like a riptide

Эндрю был зол. Он не злился ни на Нила, ни на Аарона, ни на того никчемного куска дерьма, который ударил Нила. Он злился на себя. За то, что поверил, что Нил вернется к нему. За веру в то, что у него может что-то быть. Всего один раз. За желание. За то, что позволил себе чего-то хотеть, а потом позволил этому чему-то ускользнуть от него. Он расхаживал взад-вперед по неврологическому отделению. Он знал, что Кевин будет часами занимать Нила видео экси. Если бы это зависело от них, они бы с удовольствием смотрели старые игры целыми днями без конца. Это его тоже немного разозлило. Тот факт, что у всех было что дать Нилу, кроме него. Он не мог часами говорить об экси и просматривать старые записи, как Кевин, он не мог говорить об их прошлом с улыбкой на лице, как Мэтт. Он не мог говорить. Конечная остановка. Он чувствовал, что потерял дар речи как раз тогда, когда Нил потерял свои воспоминания. Но Кевин дал ему время. Время поговорить с Би, время смыть недельную грязь, время пойти домой и переодеться, стараясь не смотреть на обручальные кольца, все еще лежащие на его тумбочке. Время постучать в дверь Аарона. Повторно. Позолоченная табличка на двери гласила «Невролог доктор Ливингстон», но Аарон недавно поднялся на вершину карьерной лестницы и сверг его с престола. Имя доктора Ливингстона теперь было покрыто временной табличкой с надписью «Невролог доктор Миньярд». Вот засранец. Эндрю постучал снова, и дверь слегка задребезжала. Он хотел войти, он хотел выдавить ответы из Аарона точно так же, как он сделал это с Кевином в Балтиморе много лет назад. — Аарон, если ты не откроешь эту чертову дверь, я вломлюсь, — предупредил он. Прошло совсем немного времени, прежде чем медсестра впустила его. Аарон бросил на него скучающий взгляд, посмотрел на документы на своем столе, а затем отпустил группу медсестер и врачей, сидевших вокруг него. Персонал больницы немедленно ушел, рассеявшись и оставив Эндрю и Аарона одних в палате. Эндрю мог видеть привлекательность того, что группа людей повинуется каждому твоему слову. — Веселишься? Со всеми своими приспешниками, управляешь персоналом больницы, чтобы все были у твоих ног? — презрительно спросил Эндрю. Это не было специально, Эндрю терял свой спокойный вид. Он терял контроль над слишком многими вещами, он не был уверен, как с этим справиться. — Это не неприятно, — ответил Аарон, переставляя бумаги перед собой, не встречаясь с ним взглядом. — Держу пари, что жизнь Нила в твоих руках для тебя, как влажный сон. — Обычно мои влажные сны включают Кейтлин в нижнем белье, а не твоего парня. Руки Эндрю дрожали, он безуспешно пытался подавить гнев, кипевший у него под кожей. Он слишком долго держал себя в руках, он соскальзывал. Он соскальзывал и не знал, за что ухватиться. Он ненавидел, что его мысли витали повсюду, он ненавидел выглядеть уязвимым и терять контроль прямо перед Аароном. Единственным, кому позволялось видеть его таким, был Нил. Ни Аарон, ни кто-либо другой. — Тогда каково это — чувствовать, что жизнь твоего собственного брата в твоих руках, придурок? — спросил Эндрю, прежде чем смог остановиться, хлопнув руками по столу Аарона. Это действительно вызвало реакцию Аарона. Он поднял глаза и уставился в медово-карие глаза Эндрю. — Ты думаешь, мне весело? — спокойно спросил Аарон. Слишком спокойно, когда лицо его близнеца было всего в нескольких дюймах от его собственного. Когда Эндрю изо всех сил старался не пойти на убийство, и Аарон был бы первым человеком на его пути. Сопутствующий ущерб. Как оказалось, Аарон, упрямый Аарон, привык к этому, потому что продолжал, невзирая на возможные последствия своих слов. — Ты думаешь, мне это нравится? Ты действительно думаешь, что я не делаю ничего, что в моих силах, чтобы