Отыщи меня в своей памяти

      Всё сжалось в пространстве одной комнаты. Не было остального дома, гостиной, откуда Лида на негнущихся ногах, ничего перед собой не видя, пришла в свою маленькую мансарду, избегая обеспокоенных расспросов матери и отчима. Не было цветущей за окном прекрасной весны, дышащей свободой, свежестью. Не было надежд, таких желанных, ещё утром живых и осязаемых.       Девушка с трудом дошла до комнаты, закрыла дверь и для надёжности подперла её стулом. Ей будто сдавило грудь, всё вокруг душило, не давало успокоиться. Она задыхалась в тисках, зажавших её со всех сторон. Резкими, рваными движениями она скинула с себя платье, стискивавшее её в показавшемся теперь жёстком корсете, отбросила его, как поганую змею, и обессиленно упала на кровать. На хрупкие плечи, совершенно к тому не готовые, словно обрушилась целая тонна острых камней, не только со всей силы давящих на неё, но и царапающих до крови и слёз обиды.       Лида не понимала, как всё рассказанное могло быть правдой. Какая там вечная жизнь? Что за почти полная неуязвимость? Какая, к черту, Книга? Какие таланты? Какая ещё Наследница?! И каким образом она может быть как-то с этим связана?! И самое главное, с чем она никак не могла смириться, о чём даже думать не хотела — причастность Лазаря к этому всему.       Зачем он всё это ей рассказал?! Разве ей это было нужно? У них всё было так хорошо, ещё только вчера они робко мечтали о совместном будущем, в котором они поступят в один университет, будут много времени проводить друг с другом, потом, может, начнут жить вместе... А теперь об этом и речи быть не может.       Телефон, небрежно кинутый на одеяло, беспрерывно вибрировал, отвлекая. Лида потянулась к нему, чтобы вслепую отключить звук, но не сдержалась и кратко взглянула на экран. Он пестрел уведомлениями о сообщениях от разных контактов: Мила, Алёша, мама... Лазарь. Девушка несколько раз сморгнула, будто это могло ей показаться, но сообщение от того никуда не пропадало.       На экране блокировки были видны только первые несколько слов, но и этого было достаточно. «Милая, родная, пожалуйста...» Прочитав это, Лида не сдержалась, окончательно отключила телефон и откинула куда подальше, чтобы забыть о его существовании и пришедших сообщениях.       «Какие же мы теперь друг другу родные...» Мысль пролетела в голове искоркой, но её было достаточно: Лида обессиленно осела на кровать, сжалась на ней калачиком, будто хотела стать совсем незаметной для этого большого злого мира, и беспомощно закуталась в плед, нервно сжимая один его край. Всхлипов не было — слёзы тихими струйками быстро потекли по щекам.       В груди ничего не ухало, не сотрясалось — была лишь тишина, но не дарившая спокойствие, а отнимавшая его, заставлявшая внутренне сжаться в страхе и ожидании подвоха. Сил противиться этому иррациональному чувству не было, как и желания отгонять угнетающие мысли, потому Лида лишь крепче прижала колени ко лбу, затаившись. Она так делала, ещё будучи совсем маленькой: бывало, посмотришь без материнского дозволения страшный фильм, а потом, когда близится ночь, трясёшься от страха, как зайчонок, а рассказать никому не можешь, вот и остаётся только перетерпеть, застыть, скрывшись ото всех.       Так и сейчас: прошли годы, а почти ничего не изменилось, если не считать того, что вместо вымышленных приведений и монстров нужно было прятаться от собственных мыслей и страхов.       Она ни о чём не могла думать: всё волей-неволей приводило к Лазарю и этому, то есть к тому, о чём вспоминать никак не хотелось. Все мысли, будто магнитом притянутые, тяготели лишь к сегодняшнему злополучному разговору и до боли близкому лицу, нежным рукам и светлой улыбке… Нет. Не сейчас. Не после… этого.       Хотелось забыться. Просто закоченеть в вакууме на какой-то промежуток времени, после которого сердце перестанет ныть, а слёзы прекратят бесконтрольно капать из глаз, после которого не будет всех этих странных смешанных чувств, мешающих хоть что-то понять, заслоняющих дорогу разума, ведущую к какому-никакому способу разрешения этой проблемы. Но нет, она не может просто, как по щелчку, волшебным образом отключиться.       Лида уж подумала, быть может, просто заснуть. Вдруг, как в детстве, это сработает: все проблемы сами растворятся за ночь, или и вовсе окажется, что их не было, а ей лишь приснилось невесть что. Но она сразу отогнала от себя эту наивную надежду. Так не было и не будет. И единственное, что может ждать её во сне – новое видение, воспоминание, кошмар или что она там, если верить россказням Лазаря, она видела последние месяцы едва ли не каждую ночь.       А видеть это, чем бы это на самом деле ни оказалось, ей никак не хотелось. Только не в этот день, когда всё и без того сложно и непонятно. Ей просто жизненно необходимы несколько часов спокойствия, тихого забвения, в которых не будет никаких жутких звоночков из прошлого или страшилок о странных людях, которые не могут умереть. Лида и без того уже выдохлась. Но еще страшнее ей казалось то, что ещё хотя бы один такой сон может заставить её усомниться в их нереальности.

***

      Иссиня-чёрная тьма уже успела затянуть своим бархатным покрывалом небосвод, первые звёзды уже озорно перемигивались на фиолетовом фоне, будто обсуждая, чего такого интересного успело произойти на Земле за время их отсутствия, когда Лазарь наконец осознал себя сидящим на траве у забора Лидиного участка. Он не помнил, как долго он был здесь, да и не мог бы даже прикинуть это: совершенно не обратил внимание на окружающую обстановку, когда подавленный выходил из дома.       Вечник не сдержался, потянулся за телефоном: вдруг Лида что-то ему написала! Не важно, вопросы, проклятья, просьбы вернуться — ему просто хотелось знать, что он видел её не в последний раз, что она не исчезла из его жизни, и всё не закончится вот так. Он с надеждой посмотрел на экран, но ничего. Абсолютно пусто. В глубине души Лазарь осознавал, что именно это и увидит, но всё же надеялся совсем на другое.       Прямо в этот момент ему пришло сообщение от Милы: спрашивала, как прошёл разговор с Лидой, и как она ко всему этому отнеслась. По-хорошему, надо было что-то написать хотя бы из приличия. Но что? Ему было решительно нечего сказать. Он сам в полной мере не осознавал (или не хотел принимать?) то, что сегодня произошло, так разве он может что-то вразумительное сказать другому человеку? Отвечать не стал. Сделает это позже, когда всё в голове уляжется.       Невольно пальцы сами потянулись к закреплённому в списке чатов диалогу с Лидой. Скулы сразу свело боли, появившейся сразу, как он увидел их переписку: изобилие эмодзи сердечек, ласковых слов, милых фото, утром ещё радовавших его, больно ударило, кольнуло под рёбрами.       Раньше, чем подумал, он быстро напечатал: «Милая, родная, пожалуйста, позволь мне всё объяснить. Всё не так, как кажется на первый взгляд». Отправил. Следом, чуть погодя, сам не зная, зачем послал ещё одно сообщение: «Пожалуйста».       Лазарь молча глядел на экран, будто это помогло бы ему достучаться до Лиды, но она не выходила в сеть и не видела сообщений. Или видела и с отвращением смотрела на мобильник при каждой вибрации? Или сразу добавила его в черный список?       Он сидел, слышал, как возвращаются с праздника в городском парке счастливые семьи, как прогремел красочными залпами в вышине салют, но всё это доносилось до него, словно сквозь плотный слой ваты, казалось отдалённым и даже нереальным. Всё вокруг будто было в густом киселе: такое густое, вязкое, мутное, не дающее пробиться ни единой мысли. Лазарь не понимал, куда ему идти. Сердцем хотел остаться здесь. Разум твердил, что это бесполезно, нужно идти домой. А сам он… Просто застыл в прострации, не находя силы пошевелить ни единым мускулом. Этот разговор, попытка рассказать всё, высосала из него все силы.       Но он встал. Отряхнулся. Попытался принять вид самого обычного, нормального человека и побрёл по знакомой поселковой дороге, поднимая шаркающими, как у старика, шагами облака пыли. Со стороны он выглядел просто как человек, у которого был очень плохой день, но Лазарь себя в этот момент не ощущал, не осознавал, и если бы его кто-то спросил, как он себя чувствует, то он не смог бы ответить, потому что всё будто улетучилось из головы. Брёл он исключительно по привычке, потому что за два года запомнил этот маршрут так, что и с закрытыми глазами не сбился бы.       Уже когда он шёл по городским улицам, ему престало бы заметить, что люди неодобрительно на него косятся, смотрят с некоторым пренебрежением и стараются обойти, только вот всё, что происходило вокруг, не представляло для Лазаря ни малейшего интереса. Глаза будто были слепы в этот момент, хотя и были открыты. Потому он и не замечал ни других прохожих, ни их реакции на него, ни его собственной неровной походки и особенно того, как траектория его пути кренилась, мотыляя его из стороны в сторону, и затем неожиданно выравнивалась, как у пьяного.       До дома дошёл куда медленнее, чем всегда. Обычно улыбчивая консьержка, всегда привечавшая такого дружелюбного и воспитанного жильца, от удивления не вымолвила ни слова, когда он, каких-то несколько часов назад взволнованно выбегал, держа подарочные пакеты, буквально завалился в парадную. Поздоровался по привычке, зашёл в квартиру, разулся. И всё. Привычка кончилась. У него не было ни единого представления, что теперь делать.       Определённо понятно, что Лиду нужно оставить в покое хоть на какое-то время, ведь она именно об этом и просила, так что не имеет смысла вновь пытаться ей писать или звонить. Ещё не слишком поздно, вполне можно сесть поработать над каким-нибудь из проектов, на которые раньше не хватало времени. Однако, как только он представил, что понадобится спокойно сесть, собрать мысли в кучу, сосредоточиться и выписывать предложение за предложением что-то осмысленное, как его сразу начало мутить. Ему хватает хаоса в собственной голове, не надо в таком состоянии лезть ещё и в хаос истории. Что-то приготовить на завтра? Ага, и поставить в холодильник очередное блюдо, приготовленное на нервах, а потом вместе со всеми подобными «шедеврами» последних дней отправить в мусор, потому что он не представлял возможным это съесть.       Может, почитать, посмотреть телевизор, какой-нибудь ролик, залипнуть в компьютерную игру, в которую они иногда играли с Ростиком, в конце концов? Подумал о мельтешении, резких звуках, мелких буквах, и всё будто слилось перед внутренним взором в единую тягучую противную кашу, от которой сразу становилось нехорошо. Что же это такое, если он даже не может себя отвлечь?!       Лазарь беспомощно откинулся спиной на дверь, немного сползая вниз. Было непривычно осознание того, что он не знает, что делать. Обычно у него был подробный план того, что ему нужно написать, закончить, сделать, куда пойти, с кем встретиться, а сейчас… Он, безусловно, мог поднять старые планы, но это будто казалось бессмысленным: всё равно, как сейчас, будет смотреть в одну точку и не сумеет сделать ничего хоть сколько-нибудь полезного.       Значит, выход один — забыться сном хоть ненадолго, до того как будильник вновь будет поднимать его, чтобы начать ещё один день. Это и отвлечёт, и притупит переживания, и, может, подкинет новые идеи о том, как можно разрешить сложившуюся ситуацию.       Стал собираться ко сну, но это оказалось ещё тем испытанием: куда бы в квартире он ни шёл — отовсюду на него смотрели их счастливые снимки, на каждом из которых они дурачились, обнимались или целовались. В горле будто застрял ком, невыносимо было смотреть на фото дальше, но и отвернуться получалось с трудом. И так везде. И он чувствовал невозможный стыд, жгучий, удушливый. Ему было безумно стыдно, что сегодня он стал причиной её слёз и ничего не смог с этим сделать, не нашёл решения. Как мог он, тот, с кем она так улыбалась и беззаботно смеялась, причинить ей такую боль? И чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что его и убить за такое мало.       Он лёг в кровать. Со стен на него опять смотрели их радостные глаза, не давая уснуть, ворочая тяжёлые валуны мыслей в голове. Ещё Лазарь думал, что он боится последствий. Не для себя, нет. Он чётко представлял, чем это могло для него обернуться, но отдавал себе отчёт, что это всё результат его действий и могло быть и хуже. Его страшило, как это скажется на Лиде, она ведь так юна, на неё и без того так много свалилось, а он ещё и добавил. Как она сможет доверять людям, строить отношения, как теперь сможет привыкнуть к новому миру и найти в нём своё место? Не станет ли видеть во всём вокруг опасность?.. Этого он себе простить не сможет никогда.       Эта комната, эта кровать, эти взгляды, эти мысли — всё его душило. Он тяжело дышал, будто бежал от кого-то. Хотя отчасти так и было. Лазарь долго ворочался, надеялся, что ему повезёт, и сон сморит его, если он удачно повернётся, но нет — становилось едва ли не хуже. Он беспокойно скинул одеяло, встал, сделал несколько решительных шагов по комнате — непонятно к чему, ему просто было необходимо сделать хоть какое-то живое, быстрое движение — и наткнулся взглядом на фото.       Совсем свежее, ещё без рамки. Там была только Лида, она сидела за партой, жёлтый апрельский свет переливался на волосах и необычно подсвечивал глаза. Она была здесь такая спокойная, будто неземная. Лазарь отлично помнил, как сфотографировал её на химии, когда девушка отвлеклась на пейзаж за окном, и только стала поворачиваться к нему, как он поймал удачный кадр. Помнил, как она удивилась, потом просила показать, что он там наснимал, а он не давал, то ли из шутки, то ли из вредности, и сказал, что оставит себе на память.       На память о самом чудесном и беззаботном времени, когда всё было таким же тёплым и уютным, как апрельский свет и её улыбка...       Лазарь взял это фото, какое-то время вглядывался в дорогие глаза, а потом, безвольно опустив руки, уперся лбом в холодное оконное стекло. Ему стало легче дышать, будто его наполнила ночная свежесть. Он не выпускал из рук заветный снимок, с ним лёг в кровать и стал рассматривать такие знакомые чёрточки девичьего лица. Голоса в голове стали затихать, утомлённые, взгляды со стен уже не тревожили. Пришёл покой, Лазарь уснул, но фото так и не отпустил. Всё вокруг смолкло, не нарушаю хрустальной тишины, а с высоты чугунного неба на вечника осуждающе глядел сизый насмешливый месяц.

