крепче: обычно это помогало ей успокоиться.       —Не трогай меня! —собравшись с силами воскликнула она.       Лазарь почувствовал более сильный толчок в грудь. Не болезненный, нет — как котёнок пихнул— но ощутимый. Больно было не от удара, а от осознания того, что она его сделала, что так отчаянно просила не прикасаться к ней. Его девочка, которая только пару часов назад так крепко обнимала его, ластилась, позволяла себя целовать.       Вечник не стал упорствовать, встал, отступил на шаг назад, но выглядел при этом, как обманутый ребёнок.       —Милая, я могу всё объяснить! Это было… — Лазарь хотел начать оправдываться, но был прерван резким взмахом ладони: девушка вскочила и теперь стояла напротив.       —Не надо! Не объясняй ничего! Вообще больше ничего не говори! Я уже сыта по горло… —Лида старалась держать себя в руках, но получалось плохо, и она то и дело срывался на крик. —Все эти твои рассказы! Все за этот год! Хоть что-то было правдой? Или ты всё придумал? «Какая разница, что я ей расскажу, всё равно ведь что угодно можно выдумать, а она и не задумается», — так что ли?!       Лида заметила, что Лазарь хотел что-то сказать в своё оправдание, но так посмотрела на него, что тот сразу передумал. Слёзы всё ещё стекали из уголков глаз, но девушка будто не замечала их. Она вся поникла, сжалась, обхватила себя руками за плечи, будто ей было холодно. Лазарь не мог смотреть на это: слишком сильно было желание обнять её, согреть и никогда не отпускать.       —Я любила Лазаря Аренского. Но существовал ли он вообще, или ты его придумал как одно из своих амплуа? Знаю ли я хоть толику о настоящем Лазаре? Похож ли он на моего Лазаря? —она уже не кричала, наоборот, почти шептала, будто с этими словами из неё уходила жизнь. —Я любила лжеца или безумца?       Последние слова она уронила совсем безжизненно, и они, как острые иглы, ранили в самое сердце. Да, именно таким он и был. Лжецом, строившим их отношения на обмане. Безумцем, возомнившим, будто сможет сделать её счастливой и не растоптать своей жуткой правдой.       —Или чувства ко мне ты тоже придумал, чтобы просто держать меня поблизости?.. —убийственное отчаяние и слабость. У неё ноги подкашивались от новых и новых осознаний, приходящих в голову. Она таяла прямо на глазах.       —Нет!!! —вскричал Лазарь, наплевав на то, что обещал себе быть сдержанным. Он не мог позволить ей сомневаться в его чувствах — в чём угодно, но только не в этом. Парень стремительно подошёл к ней вплотную, нежно обхватил её лицо ладонями, заглянул в её заплаканные глаза, чья зелень стала ещё более яркой. —Милая! Родная! Радость моя! Я за всю свою жизнь ни с кем не чувствовал того, что чувствую с тобой, никого не любил так сильно, как тебя! Если я вообще способен на искренность, то вся она только для тебя одной! —он не сдержался, будто в подтверждение своих слов положил её ледяную ладошку напротив своего сердца. —Лидочка, любимая, пожалуйста, поверь мне…       Его ладони обожгли новые ручейки горячих слёз, и он мягко утёр их большими пальцами. Несколько секунд благоговейной тишины, Лида смотрела прямо ему в глаза, и ему показалось, что вот оно! Пара секунд и всё разрешится, она позволит обнять себя, он поцелует её, успокоит, поможет свыкнуться с новой реальностью, и всё у них будет хорошо!       Она медленно покачала головой, сжала рубашку на его груди и сразу отпустила. Парень смотрел на неё глазами, полными неверия. «Пожалуйста, скажи, что я неверно тебя понял! Что я дурак, и ты не то имеешь в виду!» — хотел закричать Лазарь, но продолжал молча стоять не в силах пошевелиться. Лида вновь покачала головой, деревянными пальцами отняла его ладони от собственного лица, и его руки безвольно повисли вдоль тела.       —Пожалуйста, уйди… —она стояла вплотную и глядела на него снизу вверх, такая маленькая и беззащитная, с блестящими жемчужинками слёз на слипшихся ресницах. Как он мог уйти?!       —Нет, родная, нет… —нужно было прокричать это, чтобы она услышала, поняла всё, что он чувствует, но из груди вышел только сдавленный хриплый шёпот.       —Лисё… Лазарь. Пожалуйста, уходи. Оставь меня. Так будет лучше, —в её голосе зазвучала мольба, которая была как удар прямо в сердце.       Кому будет лучше?! Кому?! Как ему может быть хорошо без неё? А ей… Эта мысль была его самым большим кошмаром. Он боялся, что станет причиной её страданий, что будет делать её жизнь хуже, и вот… Он не оправдал оказанное ему доверие, и теперь должен был покинуть её, потому что единственное, чего он хотел — чтобы она была счастлива. Даже если ему в её счастье места не будет…       Шаг назад. «Пожалуйста, родная, передумай! Попроси меня остаться!» Ещё шаг. Хочется обнять её. Пусть бьёт, пусть ругается, пусть говорит злые колкости, но главное будет рядом с ним, под его защитой. Снова шаг. Кожу словно колет холодными иголками. Он наделал слишком много ошибок с ней и наступили последствия. Или это его наказание за всё зло, что он успел сотворить за жизнь.       Она стояла не шелохнувшись, только тихие всхлипы вырывались из её груди. Последняя надежда разбилась на мелкие осколки, разлетелась вдребезги, как никому ненужная стекляшка. Лазарь на одеревеневших негнущихся ногах поплёлся в прихожую.       Громкий хлопок тяжёлой старой двери возвестил об его уходе, и в ту же секунду Лида упала на пол: иссякли последние силы, не осталось никаких желаний. За этот час она потеряла всё для неё важное: уверенность в прошлом, в друзьях, родителях, скрывавших от неё всё это, и самое дорогое — веру в любимого человека, с которым так хотела связать своё будущее.       Она не хотела верить в то, что он рассказал, не хотела быть частью мира, описанного Лазарем. В её жизни только всё начало налаживаться, стали сбываться детские мечты, появились чёткие планы на будущее, а вся эта чушь про вечную жизнь, Книгу и Наследников рушила всё, рушила её едва-едва зародившееся хрупкое счастье, равняло его с землёй. От боли страха, обиды и предательства не хватало воли пошевелить ни единым мускулом: она просто лежала на полу, свернувшись калачиком и сжимая подаренный им медальон, и её сотрясала крупная дрожь.       Она была раздавлена.                     Лазарь вышел из дома, затем и с участка, где за калиткой уже взволнованно караулили Вера Львовна и Юрий Борисович. Они хотели сразу засыпать его вопросами о том, как всё прошло, как Лида себя чувствует, но, увидев его, осеклись. Он словно постарел на несколько десятков лет, сгорбился, исчезла кипучая энергия из черт, а на его лице было выражение глубочайшей скорби. Такое могло быть только у того, кто побывал в аду, сумел выбраться оттуда, но попал туда вновь, но уже без надежды н освобождение. То же должен был испытывать Адам, когда его изгнали из Рая.       Они обнимали его, говорили слова поддержки, но он ничего не слышал и не видел. Весь мир превратился для Лазаря в бесконечный белый шум.       Он не заметил, как остался один, как задул не по-весеннему холодный ветер, как дождь в первую же минуту промочил его волосы и одежду. Не было больше стержня, заставлявшего его гордо держать спину, проходить через трудности, и Лазарь безвольно осел на траву у забора.       Только недавно они говорили о совместном будущем, строили планы. Только недавно она таяла от тепла его рук, а он плавился от нежности её мягких прикосновений. Только недавно перед ними был открыт весь мир, готовый открыть все свои тайны этим двум горящим сердцам.       А теперь остались лишь пустота и отчаяние.       Он обещал всегда быть рядом с ней, оберегать. Он всей душой хотел этого, но ему не позволено даже это.       Он со всей силой ударил землю рядом с собой. Ещё раз. И ещё. Сжатые кулаки гудели от глухой боли. Хотелось закричать, чтобы все услышали, но вырвался только рёв, походящий больше на предсмертные стенания раненого животного. А потом и вовсе раздался звук, который он не издавал уже не одну сотню лет — горький всхлип.       Первая крупная слеза скатилась по его щеке и упала на сырую землю.