вернуть воспоминания Нила? Зная, что если я все испорчу, ты больше никогда даже не заговоришь со мной? После всего, что мы сделали, всего, чтобы достичь точки, когда мы могли бы стать братьями? Когда ты просил меня быть шафером на твоей собственной грёбаной свадьбе? Пошёл ты, Эндрю, если бы я всё испортил, то, наверное, получил бы нож между ребер еще до того, как смог бы извиниться. Он сделал паузу. А потом он ткнул пальцем в грудь Эндрю: — И все же я все еще делаю все, что могу, мне плевать на Нила, я делаю это для тебя. Не смей нести мне свою обычную чушь, Эндрю! У Эндрю подкосились ноги. Его колени хотели подогнуться, он хотел сдаться, сложиться пополам и опуститься на пол, но он этого не сделал. Он не мог. Он мог только пытаться спрятать свои эмоции от брата. Аарон, который уже видел его в самом слабом состоянии. Аарон, который убивал за него, прикрывал и защищал его, когда он был самым слабым. И все же Эндрю был слишком горд, чтобы признать это, слишком привык к маске, за которой прятался, чтобы чувствовать себя комфортно при таком проявлении слабости. И все же Аарон обошел стол и встал прямо рядом с ним. Рядом с ним. Неудивительно, что Аарон был стартовым бэклайнером «Лис», он мог стоять на своем. — Ты думаешь, мне нравится видеть тебя таким? Видеть, как все, над чем ты работал, разрушается ударом в неправильное место? — На мгновение Эндрю показалось, что голос Аарона дрожит, выдавая какие-то эмоции. Старость делала его мягким. Эндрю заскрежетал зубами. — Я делаю все, что в моих силах, — настаивал Аарон. — И тогда почему к нему не вернулась память? — Эндрю судорожно вздохнул. Аарон не отвечал одну — две минуты. Тишина затягивалась. Затем он глубоко вздохнул и сказал: — Давай заключим сделку, Кейтлин на третьем месяце беременности, две девочки-близняшки, я позабочусь, чтобы Нилу вернулась память до того, как она родит, и в обмен вы двое станете их крестными отцами. И, ох. Оу. Аарон наконец-то научился говорить по-эндрювски. — Я уверен, что Нил хотел бы вернуться к своим мафиозным корням и стать крестным отцом, — добавил Аарон. — Придурок, — ответил Эндрю, но обнаружил, что его губы подергиваются. — Прошла целая неделя. Нетрудно было догадаться, что у Лис было два часа, отведенных днем, чтобы навещать его. Нил также догадывался, что их визиты были отчасти попыткой помочь ему прийти в себя, а отчасти возможностью для Эндрю перевести дух. Эндрю почти не разговаривал, но он всегда был рядом. Днём и ночью. Он присматривал за ним. Он контролировал, что медсестры делали с его капельницей и жизненно важными показателями. Он пристально смотрел на Аарона, когда проверяли Нила. — Тебе нужно спрашивать его, — однажды Нил слышал, как Эндрю сказал это своему брату. Он все еще был в полусне, поэтому не потрудился открыть глаза. — Если ты прикасаешься к нему, тебе нужно сначала спросить его. — Вот что сказал Эндрю. И с тех пор Аарон всегда говорил ему, что он собирается делать, где он собирается прикоснуться к нему, прежде чем что-либо делать. Эндрю убеждался в этом, просверливая дыру в голове своего близнеца каждый раз, когда он входил в комнату. У Нила было такое чувство, что ему никогда не удастся понять отношения между этими двумя, даже если к нему вернется память. Эндрю всегда был рядом с ним, и Нилу, вероятно, следовало бы нервничать, но просто знание того, что его глаза были устремлены на него, успокаивало его, устраняло беспокойство, которое зудело в его костях. Эндрю ушел всего на один, может быть, на два часа пополудни, когда его навестил один из Лисов. Нил догадался, что он пошел домой, переодеться и позаботиться о своих вещах. У него должна быть жизнь за пределами этих четырех больничных стен. Нил испытал странное облегчение, когда увидел лицо Ники, появившееся в его