***

      Бывает такое, что в кои-то веки тебе везёт и ничто не отвлекает тебя от сна: ни крики птиц, ни скверная погода за окном, ни шумные соседи, ни чьи-то шаги в доме, но, как назло, случается что-то такое, из-за чего ты спишь ещё хуже, чем когда-либо. Лиде как раз именно так и «повезло». Перед учёбой был ещё один выходной, так что никакой будильник не прерывал её сон, у неё была возможность отдохнуть так, как редко удавалось в этом насыщенном и тяжёлом году. Но нет.       Она быстро заснула, но при этом часто просыпалась ночью: не успела снова погрузиться в дрёму, как вдруг вновь что-то подбрасывает её на кровати. И какого рода пробужденье! Сердце колотится, волосы растрепались и лезут в глаза, одеяло и простыня сбиты, будто девушка пыталась куда-то убежать. Дыхание не сразу приходило в норму, ещё несколько минут царапало лёгкие.       И что самое странное, ей не приснилось ни единого сна за эту ночь! Ни фрагмента, ни отрывка. Ни-че-го. Раньше она могла беспокойно проснуться посреди ночи, когда ей виделось какое-то ужасающее событие из, как утверждал Лазарь, «её прошлого», но в эту ночь она абсолютно ничего не видела, просто будто погружалась в липкий и тягучий молочный туман. С одной стороны, это определённо радовало Лиду: может ей удастся передохнуть от этих жутки картин хотя бы на короткое время — хоть какое-то утешение в этих печальных обстоятельствах. А с другой… может, ещё один подобный сон придал бы ясности происходящему, сделал её прошлое более осязаемым, подтвердил бы…       Стоп. Нет. Зачем ей это?! Как можно хотеть поверить вот в это? Ей определённо не стоит даже думать о подобном. Обида всё ещё клокотала в груди, не хотелось даже пытаться искать в голове какие-либо примирительные мысли или уступки, а если они сами собой возникали — надо было решительно гнать их прочь.       По идее, надо было заняться рутинными делами, но как только Лида представила, что ей придётся пересечься с матерью, её уверенность сразу как рукой сняло. Тяжело было думать о том, что она тоже замешана во всей этой странной истории. Конечно, всё едва ли так фантастично, как описал это Лазарь, но это и неважно: в любом случае мать скрывала от неё нечто важное, нечто, что принадлежало только Лиде и никому другому. Она не могла так просто отпустить это. Нет, ни в коем случае она не собиралась игнорировать Веру, долго злиться без попыток выслушать, понять причины. В этом решительно не было никакого смысла: зачем так портить отношения с родным человеком, когда на то даже нет чёткой и понятной причины? Они ведь семья, в конце концов, должны уметь выслушать, понять. Да, разговор определённо состоится, она даже сама его начнёт, но не сейчас, а когда будет готова, когда первая волна гнева, недовольства и обиды уляжется.       Лида выглянула в окно. Погода, в сравнении со вчера, испортилась, небо затянула серая хмарь, а усилившийся ветер заставлял ветки садовой яблони звонко стучать по окну. В просвете между листьев девушка увидела, как мать вышла из дома к соседке справа, возможно, та снова попросила Веру одолжить что-то из кухонной утвари.       Момент как нельзя кстати. Она юрко соскользнула по лестнице на первый этаж, привела себя в порядок в ванной, подумала захватить что-то из оставшегося со вчерашнего праздничного стола, но стоило ей только открыть дверь холодильника — сразу поняла, что идея так себе. От одного вида еды было тошно и как-то… тоскливо что ли. Подумала и захлопнула дверцу, решив, что и сможет обойтись сегодня без завтрака. Как раз через приоткрытую форточку она расслышала скрип открывающейся калитки, так что, дабы оттянуть малоприятный разговор, быстро вернулась обратно в комнату.       Она стояла по центру своей мансарды и была ужасно растеряна. Она совершенно не понимала, что ей сейчас делать. За последние месяцы она так привыкла, что выходные они всегда проводили вместе с Лазарем: выбирались куда-то, гуляли, смотрели кино, готовились к экзаменам, в конце концов — что было непонятно, чем теперь заполнить это время. Будто и не было предыдущих десяти лет одиночества в школе. А ведь за то время Лида привыкла быть самостоятельной, не полагаясь ни на кого распоряжаться своим временем.       Но теперь она была одна, а впереди целый день, до конца которого ещё надо дотерпеть. Но делать что-то… Даже от словосочетания «заняться чем-то» веяло тоской и скукой. Сначала Лида потянулась было к компьютеру, чтобы залипнуть в какой-нибудь бессмысленный сериал, полистать ленту и просто отключиться, ни о чём не думая, но рука безжизненно упала на полпути.       «Да что же это такое! Если даже слезливую мелодраму, лекарство от всех болезней, смотреть не хочется, то дело явно плохо…» Она обреченно села на кровать, обняв себя за колени и бессмысленно уперлась взглядом в стену. «Как-то же я все эти годы справлялась, в конце концов! И развлечения себе находила, и учебой занималась, и развивалась. И всё это одна! А он пришёл, поднял всё с ног на голову и ушёл!», —зло думала Лида, когда осознала, что смотрела не просто в стену, а на пробковую доску с их совместными фотографиями (хотя, если быть абсолютно честными, просто его фотографий там было даже больше, чем их общих).       Смотреть на эту улыбку, сияющую для неё с каждого снимка, было просто невыносимо! Почему-то именно в этот момент столь любимая ею улыбка, которую она с упоением вспоминала, когда вдруг начинала чувствовать себя одиноко, теперь казалась ехидной усмешкой, говорящей, мол: «Как же легко я тебя обвел вокруг пальца! Вскружил голову, привязал к себе, а потом специально, чтобы больнее было, показал, как с катушек съехал! Один-ноль!» Лида не сдержалась, состроила доске с фотографиями злую рожицу и резко отвернулась в другую сторону. А потом также резко встала, решительно сняла доску с крючков, на которых она висела, и, отвернув, прислонила к стене. Затем в два больших шага подошла к рабочему столу, несколькими рваными движениями сгребла рамки с их фотками со стола и, перевернув их лицом вниз, бросила на стеллаже.       На глаза попался пакет с подарком от Лазаря. Хотелось в пылу гнева пнуть его, чтобы больше не видеть. Но она сдержалась: всё же это подарок дорогого человека, пусть и наделавшего глупостей. Просто отодвинула пакет за кровать так, чтобы его не было видно, но не сдержалась и бросила взгляд внутрь, где увидела два книжных среза. В обычной ситуации она сразу захотела бы достать их, рассмотреть поподробнее, но сейчас одёрнула себя от этой мысли, убрала подарок, чтобы не раздражаться лишний раз.       Лида в растерянности навернула несколько кругов по комнате, пытаясь найти хоть какие-то идеи, как убить время. Ничего путного в голову не приходило, потому, сделав над собой волевое усилие, заставила себя заняться полезным, а не приятным.       Через не хочу она всё же выудила из высоченной стопки пособий по подготовке к ЕГЭ сборник заданий по русскому языку и даже села за стол, пытаясь вникнуть в суть написанного. Шло безумно плохо. Даже в самые отвратительные и непродуктивные дни простые упражнения не давались ей с таким трудом. Слова насилу соединялись в предложения, нужные обороты, частицы и правила не вспоминались, будто специально разбегались.       Да ещё и всё вокруг, как нарочно, отвлекало! Вот, ручка закончилась, девушка потянулась в пенал за другой, и какую же она вытянула? Именно ту, которую она выиграла в школьной викторине, в которой участвовала вместе с Лазарем. Неясно, кому в голову пришла мысль, что весной выпускной класс нужно задействовать во всяческих мероприятиях во время предметных недель, сейчас Лида возмутилась бы, но тогда это обстоятельство вызывало лишь незамутнённую радость: лишняя возможность пропустить уроки, да ещё и вместе с любимым человеком! А ведь, подумаешь, ручка как ручка, а и у той получилось вывести её из равновесия.       Или вот, добравшись до последнего варианта в сборники, девушка наткнулась на аккуратно расправленный засушенный кленовый лист. Он, до того совсем забытый, тоже навеял воспоминания. Ещё в октябре, до того как начать встречаться, они с Лазарем подолгу гуляли по парку, болтая обо всём и ни о чём. В один из таких раз Лиду отвлёк звонок матери. Разговор затянулся, и Лида не заметила, как её спутник отошёл куда-то. Только положив трубку где-то четверть часа спустя, она стала оглядываться в его поисках, как вдруг что-то большое, но лёгкое опустилось на её голову, а перед ней очутилось озорно улыбающееся лицо друга. А ведь с первого взгляда и не скажешь, что в этих двух с лишним метрах мускул и гениальности скрывается рукодельник. Оказалось, что Лазарь, пока девушка отвлеклась, стал собирать кленовые листья, коих в это время года хоть отбавляй, переплетать их черенки, да так, что в результате получился красивый венок. Лида не могла не помнить, как радостно смеялась, когда увидела своё отражение в нём в экране телефона, как потом этот венок долго лежал у неё на стеллаже, а потом, чтобы что-то от него осталось на память, она решила засушить один из его листьев. Вот теперь он и лежит, ярко-красный, почти такой же, как в тот самый день, несёт в себе такой светлый отпечаток, от которого на душе почему-то кошки скребутся.       На мгновенье на глаза навернулись слёзы то ли жгучей обиды, то ли грусти, но высохли они так же быстро, как и успели появиться. Она поборола резкое желание выкинуть или сломать такой хрупкий листик, даже решительно взялась за черенок, но так и не сделала ничего — посмотрела на него недолго, а потом аккуратно переложила его в уже давно прорешанный сборник по биологии, который она точно ещё долго не будет открывать.       Она весь день безвылазно сидела в комнате, пыталась решать варианты, продумывая темы и аргументы для сочинений, но в голове было как шаром покати. Уныло, строчка за строчкой, сложилось одно сочинение, решилась пара тестов, но для того, чтобы вывести каждую букву, уходило столько сил, что весь процесс становился просто бессмысленным. Несколько раз к ней заходила мама, пыталась начать разговор так, чтобы он плавно перетёк к обсуждению вчерашнего рассказа Лазаря, но Лида, чувствуя это, делала вид крайней занятости и погружённости в подготовку к экзаменам. Тогда Вера нехотя уходила, смирившись с тем, что дочери нужно больше времени, чтобы принять нахлынувшую информацию.       Из комнаты Лида так и не вышла. Её звали и к обеду, и к ужину, но она отказывалась, с каждым разом всё сильнее скрючиваясь за столом. Она чувствовала себя выпитой досуха. От заданий и правил она постоянно отвлекалась на разного рода злые мысли, направленные зачастую против Лазаря. Сначала девушка пыталась отгонять их от себя, чтобы остыть, хоть какое-то время игнорировать произошедшее вчера, но это оказалось бесполезно, этих мыслей становилось всё больше и больше, в груди закипала жгучая обида. В один момент девушка обнаружила, что от злости до хруста сжимает попавшийся под руку карандаш.       У неё возникало множество претензий, стекавшихся в один общий вопрос: «Как он мог?» Как он мог такое ей рассказать? Как он мог скрывать от неё такое? Как он мог целый год делать вид, будто они не были знакомы? Как он мог подобраться к ней так близко, если хотел сделать это? Как он мог так с ней поступить? Но ещё больше Лида злилась на сложившиеся обстоятельства: почему всё вышло вот так, почему выпало именно на их долю, чем они это заслужили? И все эти вопросы без конца кружились по кругу, вызывая всё больший гнев каждую секунду.       Лида не сдержалась, захлопнула сборник и, вцепившись пальцами в волосы, жалобно простонала. У неё больше не было сил.