комнате. Он быстро понял, что Ники привык заполнять тишину бессмысленной болтовней, и у Нила была драгоценная возможность просто расслабиться и позволить ему высказаться. Ники обычно сводил Нила с ума рассказами об Эрике (его муже), близнецах и их времени в старшей школе, о том, как они превратили его жизнь в сущий ад, об Эрике, их времени в ПГУ и еще раз об Эрике. В таком точном порядке. Повествования, сосредоточенные на Эрике, занимали большую часть времени, но Нил обнаружил, что узнает о своей прошлой жизни то, что, как он каким-то образом понял, он уже знал. Поначалу истории Ники казались знакомыми, но потом у Нила начались яркие воспоминания о его жизни, которые подтвердили слова Ники. Как будто его разум пытался догнать Ники. Эндрю ел на завтрак мороженое с шоколадом. Кевин храпел. Он делил комнату с Кевином и Эндрю, но не с доктором Миньярдом — Аароном. Мэтт тоже храпел. По-видимому, однажды он ударил Аарона по лицу, что сделало их отношения между врачом и пациентом совершенно новым уровнем неловкости (это уже было неловко, потому что Аарон выглядел точно так же, как Эндрю, но он не был Эндрю, и каким-то образом он вел себя так, как будто тот факт, что Нил почти ничего не помнил, был его виной, как будто он в одиночку выбил воспоминания из его собственного разума, потому что он был маленьким дерьмом). Аарон тоже был женат, Нил был на его свадьбе. Кевин мог выпить бутылку водки за один раз. Он жил с Эндрю. Как только слова слетели с губ Ники, он зажал губы руками. Беспокойно оглядываясь по сторонам, как будто боялся, что кто-то — Эндрю, быстро догадался Нил, — подкрадется к нему и зарежет ножом. Это тоже показалось ему знакомым, но, как ни странно, его это не слишком беспокоило. Удивительно, потому что он был уверен, что все еще боится ножей. И все же Эндрю — человек, с которым он почему-то чувствовал себя в большей безопасности, — носил ножи в нарукавных повязках, услужливо подсказанных его разумом. Ники все еще выглядел так, словно только что сказал ему, что его кошку переехали. И снова кошку, а не кошки. У него были кошки. Мысли Нила были в полном разгаре, но он не хотел, чтобы Ники останавливался. Он хотел большего. — Не волнуйся, Ники, я уже понял, что мы с Эндрю живем в одной квартире. У меня все еще есть некоторые фрагменты — некоторые воспоминания, плавающие в голове и возвращающиеся ко мне. Кроме того, это имеет смысл, мы играем за одну команду, и он всегда здесь. Нил пожал плечами. Ники ободряюще улыбнулся ему, и когда Эндрю вернулся, он вышел из комнаты пружинистым шагом. — Эндрю методично удалил из их дома все, что касалось их с Нилом совместной жизни. Ники сказал ему, что Нил знал, что у них общая квартира, а не жизнь. Аарон сказал, что тот факт, что Нил мог что-то вспомнить, был многообещающим, травма не полностью стерла его память. Ему становилось лучше. Ему становилось лучше. Эндрю сжал кулаки и повторил эти слова, как мантру. Ему становилось лучше, ему становилось лучше, ему становилось лучше. Аарон также сказал, что состояние Нила стабильное, опухоль на затылке заметно уменьшилась и его скоро выпишут из больницы. Нил был самостоятельным, он не нуждался в медицинской помощи, и Эндрю мог позаботиться о нем, пока он выздоравливал. С одной стороны, Эндрю хотел, чтобы Нил вернулся домой, дом был в безопасности, и у Эндрю был многолетний опыт прикрывания спины Нила. С другой стороны, он понятия не имел, что делать с этим Нилом. Нил, который не помнил, кто он такой. Эндрю никогда в жизни не чувствовал себя таким бесполезным. Эндрю хотелось презрительно рассмеяться, но он едва мог собраться с силами, чтобы устоять на ногах. Эндрю хотел убить Нила сам, потому что он никогда не должен был чувствовать себя так снова, он не хотел чувствовать себя так