***

      Лазарь проснулся позже обычного, ненамеренно проигнорировав будильник, торопивший его на пробежку каждое утро. Чувствовал он себя абсолютно разбитым то ли из-за событий вчерашнего вечера, то ли из-за того, что проспал непривычно много. Ни желания, ни сил пойти бегать не было, потому парень остался дома, бесцельно слоняясь по квартире. Думал было позавтракать, открыл холодильник и сразу отказался от этой идеи: даже думать о еде было тошно, потому он просто перебрал продукты, выкинув почти всё, что он успел наготовить на нервах за последние дни. Даже стал перемывать всю посуду, которую видел; последний раз он это делал, чтобы хоть как-то отвлечься и очистить сознание, ещё когда им пришло известие от Валерия о том, что город вот-вот взлетит на воздух, и Лазарь, составляя компанию Анне, мог подолгу так стоять у раковины, и это помогало ему хоть немного успокоиться. Но в этот раз это никак не помогло.       Его словно окружала вязкая молочная пелена, через которую с трудом было возможно передвигаться. Всё окружала атмосфера вялой заторможенности. Лазарь постоянно держал телефон рядом, надеясь, что Лида всё же ответит на отправленное вчера сообщение, но тщетно. Девушка всё ещё не заходила в их диалог и вообще не была в сети со вчерашнего дня, и сколько бы вечник ни смотрел на экран, будто гипнотизируя его, ничего не менялось.       Вспомнив о том, что ему вчера что-то писала Мила, он всё же решил ответить. «Хотя она наверняка уже всё поняла… Наверняка уже и Лиде пыталась дописаться и, скорее всего, как и я — безуспешно». Подумал и сразу что-то кольнуло: а вдруг Лида не хочет теперь говорить только с ним? К сожалению, по всему выходило, что это очень даже возможно. В конце концов, кто, как не он, был злодеем дня?       Миле он всё же ответил: всё же нехорошо держать человека в полном неведении, но получилось очень сухо, совсем безжизненно. Просто написал, что прошло не очень благополучно, что Лида больше на связь не выходила, и ей нужно время. Он мог бы расписать подробнее, но это было большее, что он мог из себя выжать в этот момент. Мила отреагировала почти сразу, но не стала приставать с расспросами: она девушка эмпатичная, точно понимала, в каком состоянии находился сейчас её друг.       С чувством того, что он хоть что-то сделал правильно, Лазарь перешёл в гостиную в надежде хоть чем-то себя занять, встал перед стеллажом, чтобы выбрать книгу, которая помогла бы ему скрасить время ожидания. Но ожидания чего? Сообщения? Лазарь был почти полностью уверен, что такового не получит. Какого-то знака? В них вечник уже давно перестал верить. Вечера? Скорее да, потому что тогда он сможет лечь спать и не заметит, как пролетит время до следующего утра, когда он сможет увидеть Лиду в школе.       Он обратил своё внимание на полку с художественными романами, многие из которых сюда поставил ещё Валерий, истинный ценитель русской классики, некоторые сразу откладывал, у каких-то читал первые несколько страниц, но ничего не цепляло. И дело было вовсе не в том, что всё это вечник прочитал по несколько раз, а в том, что едва ли что-либо могло настолько сильно увлечь его в этот момент. Это подтвердилось и когда он перешёл к книгам по истории, истории искусств, другим серьёзным научным работам, которые раньше могли очень быстро его заинтересовать, подкинуть новые мысли для размышлений, вдохновить на написание своей новой работы. Но и тут промах. Он читал, абсолютно всё понимал, спокойно мог сосредоточиться на тексте, но не возникало ни малейшей искры интереса, никакого желания задержаться, ставить вопросы.       Попытался найти что-нибудь по телевизору, но, не будучи любителем такого времяпрепровождения раньше, он не достиг желаемого эффекта и сейчас. Время тянулось безбожно медленно, Лазарь не знал, куда себя деть. Он всё время мысленно возвращался ко вчерашнему вечеру, Лидиным сначала недоверчивым, а потом испуганным и печальным глазам. Винил себя за то, что ушёл. Он должен был, хотел быть рядом. Лучше бы она злилась на него, ругала его всеми словами, которые знает, но он был бы с ней, точно был бы уверен, что с ней всё хорошо, смог бы отвечать на вопросы, поддержать… Безусловно, Лазарь понимал, что не в каждой тяжёлой ситуации сможет быть рядом с ней, но он уже настолько привык защищать её, что не мог выносить обстоятельства, при которых не мог этого делать. Для него это было естественно, как дышать.       Уже отчаявшись найти занятие, способное отвлечь его от тяжёлых мыслей, вечник вышел к окну на лоджии. Дурманящий запах весны наполнял лёгкие, приносил с собой не только свежесть, но и воспоминания. Воспоминания об этой весне, проведённой вместе с любимой девушкой и о прошлой, самой одинокой за всю его долгую жизнь. От них что-то больно ёкало в груди, но почти сразу отпускало. Он не чувствовал в себе сил, чтобы изменить сложившуюся ситуацию, равно как понимал то же и год назад. Оставалось только смириться с этим и привыкнуть к тому, что сейчас его будущее зависит не от него, но даже попытка думать об этом выбивала землю из-под ног.       Лазарь не мог сказать, как долго стоял у окна, вглядываясь в городской пейзаж, потому что полностью потерял счёт времени. В горле будто набухал плотный ком. Он подпитывался его воспоминаниями, но не усиливал никаких эмоций, просто теперь парень чувствовал, что не может даже сделать глубокий вдох. Это беспомощное состояние угнетало.       Вдруг, вырывая его из омута воспоминаний, прозвенела на всю квартиру трель звонка мобильника.       Лазарь быстро выудил его из кармана, надеясь увидеть долгожданный входящий от Лиды, но увидел входящий от Авалона. В эту секунду в нём будто что-то надорвалось. Если до этого он пытался хоть как-то держаться, сохранять иллюзию того, что всё нормально и ничего не произошло, то сейчас из него будто разом вышел весь воздух, он безвольно спустился по стенке на пол, уже не думая не о чём. Мелодия звонка оборвалась, но почти сразу возобновилась. Затем ещё раз и ещё. Вечник невидящими глазами смотрел на экран, но был не в силах даже ответить на вызов. Да и что бы он сказал? Если приятель хотел поговорить о каких-то последних научных достижениях, пригласить его на какое-то мероприятие или что-то в этом духе, то ему едва ли удалось бы связать хоть пару слов на эту тему. А если он вспомнил про тот осенний разговор с Лазарем, связал его с сообщением, которое оставил отец Лиды, понял, в чём заключался план Лазаря на этот год, и теперь хотел поговорить об этом. На это у Лазаря тем боле сейчас не было сил.       После того, как трель звонка оборвалась в пятый раз, телефон затих, но уже через несколько минут он завибрировал, оповещая о новом сообщении. В этот момент Лазарю было абсолютно без разницы, что ему написали, но всё же перешёл в диалог. Авалон, что было нетипично для него, прислал длинное голосовое сообщение. Лазарь нажал для воспроизведения, положил мобильник рядом, а сам поднял голову, бездумно уставившись в потолок. На лоджии зазвучал тихий и взволнованный голос друга-вечника.       —Здравствуй, Лазарь! Раз ты мне не ответил, полагаю, разговор с Лидой о мире вечников прошёл не очень гладко. В общем… мне очень жаль, что так случилось. Я понимаю, как она тебе дорога. Это было видно ещё тогда, когда мы с Жаном и Сабиной приехали к вам прошлой зимой. Вы всегда будто были только вдвоём, сколько бы людей ни было вокруг. И ваша самоотверженность, когда опасность грозила одному из вас… У вас уже тогда была какая-то особенная связь. Когда ты сказал мне, что собираешься пойти в школу, я постарался не делать поспешных выводов, но потом, уже не так давно, я случайно наткнулся на страницу Лиды в какой-то из русских социальных сетей. Увидел ваши с ней фото. И знаешь, друг, мы с тобой знакомы уже не одну сотню лет, но никогда прежде я не видел тебя таким счастливым. Ты будто впервые за всё время был там, куда звало твоё сердце. И Лида, уверен, очень счастлива рядом с тобой, это видно буквально во всём: в её взгляде, движениях, обращённой к тебе улыбке, — Авалон сделал паузу, задумавшись, глубоко вздохнул и продолжил. —Я уверен, что у вас всё будет хорошо. Многие вечники и в более простой ситуации не могли сразу принять происходящее, новую информацию о себе. Вот увидишь, уже совсем скоро всё станет, как прежде, и даже лучше. Она обязательно поймёт, почему ты совершал те или иные поступки, а значит, сможет и простить. Лазарь, прошу тебя, помни, что ты не виноват ни в чём, тебе просто не повезло стать заложником отвратительной ситуации. Не забывай, ты не один…       Голос оборвался, и наступила тишина. Точнее, она наступила только для Лазаря: он перестал слышать звуки с улицы, шум соседей. Вечник закрыл лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. Как же сильно он хотел, чтобы слова Авалона на самом деле оказались правдой…       Но, хотя Лазарь на это и не рассчитывал, после сообщения друга ему на самом деле стало легче. Будто спал железный обруч, сжимавший голову, как в тисках, дышать тоже будто стало легче. Теперь казалось возможным дождаться следующего дня. Дня, когда он увидит Лиду.

***

      Лида подбегала к школе, сгорая от стыда. Разве могла она ещё пару дней назад представить, что будет специально выходит из дома сильно заранее и идти окольной, ранее никогда не использованной, дорогой на учёбу, лишь бы не встретиться с Лазарем. Она была почти как вор, скрывающийся с места преступления: постоянно оглядывалась, нервно высматривала знакомые лица среди прохожих.       Мысль о таком раннем отбытии в школу пришла к Лиде в тот же миг, когда она представила, что утром Лазарь, как и всегда, будет ждать её у дома, чтобы составить ей компанию по пути на уроки. Если раньше это безумно радовало девушку, то сейчас она была едва ли не в ужасе от перспективы так надолго остаться с ним наедине. И нет, она не начала бояться его после прозвучавшего фантастического рассказа, но разговор, который парень мог бы завести точно обещал быть не из приятных для Лиды.       О, и она всё ещё сильно злилась на него. Как бы Весна не надеялась остыть за оставшийся выходной день, у неё ничего не вышло, потому она шла в неизвестность, в которой рисковала сорваться, выплеснуть эмоции, которые так старалась запереть в себе после их последнего разговора с Лазарем. К тому же, как бы девушка на него не злилась, она не хотела ставить в его настолько неловкое и странное положение: это было бы уже слишком.       Ей повезло, и сразу в раздевалке Лида встретила Амину. Та что-то увлечённо рассказывала Ростику, активно жестикулируя. Друзья, как только завидели её, кинулись поздравлять с прошедшим днём рождения, хотя они и не забыли об этом непосредственно в день праздника. Всё было как обычно, как полагается обычным школьникам. «Хорошо, что хоть от Амины и Ростика мне не придётся слышать никаких фантастически жутких историй, не то, что от некоторых», — подумала Лида, и тут, как некстати, друг задал вопрос.       —Лидка, а Лазарь чего не с тобой? Вы же всегда вместе ходите.       Обычный, самый нормальный вопрос, но Лида не могла придумать, что на него ответить: если сказать правду даже с опущением всех нереальных подробностей, посыпалась бы куча вопросов, на которые она не была готова сейчас отвечать. Девушка приоткрыла рот, пытаясь начать говорить что-то вразумительное, как вдруг её опередила Амина.       —Рось, ну ты чего? Мало ли дела у человека с утра или проспал, в конце концов, с кем не бывает. У него самого и спросишь потом, — сказала подружка и, подхватив Лиду под руку, повела из раздевалки к закутку у спортзала, где они часто сидели и болтали. Лида опешила от такого, но не сопротивлялась.       Их закуток был совсем пустой в это раннее время, так что они могли спокойно поговорить наедине. Девушки удобно устроились на диванчике, и Амина, наклонив голову, с подозрением глядя на собеседницу, сказала:       —Лидочка, скажи, если я не права, но у вас с Лазарем что-то случилось? Когда ты услышала его имя, у тебя было такое выражение лица, будто ты сейчас заплачешь… — подружка взяла Лидины ладони в свои. —Он тебя чем-то обидел? Вы поругались?       На последних вопросах в её голосе зазвучало искреннее беспокойство, которое просто обезоруживало Лиду. Если кому-то другому она ещё могла сказать, что всё хорошо и ему просто показалось, то Амине — точно нет.       —Мы с Лазарем, ну, в общем… поссорились. Серьёзно, — только и смогла выдавить из себя Лида. Она всё равно, что бы там ни произошло, была опечалена и расстроена из-за того, что они с Лазарем сейчас не вместе, слишком уж близким он стал для неё за эти несколько месяцев. Её просто раздирало от противоречивых чувств: ей было страшно от мысли о том, чтобы вновь остаться с ним наедине, и больно из-за того, что они порознь.       Амина огорчённо свела брови, свободной рукой приобняла подругу за плечи, тихо спросила:       —Но из-за чего? У вас же всё так гармонично складывалось, прям сказочно?       «Да уж, страшноватая сказка получается», — подумала Лида.       —Ну-у, вчера он мне рассказал то, что я была не готова услышать и, честно говоря, вообще не хотела бы знать, будь моя воля. И я… для меня это слишком, — на этих словах её голос предательски задрожал, на неё будто вновь нахлынули те же эмоции, что и сразу после рассказа Лазаря. —Прости, я не могу рассказать подробнее…       —И не надо! Это ваше личное! —Амина обняла её, успокаивающе поглаживая её плечи. На Лиду будто разом свалился весь груз переживаний, которые она так старалась отодвинуть на второй план. И до чего же приятно было оказаться рядом с человеком, который никаким образом не связан с какими-то странными и непонятными историями про вечников.       Когда Лида успокоилась и уже не тряслась, пытаясь сдержать слёзы и всхлипы, Амина, протягивая ей бумажный платочек, предложила:       —Лид, а давай сегодня на всех общих уроках будем вместе сидеть? А Ростика я попрошу, чтобы он с Аренским посидел. Может так полегче будет, а когда ты будешь готова, поменяемся обратно, хорошо?       Лида с благодарностью обняла подругу. Ей как никогда была нужна такая поддержка.       Девушки уже расположились за партой и подготовились к уроку русского, когда в кабинет стремительным шагом вошёл Лазарь, за которым еле-еле успевал Ростик. Его взгляд беспокойно перебегал с парты на парту, пока наконец не нашёл Лиду. В его глазах было столько печали и волнения и ни капли обиды, что девушке стало очень неловко, и она поспешно отвела взгляд, вперив его в стол перед собой. Лида сразу по его лицу догадалась, что он всё-таки ждал её утром у дома, до последнего не уходил, надеясь, что она просто опаздывает и вот-вот выйдет.       Девушка старалась сосредоточиться на теме урока, но была как на иголках, постоянно отвлекалась, в том числе, чтобы украдкой взглянуть на Лазаря. Он будто совсем не спал за эти дни, под глазами залегли глубокие тени, кожа побледнела, волосы пребывали в полном беспорядке, а спина, обычно идеально прямая, была сгорблена, будто он пытался казаться незаметнее. И каждый раз она натыкалась на взгляд Лазаря, всё такой же печальный, но, как и раньше, преисполненный нежности, от чего ей было ещё больнее.       Но парень ни разу не подошёл к ней, лишь наблюдал издалека. Ростик отвлекал его весь день, но, видно, Лазарь настолько глубоко ушёл в себя и их с Лидой проблему, что оставался глух к попыткам друга как-либо расшевелить и развеселить его. А Лида же всё это время была с Аминой, которая старалась лишний раз не беспокоить подругу, давая той время побыть наедине с собой, подумать над непростой сложившейся ситуацией.       Только вот на углублённые занятия по химии, на которые ходили только Лида и Лазарь, Амина никак не могла её сопровождать. Девочки до самого звонка сидели в рекреации, болтали ни о чём, просто тянули время, чтобы как можно дольше не расходиться по кабинетам. Но звонок прозвенел, и Лида, скрепя сердце, вошла в кабинет химии. Лазарь сидел на своём обычном месте за партой, которую они делили весь год, и выглядел крайне удручённым. Искорка надежды промелькнула в его глазах, когда он увидел девушку, но сразу погасла, как только она, потупив взгляд, села за другую парту. Ей ужасно не хотелось его расстраивать и так прямо показывать, что не хочет находиться в его обществе, но другого выбора для себя не видела: сядь она с ним, Лазарь мог бы счесть это как знак, что она готова вернуться к теме их последнего разговора. А она не была готова даже думать об этом.       Однако в итоге всё решило железное слово Нины Ивановны, сказавшей: «Лидочка, а ты чего это убежала? Садись-ка обратно, мне будет неудобно между двумя партами бегать!» — после чего у Лиды уже не было выбора. Лазарь, видимо, понял, как она была настроена, и не пытался с ней заговаривать ни о чём, за что девушка на самом деле была ему благодарна. Так, под любопытно-подозрительным взглядом Нины Ивановны, удивлённой изменившейся атмосферой в их маленьком коллективе, прошёл самый тихий урок подготовки за весь год.       По окончании занятия парень из-за чего-то замешкался, и Лида воспользовалась моментом, чтобы в одиночестве покинуть школу. Она ощущала себя так, будто её вывернули наизнанку, совсем потерянной и беспомощной. Лида надеялась, что, если побудет хоть какое-то время на расстоянии от Лазаря, ей станет легче, но вышло всё с точностью до наоборот. У неё сердце кровью обливалось, когда она вспоминала его печальные глаза, обращённые к ней. Но когда она пыталась вернуться к рассказу Лазаря, её начинали душить злые слёзы, ей не хотелось верить в это, не хотелось, чтобы это оказалось правдой.       Она чувствовала себя абсолютно опустошённой. Не было сил ни на что. Когда Лида пришла домой, всё, что она смогла сделать, — доковылять до своей кровати и упасть на неё, заставляя подушку намокать от новых и новых потоков слёз.

***

      Весна уже полностью вступила в свои права, солнце припекало, выманивая на улицы шумных детей и весёлую молодёжь, начинали пестреть цветы на многочисленных клумбах, воздух наполнился птичьими трелями и радостными возгласами. Только вот Лазарь не мог в полной мере насладиться этой красотой. После конца уроков ноги сами собой понесли его в парк, в который, как он убедился, в этом городе вели абсолютно все дороги. Он шёл, не потому что хотел что-то увидеть или куда-то дойти — ему просто было нужно идти куда-то, стоять на месте казалось невыносимым. При этом он и не замечал толком, куда сворачивает, по каким тропинкам и дорожкам проходит.       Лазарь точно знал, что поступил правильно, не пытаясь заговорить сегодня с Лидой, давая ей время свыкнуться с новой реальностью, но даже это понимание своей правоты не делало легче. Бывает же, что сделать правильно, как надо, гораздо тяжелее, чем сделать так, как хочется. А ему безумно хотелось быть рядом, хотя бы просто молчать, но всё равно быть с ней. На химии ему представилась такая возможность, но и она облегчения не принесла. Тогда он чётко осознал две вещи. Первая — Лида несчастна, и несчастна именно из-за него, его рассказа; мысли о нём всё ещё мучают бедную девушку, а ведь для него всегда на первом месте было её счастье и благополучие… И вторая — он не вынесет жизни без Лиды. Ни такой, в которой полностью её потеряет, не будет видеть, ни такой, как сейчас, когда она так близко, но бесконечно далека от него. И вот вроде жил же он до встречи с ней две тысячи лет, и неплохо же жил! У него были и приключения, и море друзей и приятелей, и необычайные открытия! А потом он встретил её. Это как человек, живший всю жизнь в кромешной тьме: он к ней привыкает, приспосабливается, не думает, что может быть как-либо иначе, но потом, в его жизни вдруг появляется солнце, которое освещает всё вокруг, раскрашивает мир яркими красками, греет и прогоняет пустоту. А потом это солнце вдруг исчезает, и этот несчастный уже никогда его не забудет, не сможет жить, как раньше, вновь спокойно существовать в этой темноте — он будет бесконечно вспоминать, как же ему было хорошо под ласковыми тёплыми лучами, истязая себя ещё сильнее.       Весь день Лида сидела на уроках с Аминой, а Лазарь — с Ростиком. Последний, видимо, не особо понимал, что случилось, поэтому попытался выяснить это у друга.       —Лазарь, что случилось? Лида пришла сама не своя, я даже спросить ничего толком не успел, как её Амина сразу куда-то увела, на тебе лица нет. Ты скажи, может я смогу чем-то помочь тебе, — парень выглядел на самом деле обеспокоенным и не мог представить, что за чёрная кошка могла пробежать между его друзьями.       Лазарь тяжело сглотнул и осипшим от усталости голосом ответил:       —Небольшая размолвка. Ничего серьёзного. Точнее, я надеюсь на это, —он просто не представлял, как сможет объяснить хоть часть правды и стоит ли вообще это делать, поэтому обошёлся таким лаконичным ответом.       Ростик по лицу приятеля догадался, что с расспросами лучше не лезть, потому просто похлопал того по плечу и сказал: «Если захочешь поделиться, я всегда готов тебя выслушать», — в ответ на что Лазарь благодарно улыбнулся.       На уроках Лида пыталась не замечать его, но всё равно то и дело поглядывала в его сторону, а Лазарь так и вовсе глаз с неё не сводил. За невнимательность даже схлопотал несколько замечаний от Изольды Ростиславовны, после чего был вызван к доске. Он что-то писал под диктовку, даже не понял, что именно, рассеянно подчёркивал, что от него требовали, но наворотил ошибок, которых в обыкновенном своём состоянии никогда бы не допустил. Пожилая учительница сочувственно посмотрела на него и отправила обратно за парту, сказав, что оценку ставить не будет. Она, как и многие учителя в конце года, старалась морально не давить на учеников с оценками, чтобы лишний раз не выводить их из равновесия перед предстоящими экзаменами, а уж в случае со старательным и трудолюбивым Лазарем, которому сегодня явно было нехорошо, тем более не могла поставить вполне заслуженную тройку.       Но даже после выхода к доске Лазарь не стал более собранным, всё равно продолжал прокручивать в голове прошедшие события, то, как он сегодня к обычному времени подошёл к Лидиному дому, надеясь всё же проводить её на уроки. Он долго стоял, мерил шагами дорогу у её забора, пока из окна его не увидела Вера Львовна. Она выбежала к нему, сообщила, что Лида уже давно ушла в школу. Напоследок она погладила его по волосам, как сына, будто перед ней не стоял двухтысячелетний вечник, и успокаивающе сказала: «Ей просто нужно больше времени, она скоро привыкнет и всё образуется, вот увидишь!»       Он бродил по парку до ранних сумерек, возвращаясь мысленно к моментам сегодняшнего дня, дня рождения Лиды… Лазарь сам не заметил, как из парка вышел на улицу, к одному из торговых центров. До дома отсюда было рукой подать, но опять возвращаться в пустую квартиру желания не было совсем никакого, поэтому, недолго подумав, парень пошёл в сторону Торгового центра. Чем чёрт не шутит! Вдруг там он сможет найти себе какое-то занятие, отвлечься.       Какое-то время парень ходил среди магазинов, зашёл в книжный, среди полок которого обычно забываешь о времени, разглядывая новинки или свежие издания бессмертной классики, но ничто не цепляло взгляд. Пока бродил, увидел афишу какого-то фильма и направился на последний этаж, где находился кинотеатр. В конце концов, хотя бы время убьёт. Взял билет на ближайший сеанс, даже не посмотрев, что это за фильм, кажется, это был какой-то новый хоррор.       Зал был уже полным и фильм уже начинался, когда Лазарь прошмыгнул в зал, заняв своё место на последнем ряду. Он честно старался следить за сюжетом, но вместо этого в голову лезли воспоминания, как они ходили в кино всем классом, как потом провожал Лиду домой, как потом уже они смотрели фильмы только вдвоём. До чего же хорошо им было тогда! Они были так счастливы, так беззаботны и так сильно влюблены… Эти воспоминания были, словно соль на рану. Отчего-то его вдруг стало раздражать всё, что было вокруг: люди, то и дело вскрикивавшие из-за скримеров на экране, полное отсутствие логики в фильме, отвратительная звуковая дорожка. Не став дожидаться окончания картины, Лазарь вскочил со своего места и был таков.       Не смотря по сторонам, Лазарь быстро дошёл до дома, наконец-то скинул рюкзак, неприятно оттягивавший плечи всё это время. В этот момент Лазарь злился буквально на весь мир, ему хотелось винить всех и всё в своих проблемах, потому что не мог смириться с тем, что всё, что было у них с Лидой, он потерял только из-за своих действий и ошибок. У него уже не было желания отвлечься на что-то, как-то прогнать гнетущие мысли — хотелось просто оказаться в пустоте, где не будет вообще ничего: ни боли, ни злости на себя, ни тоски, ни непреодолимого желания оказаться рядом с ней.       Всё вокруг будто подёрнулось пеленой. Повинуясь непривычному чувству, Лазарь открыл импровизированный мини-бар, который образовался в его квартире ещё в период пребывания здесь его друзей прошлой зимой. С той поры надобности в нём особо не было: вечник, хоть и знал, что последствий для здоровья в его случае никаких не будет, не питал слабости к спиртному. Только вот сейчас, когда голос здравого смысла был заткнут затопившей разум горечью, бутылка абсента, привезённая Жаном во время последнего визита, казалась неплохим решением.       Лазарь грубым движеньем поставил бутылку на стол, рядом — гранёный бокал. Было невозможно бороться с предвкушением, в какой-то миг он даже поверил в невозможное: что на дне бутылки он сможет найти и облегчение, и решение всех своих проблем. Он взялся за горлышко, чтобы открутить крышку, посмотрел на свои руки и… остановился.       «До чего ты докатился, дружище Лазарь? Ты же и будучи молодым и неопытным понимал бессмысленность таких действий. Подумай, хотела ли Лида для тебя такого? Что бы сказала, если бы увидела тебя сейчас? А Анна и Валерий? Исчезли те, чьё присутствие могло бы тебя сдержать, и всё, пойдёшь вразнос?» — всё же достучался до него голос здравого смысла. Парню резко стало противно даже от мысли о том, что он мог хотеть таким вот низменным образом скрыться от своих проблем. Не таким он должен быть. Не таким он хотел, чтобы его видели близкие и дорогие люди. Лазарь обещал быть сильным ради себя, ради Лиды, ради друзей. И он будет       Лазарь осторожно взял бутылку, поставил её обратно в мини-бар, убрал в посудный шкаф стакан, подошёл к окну. Уже наступила ночь, город затих, только кое-где ещё горели жёлтые огоньки, спала дневная духота. Парень дышал, успокаиваясь. На его истощённое сознание наконец снизошло долгожданное спокойствие. «Я обязательно найду выход. Запасусь терпеньем и найду».