снова. Чувствовать конечную остановку. И теперь Эндрю убирал из их квартиры каждую частичку их с Нилом совместной жизни. Наконец он убрал смокинги обратно в шкаф, спрятав их за кучей сшитых на заказ костюмов, которые их менеджер заставлял носить на мероприятиях команды. К счастью, в доме, в котором они жили, было две спальни. Нил настоял на том, чтобы снять квартиру с двумя спальнями. Для Эндрю. Он сказал, что таким образом у него будет кровать, на которой он сможет спать, когда Эндрю не сможет справиться с близостью Нила, когда ему будут сниться кошмары, когда все станет слишком тяжелым и ему понадобится пространство. Правда заключалась в том, что они почти никогда там не спали. Может быть, всего пару раз, когда Эндрю подхватил грипп, и их тренер пригрозил ему, что если его стартовый нападающий тоже подхватит это, потому что он не мог удержаться, чтобы не поцеловать их вратаря, он заставит их обоих бегать марафоны. Нил, идиот, на самом деле казался заинтересован этой идеей. Каждое утро он просыпался ни свет ни заря, чтобы отправиться на пробежку, ему нравилось бегать, угрожать ему марафоном было все равно что сделать ему подарок. Но Эндрю не разделял того же энтузиазма, поэтому он спал в свободной комнате, чтобы не заразить Нила. И это сработало бы, если бы Нил не тратил каждую минуту своего бодрствования на то, чтобы ухаживать за ним. Но это был единственный и неповторимый раз, когда он спал вдали от Нила с тех пор, как они вместе переехали в Денвер. Свободная комната фактически стала комнатой их кошек. Эндрю и Нил делили кровать последние пять лет, и хотя Эндрю ценил, что Нил думал о нем, о его личном пространстве, на самом деле ему не нужна была вторая кровать. Он уже давно в ней не нуждался. Он лучше спал, засунув руки под подушку Нила, а ладони Нила обхватывали его покрытые шрамами предплечья. Это отгоняло кошмары. Но Эндрю никогда бы не заставил Нила разделить с ним постель, когда он даже не мог вспомнить их, когда Эндрю был для него едва ли больше, чем незнакомцем. Он перенес вещи Нила в свободную комнату. Он сохранил только фотографии, которые висели у входа: церемония Олимпиады, свадьба Ники, выпускной Аарона, их команда. Он думал, что они могли бы помочь Нилу чувствовать себя как дома, и, кроме того, никакие из них не выдавали их отношений. Они были безопасны. Ему нужно было спрятать только одну. Любимую Нила. Эндрю с дочерью Кевина Амалией, спящей у него на плече, обняв ее одной рукой за спину, чтобы она не упала. Она была слишком мала, чтобы понять, что никто другой никогда не осмелился бы заснуть на Эндрю Миньярде, но она уверенно прижималась лицом к шее Эндрю. А Нил держал его за руку и смотрел на него, лучезарно улыбаясь. Выражение лица Эндрю казалось таким же скучающим, как и всегда, но оно не было пустым, Эндрю мог видеть легчайшее подергивание его губ и мягкий взгляд его глаз. Он знал, что Нил тоже это видит, вот почему он вставил фотографию в рамку. Эндрю злился на себя за то, что спрятал фотографию в рамке. Это было просто принятие желаемого за действительное, Нил ни за что не узнал бы выражение лица Эндрю. Во всяком случае, не сейчас. Эндрю еще минуту смотрел на фотографию, его сердце делало что-то болезненное и незнакомое в груди. Он не дал себе времени понять, как он себя чувствует, прежде чем нажать на фотографию. Он разбил стекло и раму и поцарапал костяшки пальцев. Это было просто глупо, на самом деле, пробивать фотографию было жалко и разочаровывающе и ничего не делало, чтобы утолить его гнев. Это только заставляло его чувствовать себя еще более беспомощным. Наконец Эндрю положил кольца обратно в ящик, спрятав их между носками и боксерами, прежде чем смог в порыве смыть их в унитаз. Он убрал кольца, потому что больше не мог на них смотреть.