***

      Эти несколько дней после её дня рождения показались Лиде самыми тяжёлыми за всю её жизнь (по крайней мере, за ту её часть, что она помнила). Она, осознанно или нет, остерегалась любого возвращения к теме вечников. Вера поняла это сразу и даже не пыталась говорить с дочерью об этом. Да и Лида всё равно понимала, что мама, большую часть забытого ею отрывка жизни проведшая на лечении за границей, вряд ли играла ключевую роль во всех описываемых сверхъестественных событиях. Наверное, как раз из-за этого им было очень просто общаться, как раньше, не касаясь сомнительных тем в разговорах. Хотя бы здесь всё было по-прежнему.       Мила написала подруге в понедельник вечером, пытаясь выяснить, что рассказал ей Лазарь и как она это восприняла. Это был едва ли не единственный случай, когда Лида была не рада сообщению от Журавки. Она не могла поверить, что и с ней, и с Алёшей она знакомилась уже не в первый раз, что они на самом деле дружили куда дольше, чем ей казалось. А уж поверить в то, как её друзья, совершенно обычные ребята, выкручивались из самых разных опасных передряг с вечниками, полувечниками и какими-то некрами было и вовсе невозможно. Но Лида знала, что их дружба с Милой была искренней от начала до конца, когда бы там она не началась, и так же не сомневалась, что подружка с пониманием отнесётся к её просьбе не обсуждать с ней эту новую информацию, в которую Весна всё еще не особо верила. Так и случилось: Мила пообещала молчать об этом, пока Лида сама не заговорит об этом, а пока они общались о том же, о чём и раньше: о грядущих экзаменах, подготовке к ним, последнем звонке и выпускном. Такие беседы, переходившие иногда из переписок в недолгие видеозвонки, расслабляли, позволяли на короткий миг забыться и подумать, что ничего и не изменилось вовсе, что она всё таже одиннадцатиклассница Лида Весна, а самые большие её проблемы — ЕГЭ и поступление.       Жаль, что надолго забыться не получалось. Она, как бы ни хотелось иногда прогулять, каждый день ходила в школу: что бы там ни было, экзамены, до начала которых осталось две недели, ей всё равно сдавать придётся и подготовку к ним никто не отменял. И каждый день она видела Лазаря.       Ей было безумно больно смотреть, каким отрешённым он стал. Почти как в самом начале года, когда ещё почти ни с кем не общался, по большей части сидел в одиночестве. Сейчас он как никогда напоминал ей заколдованного принца из сказки, прекрасного и бесконечно печального. И особенно больно было осознавать, что причиной такого состояния парня является именно она. Лида не могла не злиться на себя за то, что не смогла найти нужных слов после того, как он всё ей рассказал, и что не могла так просто поверить во всё это. Ей бесконечно хотелось оказаться с ним рядом, обнять его, чтобы хоть как-то его унять его боль, хотя бы ненадолго вернуть ему улыбку.       Но каждый раз, когда это желание пыталось её пересилить, в голове сразу, будто набатом, гудел его рассказ, от которого шла дрожь по коже. И она не шла к нему. Оставалась сидеть, будто прикованная к своему месту. Сам Лазарь не подходил к ней, лишь наблюдал со стороны, но Лида слишком хорошо его знала, чтобы не понять это выражение лица, не догадаться, как он сдерживается, потому что оставлял ей право выбора. А от того, какой он заботливый и понимающий, было просто невозможно продолжать на него злиться. Потому оставалось злиться только на себя.       Когда обида на Лазаря и весь мир отступила, Лиде стало легче дышать, появились силы думать о чём-то другом, кроме своих негативных эмоций. У неё наконец-то получилось вновь сосредоточиться на прорешивании типовых заданий тестов, повторении и заучивании правил, от чего волнение, связанное с непредотвратимым ЕГЭ, понемногу утихало, оставляя место для другого.       Если первые дни девушка всеми силами гнала от себя любые мысли о том, что рассказал Лазарь о забытом ею промежутке времени, делая вид, что это большая несмешная шутка, то к середине недели уже не могла не возвращаться к этому. В голову то и дело лезли фрагменты рассказа, и с каждой секундой они будто становились всё более осязаемыми.       В четверг вечером девушка, повинуясь неясному порыву, достала припрятанные в шкафу фотографии Анны и фотографии Лазаря в рамках, которые до этого стояли отвернутыми к стене, и поставила их рядом. Она сидела напротив них, вглядывалась в лица. Черты Анны казались не просто знакомыми, а даже родными, и не только потому, что её портрет был с Лидой всю её жизнь, было в этом что-то большее. Эта незнакомка, такая загадочная и волшебная просто не могла проживать самую обыкновенную, лишённую чудес жизни. Она была просто обязана быть частью чего-то таинственного, сокрытого от людей.       А Лазарь… слёзы наворачивались на глаза, когда Лида смотрела на него. За то время, что они были вместе, она так к нему привыкла, он казался ей обыкновенным, хоть и самым чудесным парнем. Но девушка постаралась вспомнить своё первое впечатление о нём. Ведь Лазарь сразу показался ей каким-то другим, отличающимся от остальных. Он будто пришёл из другого времени, был вдалеке от всеобщей суеты. И мудрость не по годам, которую было невозможно скрыть, как бы он ни старался. Они так много времени проводили вместе, что Лида уже и перестала обращать внимание на всё это, но сейчас…       Перед ней будто стал складываться по кусочкам сложный пазл. «Ну, если всё же представить, предположить, что рассказанное Лазарем — правда, то будто бы всё становится логично». Сразу пропадает вопрос о странностях Лазаря — может, для двухтысячелетнего вечника это совершенно нормально — и его странное состояние в последние месяцы: он просто боялся того, как она отреагирует на его рассказ. Становилась понятной и скрытность матери: если, согласно истории, какие-то ужасно могущественные Призрачные судьи запретили что-то рассказывать Лиде до её восемнадцатилетия, то Вера, для которой безопасность дочери всегда была на первом месте, разумеется, и словом не обмолвилась бы о мире вечников. И эти непонятные люди, точнее, вечники, пытавшиеся напасть на Лиду после концерта и после олимпиады, будто стали более понятными, обрели некоторую мотивацию для своих действий, в Лидином понимании. И те вечники — Маэса, Юний и Клид — пришедшие к ним с Лазарем на выручку, будто потеряли ореол таинственности. И много ещё таких странностей, больших и мелких, обретали ясность, пропадали несостыковки.       «Неужели это всё — действительно правда?..» И голос рациональности тоже подкинул дровишек в огонь. Не мог же Лазарь вовлечь в эту историю столько людей, причём самых разных! Иначе он в своём рассказе вряд ли добавлял бы, что, если Лида захочет, она сможет позвонить, написать или встретиться с некоторыми вечниками и людьми, о которых говорил. Будь это простой выдумкой, в ней бы не участвовало столько героев.       Да и странности, связанные с самой Лидой, а точнее, с отношением к ней других людей, тоже объяснялись. Наконец-то ей кто-то дал объяснение, почему люди сторонились её, а некоторые даже шарахались. Всю свою жизнь девушка задавалась этим вопросом, обзавелась кучей комплексов, пыталась найти причину, но никогда не находила ничего хоть более-менее стоящего, адекватного. А здесь, если не брать во внимание всю мистичность истории в целом, выходило весьма складно.       Но Лазарь… Почему он так поступил? Почему начал с ней встречаться, когда она ещё ничего не знала? Он правда чувствовал к ней что-то или просто ему нужно было держать её рядом во избежание возникновения новых проблем?       «Угораздило же меня влипнуть в такую историю в самом расцвете молодости! Это же теперь как: вечно жить с пониманием, что никто из моего окружения не останется со мной надолго, все, кого я знаю, умрут, а я останусь такой, как сегодня?» Если раньше ей было жутко думать о том, что хоть доля этого странного рассказа может оказаться правдой, то сейчас, когда она почти поверила во всё это, ей было жутко от понимания, частью какого опасного и сложного мира они с Лазарем являются… Может, лучше было бы ей не знать этого вовсе? Или догадаться самой спустя время, как делали все вечники до неё?       От этих мыслей сердце сжималось, становилось очень жаль и себя, и Лазаря, и всех ребят, которые попали в жернова этой страшной сказки.       От пугающего осознания Лиду отвлекла мать, которая накануне экзаменов решила боле тщательно следить за режимом дочери. Вера очень убедительно напомнила ей, что завтра ей в школу к нулевому уроку, а уже поздно, и она крайне рекомендует ей отправляться в постель прямо сейчас. Девушка была рада перестать углубляться в раздумья о мире вечников: за один раз для неё это было слишком много.              Ей снился сон. Наконец-то это был не кошмар из забытого прошлого или тягучий мрачный туман. Это было воспоминание, пожалуй, самое чудесное и волшебное из всех. В темноте, разбавляемой жёлтым светом фонарей, порхали снежинки. Они сверкали как маленькие драгоценные камни, переливаясь своими тонкими гранями, а среди всего этого великолепия гуляли двое. Они были так счастливы, улыбались так ярко и будто растворялись в этой чарующей мечте, уходя в тёмную даль в узкий коридорчик вагона поезда. Здесь уже не было снега, но яркая россыпь звёзд и большая белая луна неярко освещали всё вокруг. Лида даже сквозь сон ощутила, как у неё перехватило дыхание, когда Лазарь ответил на её поцелуй. На секунду показалось, что на её талии вновь сомкнулись сильные руки, а его взволнованное дыхание щекотало её шею.       Лида проснулась, но не в холодном поту, не испуганная, как раньше. В груди будто зияла дыра, как если бы она потеряла самое дорогое, что у неё было.       

***

      Это были жутко долгие несколько дней. Рутина казалась бесконечной и невыносимо скучной. Лазарь не чувствовал в себе сил ни для чего. Он через силу заставлял себя, как прежде, ходить на пробежки, готовить что-то, убираться в квартире. Убеждал себя и ходить в школу, в которой уже не видел никакого смысла. Он пошёл туда, только чтобы быть рядом с Лидой, оберегать её в случае опасности. Но теперь, когда никакая беда не нависала над ней, а сама Лида избегала общения с ним, у Лазаря буквально не оставалось причин посещать сие не самое приятное заведение.       Но он продолжал. И, что оказалось сюрпризом, это помогало. Если сначала вечник будто бился как рыба об лёд, пытаясь собрать мысли в кучу, суметь сосредоточиться хоть на чём-то, и всё безуспешно, то к середине недели будто пропала пелена, застилавшая глаза, мир вновь стал чётким, всё обрело ясные границы. Наконец-то отступила проклятая бессонница, уступив место спокойствию. Его перестали преследовать кошмары — вечные спутники его последних ночей.       Первое время он ощущал себя так, будто из него выпили всю жизнь, но потом пообвык. Всё менее больно было смотреть на Лиду. Нет, конечно, сердце всё ещё болезненно сжималось в груди, но эта боль не затапливала, не закрывала его от всего вокруг. В какой-то момент Лазарь даже осознал, что может спокойно думать о посторонних вещах, никак не связанных ни с Лидой, ни с событиями прошлого года. Это принесло небывалое облегчение, будто к миру вновь возвращались его прежние краски.       Теперь вместо того, чтобы бесцельно слоняться по квартире, Лазарь вновь смог сосредоточиться на делах. Откопал список книг, которые хотел приобрести для работы или просто для себя, оформил на них заказ, всё же взялся прочитать статью о последних достижениях института, который возглавлял Авалон. Даже нашёл в себе силы сесть за написание брошенной на полпути статьи для исторического журнала. И, удивительно, так сильно увлёкся, что не заметил, как пролетело несколько часов. Впервые за долгое время он вставал из-за стола с чувством выполненного долга, испытывая удовлетворение.       Тогда же он, заряженный энергией после плодотворной работы, с радостью вышел на пробежку. Вечник будто впервые ощущал пробуждающую свежесть чистого весеннего воздуха, наполнявшего лёгкие. Ласковый ветерок приятно охлаждал разгорячённую спортом кожу, помогая снять напряжение. Лазарь даже устроил себе дома продолжение тренировки, наконец-то воспользовавшись залежавшимся спортивным инвентарём.       Наступила та самая приятная усталость, обещавшая скорое облегчение. Лазарь, давно не чувствовавший себя настолько свободным от груза тяжёлых дум, сразу составил список дел, к которым нужно будет приступить на следующий день, и уже с нетерпением ждал, когда сможет за них приняться. Даже дом стал казаться более живым, уютным, от чего вечник уже успел отвыкнуть.       Уже ложась в постель, Лазарь вновь подумал о Лиде, но уже не с щемящей болью, а с доброй грустью. Вдруг стало так очевидно то, что он не мог понять для себя с тех самых пор, как стал задаваться вопросами об их с Лидой будущем. Он понял, что сможет прожить жизнь без неё, какой бы долгой та ни была. Она будет яркой, насыщенной, полной новых мест, открытий, необычных знакомств. Незабываемой. И в этой жизни он тоже сможет быть счастливым, радоваться каждому дню. Просто он всё равно хочет быть именно с ней, разделить с Лидой весь этот большой и прекрасный мир, насладиться его красками вместе с ней. И так же он понял, что свой выбор он сделал уже давно, вечером, когда провожал её домой из японского ресторана в день их знакомства, просто не осознавал этого, и теперь ему оставалось лишь ждать, каков будет её выбор.

***

      Утром в пятницу Лида пришла в школу очень задумчивая. Ростик и Амина, всё ещё не до конца понимавшие, что такое происходит с их друзьями, головы ломали, но, поскольку Лида и Лазарь стали выглядеть хоть чуточку живее, старались не сильно беспокоиться и не лезть в их разборки друг с другом.       Весна, как бы иногда Амина ни старалась привлечь её внимание к теме урока, позволяла себе отвлекаться. Она наконец окончательно поверила в то, что рассказал Лазарь. Это было пугающе, запутанно, странно, но при этом и завораживающе. Лида просто не могла не думать о том, что ей так внезапно открылось. Всё же трудно было уложить в голове, что совсем рядом есть целый мир, который так отличается от привычного. Было не мыслимо понимать, что она могла пересечься на улице с тем, кто живет уже не первую сотню, а то и тысячу лет!       Ещё более немыслимым было то, что Лида с таким встречалась. Постепенно мысли о вечниках перетекли к мыслям о чём-то куда более важном для неё — о Лазаре. Лиду снедала невыносимая тоска по нему. Уже не было никаких сил не смотреть на него. Она всё чаще возвращалась к воспоминаниям, скучала по его тёплым рукам, доброй улыбке, их объятьям… когда девушка украдкой смотрела на него, сами собой в голове возникали воспоминания о том, как они часами гуляли по парку, сидели в библиотеке, в обнимку смотрели фильмы дома, танцевали на концерте, как он иногда начинал дремать, положив голову ей на колени.       «У нас всё было так хорошо, но эта ложь… Её было слишком много, сложно сказать, где в их отношениях дело обошлось без лжи. Вроде сейчас, когда все карты открыты, между ними не осталось недосказанностей, всё могло измениться, они могли начать всё сначала». От мысли об этом дух захватывало, но всё равно просыпался неприятный тревожный голосок: «А что, если так продолжится и дальше? Вдруг эта ложь — только начало, а дальше будет всё больше и больше. Что, если Лазарь не воспринимает меня всерьёз, ну, хотя бы из-за разницы в возрасте? Всё же такая пропасть…»       —Лидия! Может, вы всё-таки соизволите уделить внимание нашему уроку? — Лиду вывел из своего рода транса тычок под рёбра от Амины и строгий голос их математика. Хоть они и выбрали для сдачи базовый экзамен, их инициативный преподаватель всё равно давал им задания повышенной сложности, в том числе и из профильного экзамена.       Девушка помялась у доски, попыталась собраться с мыслями, поискать в голове хоть какие-то знания по геометрии, но тщетно — всё равно не смогла продвинуться в задаче дальше ответа на первые два самых простых вопроса. Александр Дмитриевич неодобрительно покачал головой, пробормотал что-то про то, как директор запретил ставить выпускникам плохие оценки перед последним звонком, и отправил её на место с замечанием, о котором, впрочем, Лида сразу забыла. Какое ей сейчас было дело до геометрии?!       Девушка осознавала всю ложь, которую слышала от Лазаря за время их общения, но также осознавала и то, что вся она была сказана для её же блага. Разве мог он рассказать правду или вовсе не говорить про свою семью? Конечно, нет, Лида обязательно заподозрила бы что-то неладное. Или рассказать ей об этой странной компании из трёх вечников? Да она бы с ума от страха сошла, услышь сразу всю правду про них! А Лазарь хорошо знал её, понимал, какую реакцию следует ожидать, вот и берёг от ненужной информации.       «К тому же узнай я об этом раньше, наверняка начала бы вести себя странно, привлекать излишнее внимание, и точно навлекла бы на себя беду. А Лазарь точно это понимал заранее, раз знаком с ней дольше, чем ей казалось и бывал с ней в самых разных передрягах. Он сделал всё, чтобы я могла быть счастлива…» В миг этого осознания стало так больно за Лазаря: «Как же ему было тяжело всё это время! Совсем один, без друзей, с которыми можно разделить непростое знание, ещё и я, которую надо было оберегать от всего. Как он выдержал…»       В это время как раз к доске пошёл отвечать Лазарь. Он выглядел так же, как обычно: юный, растрёпанный, статный, только более усталый и печальный — но теперь Лида видела его как-то по-другому. Было просто невозможно понять, как он так долго держал амплуа школьника, если в каждом его движении, слове, действии Лида теперь видела, как Лазарь выделяется, отличается ото всех. Теперь любимый казался таким неземным, отстранённым, мудрым. Взрослым… Даже слишком взрослым. Это смущало, может, чуть-чуть пугало. Девушка не могла понять, как строить с ним общение теперь, когда она всё знает. Теперь ей было искренне непонятно, почему он стал встречаться с ней. Что она могла дать ему? Она же на фоне его совсем девчонка, с которой и поговорить-то не о чем! Разве что… Нет! Лазарь точно не мог думать о таком! Да и вообще, может у вечников всё это: отношения, любовь, семья — по-другому, не как у обычных людей, просто Лида пока не знает об этом. «Разве возможно поддерживать любовь в паре на протяжении настолько долгого времени? Как не надоедать друг другу, когда ни капельки не меняетесь, успеваете узнать друг о друге всё, что только можно? Или для вечников подходят только короткие отношения, быстрые и яркие?» — от мысли об этом в груди болезненно сжалось сердце: неужели и у них всё ненадолго. Лида смотрела на Лазаря и не понимала, что у него на уме, какие у него планы на их будущее и есть ли они вообще… Понять это вдруг стало для неё куда важнее, чем разобраться со сложностями вечной жизни, знакомствами из прошлого и всем прочим.       Едва прозвенел звонок, как в класс быстрым шагом вошла их классная руководительница. В последнее время она была очень взволнована: как-никак, она впервые выпускала класс и готовила Последний звонок. Пока её подопечные не успели встать с мест, Елизавета Андреевна знаком показала им оставаться на местах.       —Дети! Через пять минут всем быть в актовом зале! Нам осталось только один раз отрепетировать вальс, больше возможности прогнать его всем составом не будет. Отнеситесь серьёзно! — она повернулась в сторону посмеивавшихся над чем-то в своих телефонах парней. —Если хоть кого-то увижу на футбольном поле, то лично там же рядом и закопаю!       Класс недовольно загудел, но Елизавета Андреевна не принимала возражений и сразу покинула кабинет. Ребята уже сильно устали от бесконечных репетиций вальса и Последнего звонка в целом, им уже не хотелось думать ни о чём, тем более что до экзаменов оставались считанные дни. Сейчас всем было не до чего, кроме кучи пробников. Но делать было нечего, потому все не особо охотно поплелись в зал.       Только проталкиваясь по узкой лестнице среди снующих тут и там младшеклассников Лида поняла, что сейчас будет танцевать с Лазарем и никак избежать этого не получится. Было так странно понимать, что вот-вот будешь так близко к тому, о ком за целый день передумал самое разное. Не то что бы она хотела сбежать и не видеть его, вовсе нет, но было очень страшно перед неизвестностью. Знала ли она хоть часть настоящего Лазаря, или же тот, кого она любила, был лишь выдуманным образом? Какой он, настоящий Лазарь? Как изменятся их отношения, и будут ли они вообще?       Лазарь, шедший впереди вместе с Ростиком, тоже выглядел взволнованным, постоянно оглядывался, будто искал Лиду глазами. Их взгляды встретились, оба смущённые и чуть-чуть испуганные. Не сдержавшись, они одновременно улыбнулись друг другу, будто и не было этих дней молчания. От вида родной улыбки девушке стало легче, хотя коленки всё ещё тряслись от волнения.       Когда они пришли в зал, преодолев толпу младших учеников, там уже была Елизавета Андреевна. Она, держа в руках планшетку со сценарием, энергично разгоняла всех по своим местам. Все подтянулись, классная руководительница прочитала последние слова, которые шли перед их танцем, включила музыку, и ребята начали вставать в пары на сцене.       Сердце бешено колотилось об рёбра, пока Лида подходила к Лазарю. По нему тоже было видно, как он волнуется, но всё равно старается держаться уверенно. У Лиды тряслись руки, когда она клала их на плечи Лазаря, но как только его ладони так знакомо легли на её талию, она почувствовала себя, как дома.       Парень вёл уверенно, как и всегда, но Лида чувствовала его трепет тоже. Сама же она теперь будто онемела, двигалась только по привычке. Было непривычно вновь после всех многочисленных раздумий находиться к нему так близко, чувствовать его дыхание, вновь вдыхать родной запах. Разум во всю кричал, что надо поостеречься, сохранять благоразумие, не вестись на поводу у чувств, а сердце так и рвалось к Лазарю, требовало скорее обнять его, прижаться ближе, ощутить тепло его кожи…       —Лидочка! — заговорил с ней Лазарь, и Лида сразу обратилась в слух. —Душа моя, мне очень нужно с тобой поговорить. Я могу всё тебе объяснить, честно, без утайки всё расскажу, отвечу на все вопросы, какие захочешь, или выслушаю всё, что ты думаешь обо мне и сложившейся ситуации, но, пожалуйста, только не молчи!       Парень и до этого говорил тихо, так, чтобы только его партнёрша могла его услышать, но сейчас, не отвлекаясь от танца, наклонился ещё ближе, к самому её уху.       —Родная, я очень по тебе скучаю. Пожалуйста, не покидай меня… Его глаза говорили выразительнее слов, в них можно было прочесть все переживания последних дней, его волнение, тоску по ней и бесконечное желание всё исправить. А Лида… Лида всё ещё металась между разумом и чувствами, всё ещё не понимала, чего хочет, не могла смириться со всем, что узнала о Лазаре. Изнутри её разрывало, но она не могла выдавить из себя ни единого слова. На глаза против воли наворачивались непрошенные слёзы, норовившие сорваться с ресниц. Она почувствовала, как у Лазаря коротко дёрнулась рука, будто он хотел, как всегда, смахнуть слезинку с её щеки.       С каждой секундой её молчания надежда всё быстрее покидала его взгляд. Лида сбивчиво дышала, как с ней бывало в минуты особенно сильного волнения, и, чтобы хоть как-то суметь выразить рвущиеся наружу чувства, крепче сжала пальцы на его плече и в ладони. Он понял. Всегда понимал. Лазарь знал, как для неё важны прикосновения и что иногда Лида выражает ими куда больше, чем может сказать. Его лицо просветлело, морщинка между бровей разгладилась, в глазах засветилась знакомая Лиде добрая грусть. Парень осторожно большим пальцем погладил её ладонь, лежавшую в его руке, и тихо сказал:       —Я буду ждать столько, пока ты не будешь готова, и не важно, сколько времени пройдёт.       В мелодии зазвучали последние аккорды. Ещё несколько секунд, танец закончится, и они должны будут разойтись. «Нет! Не так! Нельзя оставить всё таким! Лазарь не заслужил этой проклятой неопределённости. Соберись же!» Лида собрала всю волю в кулак, преодолев ком в горле, но не глядя парню в глаза прошептала:       —Лазарь, я тоже хочу с тобой поговорить. Приходи ко мне пораньше перед Последним звонком, тогда мы и обсудим… всё.       Сердца обоих одновременно пропустили удар.

***

      «Как дожить до понедельника?» — эта мысль теперь набатом гудела в голове у Лазаря. Если быть честным, то он не думал, что Лида заговорит с ним так быстро. Надеялся, ждал этого, но был уверен, что напрасно. Он был счастлив уже от того, что смог хоть недолго побыть с ней рядом. Когда они начали танцевать, ему показалось, будто ничего и не изменилось: они всё ещё вместе без оглядки на прошлое, в их отношениях царит гармония, всё просто и так естественно. Вновь чувствовать её тепло под своими ладонями, ощущать, как её распущенные волосы щекочут руки, видеть, как всё её внимание обращено только на него — это было такое пьянящее чувство, будто он вернулся в свой сказочный мир.       Он не сдержался, просто сказал ей, что велело сердце. Это казалось в тот момент самым верным, естественным действием. Видеть грусть, наворачивающиеся на её глаза слёзы было больно, Лазарь с трудом сдерживал своё главное желание: утешить её, обнять, уберечь от всего, что могло расстроить. Парень видел, как Лиде тяжело, корил за то, что не как не может облегчить её душевные терзания. На долю секунды он даже пожалел, что начал разговор, но, когда девушка ответила ему, он был на седьмом небе от счастья.       Теперь он не знал, как переждать выходные, мечтал, чтобы поскорее наступил понедельник, день их последнего звонка. С одной стороны, конечно, было несколько пугающе: всё же именно тогда будет вынесен вердикт их отношениям, тогда он узнает, что Лида думает обо всей сложившейся ситуации, и, как Лазарь полагал, едва ли он услышит что-то хорошее. С другой же стороны, наконец-то наступит определённость, всё станет понято, и, даже если результат их разговора будет печальным, он сможет придумать что-то, чтобы всё исправить. Не было ничего хуже, чем эта подвешенная неизвестность.       Лазарь, пока шёл от школы до дома, продумал, кажется, десятки вариантов, как будет объяснять девушке причины своих поступков, как будет просить дать ему второй шанс, но каждый вариант казался каким-то неверным, несостоятельным. Вечник не представлял, как сможет оправдать данный ему кредит доверия. И с каждой новой идеей он всё больше отчаивался, потому что с каждым разом всё больше разуверялся, что они смогут вернуть всё, как было. Теперь, когда Лазарь хоть на секунду поверил, что у них всё моет сложиться, стало особенно страшно думать о том, что надежды могут не оправдаться.       Парень пришёл домой, закинул подальше школьную сумку. Он вновь выпал из с трудом установленного состояния равновесия, не понимал, что ему теперь делать. Хотелось взяться за что-то, что поможет времени лететь быстрее, но идеи в голову не приходили. Вечник просто хватался за всё и сразу, постоянно отвлекаясь то на другое дело, то на новые витки мыслей о предстоящей беседе.       «Стоп. Так не пойдёт. Ты вчера только смог вернуться в своё обычное состояние, нельзя так быстро срываться», — вещал голос здравого смысла. Лазарь остановился. Выдохнул. Заставил себя взять сборник из школьной сумки, сел прорешивать заданные на дом варианты экзамена по русскому, чтобы не провоцировать ненужные конфликты с учителями под конец. Как бы ни хотелось отвлечься, старался концентрироваться только на задании. Закончил. Сел за список литературы, который нужно было проанализировать для написания его новой научной работы. Работа с Книгой Талантов по новой пробудила в нём интерес к филологии и прикладной лингвистике, даже натолкнула его на идею для нескольких статей и книг. Такая монотонная, кропотливая, но интересная работа помогала отвлечься, забыть о времени. Это помогло вечнику сосредоточиться, не думать о том, что будет дальше, вернуло спокойствие.       Уже глубоко ночью, когда значительная часть работы была сделана, а глаза устали от долгого сидения перед экраном, Лазарь встал из-за компьютера и собрался спать. Уже лёжа в кровати, он позволил себе вернуться к мыслям о предстоящем разговоре. Понимал, что в любом случае будет просить прощения, ждать Лидиного снисхождения. Это было для него непривычно: обычно он был на месте того, чьей милости ждали, о чьём снисхождении молили. Тогда вершил судьбы он, а теперь его жизнь во многом зависит от хрупкой милой сердцу девушки.       Он думал, сделал ли всё правильно, раз пришёл к такому финалу. Ведь наверняка можно было обставить всё гораздо лучше, чтобы обошлось без лишних нервов, сомнений и страхов для них обоих. Перебирал варианты, но всё равно приходил к одному и тому же выводу: выбранный им путь был самым верным, честным и безболезненным для Лиды. Разве было бы лучше, если бы он решил остаться в стороне, не выходя с ней на связь? Нет. Так Лида точно попала бы в руки вечников, искавших Книгу Талантов, а он даже и не узнал бы об этом. Или если бы они оба продолжали жить, а он не рассказывал ей о вечниках? Да, несколько лет они были бы счастливы вместе, но потом Лида всё же стала бы замечать, что ни она, ни неё молодой человек не меняются, стала бы мучить себя вопросами. Лазарь по собственной юности помнил, какое это неприятное, гнетущее, сгрызающее изнутри чувство и ни за что не хотел, чтобы Лида ощутила его на себе. Да и столько лет лжи точно уничтожили бы их шанс на будущее. А если бы он выдавал ей информацию по частям? Сначала про вечников, потом про события прошлого года, потом про Наследников. Разве это не хуже? Не успеешь смириться с одним, как на тебя наваливается ещё и ещё. Такое надо рубить одним махом. Привлёк бы кого-то другого к этому рассказу? Это было бы бесчестно по отношению к Лиде, ведь именно Лазарь был с ней всё это время: и до потери памяти, и после — он был ближе всех с ней, потому лучше было, чтобы именно от него она услышала всю историю.       Лазарь искренне надеялся, что не упустил ничего. Все остальные изменения, которые могли бы быть внесены в его действия, не повлияли бы на общий исход, но размышления о них всё равно вызывали волнение. Он беспокойно ворочался, пытаясь отогнать тревогу.       Вдруг вечник наткнулся взглядом на их общую фотографию. На ней были четверо: Валерий, Анна, Лида и он — незадолго до того, как закрутился маховик событий. Тогда вот опасность была ещё далеко и казалась почти эфемерной. Они были счастливы все вместе, и всё было так просто. И тогда Лазарь понял одну простую вещь: их счастье в любом случае было, есть и будет связано, даже если не окажется совместным, потому он будет готов услышать и принять любое решение Лиды.

***

      Лазарь ушёл сразу, как закончилась репетиция, Ростик с Аминой вдвоём пошли гулять по пешеходке, так что Лида выходила из школы в одиночестве. Она ругала себя, на чём свет стоит, но не до конца понимала, за что. «Вот зачем я сказала, чтобы он зашёл за мной перед Последним звонком? Ну что я могу ему сказать? Я же ещё даже не понимаю, во что ввязалась ни касательно истории с вечниками, ни с ним! Дура!» Она была в смятении. Лида понимала, что этот разговор нужен им обоим, просто необходим, чтобы они могли двигаться дальше, но его перспектива крайне её пугала. Тогда предложить ему прийти казалось самым верным и естественным вариантом, а сейчас Лида ума не приложила, что ей делать. Она ещё не могла чётко сказать, чего хочет.       Лида в задумчивости вышла со школьного двора, не обращая внимания на то, что её окружало, но в реальность её вырвал чей-то оклик на английском. Голос показался смутно знакомым, но девушка не могла понять, кому он принадлежал. Она обернулась и увидела ту, кого меньше всего ожидала. В небольшом отдалении от дороги стояла Маэса, та самая вечница, которая, вместе со своими друзьями, спасла их с Лазарем от тех, кто охотился на Лиду. Она выглядела, как ожившая греческая статуя, её красота казалась древней, таинственной.       Весна неуверенно подошла к ней. Вряд ли ей грозила опасность от прекрасной вечницы, тем более, хоть чуть-чуть она её знала.       —Здравствуй, Лида! — Маэса тепло ей улыбнулась. —Не хочешь пройтись? Мне есть что тебе рассказать.       Лида очень удивилась, но повинуясь голосу интуиции, подсказывавшей, что этот разговор может, и правда, быть очень важным для неё, тихо ответила: «Здравствуй! Хорошо, пойдём». Вечницы пошли в парк, точнее, в ту его часть, где в это время было не так много людей и установившаяся тишина располагала к общению. В голове у Лиды промелькнула мысль, что именно от Маэсы сможет получить честные ответы на вопросы, потому что, если судить по рассказу Лазаря, их в прошлом ничего не связывало, так что древняя вечница едва ли будет щадить её чувства и утаивать что-либо из лучших побуждений, дабы не ранить её.       Они остановились у каких-то невысоких развалин, скрытых от прохожих стеной деревьев и кустарников. Маэса с видимой в каждом её движении грацией устроилась на достаточно высокой части полуразрушенного остова стены, Лида последовала её примеру. Маэса выглядела очень задумчивой, будто этот разговор был на самом деле важен и для неё. Она начала отвлечённо, глядя ровно перед собой, но постепенно будто оттаивала.       —Лида, ты ведь уже знаешь, кто мы, верно? —Лида кивнула, старшая вечница, приняв ответ, продолжила. —Да, Лазарь как раз в последнюю нашу встречу сказал Юнию и Клиду, что через несколько месяцев, когда тебе будет восемнадцать, сможет рассказать тебе о нашем мире. Значит тебе уже исполнилось восемнадцать. Давно?       —Неделю назад, — коротко ответила Лида, не совсем понимая, к чему клонит её новая знакомая.       —Хорошо, — вечница будто отметила что-то для себя, но продолжила говорить о другом. —Полагаю, Лазарь успел рассказать тебе всё только в общих чертах, вряд ли у него была возможность рассказать всё подробно, так?       Лида лишь неловко кивнула, почувствовав нотку укора в голосе собеседницы.       —Ну, что ж, тогда позволь мне поведать тебе мою историю. Думаю, от своего любимого ты услышала следующее: историю Шаргаима и рассказ о десятерых друзьях, трое из которых впали в оцепенение на тысячи лет из-за проклятой Книги Талантов, а также то, как эти трое чудесным образом проснулись, когда хозяин Книги решил поэкспериментировать с путешествиями во времени. Только для меня это лишь начало истории. Можешь ли ты себе представить, что это такое: проснуться, спустя несколько тысяч лет в, по сути, совсем другом мире, когда изменилось вообще всё. Я не знала ни языка, ни появившихся технологий, ни установившихся порядков. И вокруг только незнакомцы. Точнее, рядом были Юний и Клид, но они были в таком же плачевном положении, что и я, и Джулия, моя чудесная подруга, которая старалась меня поддерживать во всём. Но и у неё были проблемы, она сама нуждалась в помощи, да и общаться полноценно мы долгое время не могли из-за непреодолимого языкового барьера. Чтобы хоть как-то ввести нас троих в современный мир, Джулия обратилась к Лазарю. Твой друг — великолепный специалист по языкам, не знаю никого, кто знал бы больше мертвых и живых языков, чем он! А вдобавок он оказался ещё и чудесным преподавателем. Языка нашей юности он не знал, но нашёл близкий к нему, через него общался с нами, объяснял, что произошло на мире в целом и среди вечников, обучил английскому, рассказал о современном быте и много ещё о чём. Он проводил с нами сутки напролёт. Мы все тяжело приняли весть о том, что случилось с нашими друзьями, долго не могли прийти в себя, а Лазарь всё это время был с нами, старался нас поддержать, наставить, чтобы мы смогли жить дальше. Но если Юний и Клид смогли оправиться быстрее, то я долго была безутешна, не могла смириться с потерей любимого. Мы с Лазарем часто говорили по душам: только твой друг был готов слушать, как я часами говорила о Дио. От таких разговоров мне становилось легче. Обычно он просто подбадривал меня, но в одну из таких бесед рассказал и свою историю. Он поведал о друге-учёном, погибшем во дворце, о подруге, по своей воле ушедшей в прошлое с частью Книги, и, конечно о тебе. Всё время до этого я гадала, чей снимок стоит у него в комнате на рабочем столе и чью фотографию он так часто смотрел в телефоне. Он с таким трепетом рассказал мне о девушке, которая была ему дороже всех, что у меня в груди защемило. Он поведал, сколько всего тебе пришлось пережить, через что пройти. И как ты нас спасла. Ведь если бы ты не отказалась уничтожить Книгу Талантов, то ни меня, ни ещё десятков вечников, ни кого-либо ещё, связанного с Книгой, не было бы в живых. Тогда Лазарь не говорил ни про любовь, ни даже про влюблённость, да и едва ли сам понимал, мужчина как-никак, но я уже тогда всё поняла. То, какими глазами он глядел на твоё фото, ни с чем не спутать. А шанс убедиться в моей правоте мне выпал, как раз когда мы так вовремя выследили вечников-пособников Креона. По тому, как он защищал тебя, как волновался о тебе, было ясно всё.       Вечница остановилась, чтобы перевести дух: было видно, как она волновалась, рассказывая всё это. И Лида чувствовала себя не лучше: у неё на душе кошки скребли, когда она думала о том, как Лазарю было плохо. Но ещё её поразило другое: «Неужели я ему на самом деле дорога?..» Она неуверенно задала вопрос:       —Маэса, не пойми меня неправильно, но… почему ты мне всё это говоришь? Мы ведь даже не были знакомы раньше.       Взгляд собеседницы посерьёзнел, она строго посмотрела на Лиду, будто хотела укорить её.       —Потому что я на днях встретила Лазаря. Ну, как встретила — увидела его, пока он, как безумец, шёл по улице, не замечая ничего вокруг. Ты не подумай, я ни за кем из вас не следила, просто в этих местах у меня были свои дела. Даже когда Лазарь потерял самых близких для себя людей, он выглядел более живым, а сейчас он больше похож на ожившего мертвеца! И уж совсем несложно догадаться о причине такого его состояния, — Лида вся сжалась под пронизывающим насквозь взглядом вечницы, а та тем временем закрыла глаза, глубоко вздохнула, успокаиваясь, и вновь продолжила. —Девочка, я тебя не осуждаю, ни в коем случае, но хочу предостеречь тебя от опрометчивого решения, которое, кажется, крутится в твоей голове: отказаться от Лазаря. Все недопонимания между вами могут уйти после одного разговора, а важно только то, что останется без них. Я немало прожила, прежде чем впасть в оцепенения, так что у меня есть основания так говорить. Ты ещё очень юна и можешь не понимать, как тяжело найти своего человека, и это нормально, в твоём возрасте и я не понимала этого. Но что ещё сложнее, даже почти невозможно, так это встретить человека, который станет для тебя всем миром, твоей душой… Только представь, насколько трудно вечнику найти такую пару и до чего же больно её потерять. Мне когда-то повезло, я встретила своего Дио. Он был моей душой, я тоже ни на миг не сомневалась в его чувствах. Даже когда мне выпал жребий коснуться Книги Талантов и оцепенеть, я ни на секунду не переставала верить, что он сделает всё, чтобы снять заклятье Книги. Пока наши друзья не изобрели лекарство, погружающее в сон, я видела, как он проводил часы подле меня, слышала, как он говорил со мной, рассказывал, что они делают, как много работают, чтобы найти выход. А потом я его потеряла. Когда я очнулась, его уже много лет не было в живых, и вот тогда я бы предпочла умереть вместе с ним, потому что такая жизнь ещё хуже, чем тысячелетия оцепенения. У нас уже нет шанса что-то исправить, а у вас есть, не забывай об этом…       Лида опешила, растерялась, не ожидая услышать такого. Она не могла и подумать, что услышит такое. Ей было бесконечно жаль Маэсу и Дио, что им так и не суждено было воссоединиться, от их истории слёзы сами собой наворачивались на глаза. Но куда важнее сейчас для неё был Лазарь и всё, что она узнавала про него. На каждое слово о нём сердце сжималось, будто вот-вот выпрыгнет из груди, трепетало в сомнениях: она не могла поверить, что может быть так нужна, так важна для Лазаря, в котором она сама нуждалась, как в воздухе.       —Маэса, неужели ты думаешь, что я для Лазаря именно такой человек?       Вечница улыбнулась, тепло, будто поняла все душевные метания девушки, ласково, по-матерински погладила её по волосам и проникновенно, смотря прямо в душу, сказала:       —А ты посмотри в его глаза при встрече, и сама найдёшь ответ на свой вопрос.       Лида ещё никогда так не спешила домой. Она бежала, обгоняя многочисленных прохожих, недовольно глядевших вслед девушке, тяжёлая школьная сумка била по спине от быстрого движения. Весна забежала в дом и сразу же помчалась по лестнице в свою мансарду. Её невозможно тянуло туда, сердце подсказывало, что там она найдёт нечто, что поможет ей расставить все точки над Ї.       Она быстрым движением извлекла запрятанный подальше пакет с подарком от Лазаря, который, думала, никогда не захочет даже открывать. Лида была так взволнована, что не стала даже как-то удобно устраиваться — села прямо на пол рядом с подарочным пакетом. После разговора с Маэсой Лида поняла, что не может, просто не имеет права оттягивать принятие решения ещё дольше и не смеет игнорировать ничего, связанного с ним. Да и никаких сил на это больше не было: всё тяжелее и тяжелее было держать дистанцию, больше всего сейчас ей хотелось быть рядом с ним.       Так, ещё по пути домой Лида всё-таки зашла в их чат, чтобы прочитать отправленное парнем ещё в её день рождения сообщение. Раньше руки до него так и не дошли, потому что сначала она очень злилась на Лазаря, а потом сосредоточила всё своё внимание н атом, чтобы принять и понять то, что она вечница. Сообщение оказалось лаконичным и простым, но от него сердце болезненно сжалось от сильнейшего чувства вины: «Милая, родная, пожалуйста, позволь мне всё объяснить. Я очень тебя люблю и не хочу делать тебе больно. Прошу, дай мне шанс». Когда она прочла его, у неё появилось одно единственное желание: скорее бежать к нему, обнять и извиняться, пока Лазарь её не простит.       Девушка дрожащими руками достала из пакета одну из двух книг, более тонкую, негнущимися пальцами открыла её. Это оказался фотоальбом, и, судя по подписи на обложке, он был посвящён ровно тому периоду, который она забыла — с конца августа по начало февраля десятого класса.       Тут были фотографии, где они с мамой сразу после переезда стояли на фоне нового дома, первое сентября и общее фото класса, который она не помнила, в школе, где сейчас учились Мила и Алёша. На новом развороте Лида увидела Лазаря, Анну и Валерия. К каждому снимку прилагалась подпись, так что девушка поняла, где было запечатлено их первое обстоятельное знакомство, первый раз, когда они вместе собрались в квартире Лазаря и Валерия, в которой Лида множество раз была и после потери памяти, знакомство Анны и Лазаря с её мамой… Дальше было много фотографий с Анной, Милой, Алёшей, было несколько снимков с Маратом Вельшиным, которого пока Лида знала только по рассказам. Потом резко атмосфера сменилась: вот Лида примеряет гимназическую форму, тут стоит фоне элитного лицея, на другом снимке она сидит на диване, её нога почему-то в гипсе, а окружает её больше десятка человек в той же гимназической форме, что и у самой девушки на предыдущих снимках. Дальше было несколько фотографий, видимо, с её друзьями из лицея, Сашей Ревуновым и Полиной Юсуповой. А после этого все компании с разных снимков перемешались, её друзья-вечники чудесно проводили время с обычными ребятами, судя по улыбкам на фотографиях. Ближе к концу появились трое незнакомцев, двое мужчин и женщина, Лида припомнила, как Лазарь рассказал, что только они согласились прийти на помощь, чтобы эвакуировать город. На самой последней странице была только одна фотография, но именно её девушка мечтала увидеть всю свою жизнь. Под портретом мужчины средних лет значилось: «Твой отец, Николай. Тебе довелось знать его как Тимура Саевича». Лида долго вглядывалась в незнакомое лицо и не могла поверить, что на самом деле видела своего отца. Это казалось ей величайшим чудом, о котором она даже и мечтать не могла.       Но Лида отложила альбом, понимая, что за ним последует нечто ещё более важное. В её руках оказалась увесистая книжка без названия или какой-либо надписи на обложке. Девушка пролистнула несколько страниц и поняла, что это: Лазарь сам написал для неё книгу, в которой подробно изложил всё, что она забыла, включая и события прошлого года, и рассказы о её близких друзьях. Она читала быстро, что-то перескакивая, будто хотела как-можно быстрее впитать всю информацию из книги, но вдруг наткнулась на надпись, сделанную простым карандашом. Здесь Лазарь добавил комментарий к их первой встрече на мосту, написав: «Ты тогда очень здорово напугалась, но всё равно продолжала шутить», — и в конце добавив забавную рожицу, которую часто рисовал то в Лидиной, то в своей тетради во время особо скучных уроков. От этого на душе вмиг потеплело, Лида на мгновение крепко прижала книжку к груди, а потом вновь продолжила читать, но уже больше не основной текст, а комментарии от Лазаря. Где-то это были шутки, где-то просто дополнения, где-то успокаивающие фразы, где-то он добавлял маленькие милые рисунки или простые рожицы. Каждая новая надпись всё больше и больше умиляла её, а в сердце всё громче выла тоска по любимому человеку.       Лида случайно убрала палец с заложенной страницы, страницы сложились, оставив открытым форзац. Там девушка увидела то, чего не заметила сначала — послание от Лазаря. Почерк не походил на обыкновенный аккуратные, почти каллиграфичные буквы парня, было видно, что писавший торопился и волновался, но Лида никогда не перепутала бы этот почерк ни с одним в мире. Крупные наклонённые резкие буквы занимали почти всю страницу целиком, хотя обычно парень ограничивался короткими миниатюрными надписями на пару строчек.       «Родная, если ты читаешь это, прости. Прости, что я не рядом, что не рассказываю тебе всё сам. Прости, что не оправдал твоих ожиданий, что сокрушил надежды. Прошу тебя лишь об одном: помни, что я люблю тебя, «кроме любви твоей мне нету солнца», прям как в твоём любимом стихотворении, и я всегда готов быть с тобой рядом, если ты сама этого пожелаешь.       Только твой Лазарь»       На надпись что-то капнуло. Ещё раз. Лида закрыла книжку, плотно прижав к груди, прислонилась лбом к коленям. Всё тело сотрясалось от громкого плача. Это был первый раз, когда она по-настоящему позволила себе, не сдерживаясь, выплеснуть все эмоции после разговора на её дне рождения. Она не ожидала увидеть эти слова, но теперь, прочитав их, не понимала, как могла не осознавать всю глубину чувств Лазаря к ней, как могла сомневаться в нём хоть на секунду, как могла решить, что её любовь к нему не взаимна?       Лида крепко сжала в ладони кулон, подаренный Лазарем, грани впились в кожу ладони. Как бы Лида ни злилась на него эти дни, она не могла найти в себе сил, чтобы снять его. Вдруг она нащупала что-то, похожее на защёлку, подняла подвеску к глазам — и правда. Она аккуратно подцепила ногтем замочек, медальон отворился, открыв несколько слов, филигранно выгравированных внутри: «Больше, чем вечность — так сильно я люблю тебя». Девушка крепко сжала медальон в ладони.       Она уже давно приняла решение, просто осознала его только сейчас.