Вкус виски и малины

      Девушка сидела за барной стойкой в мужской футболке с эмблемой какой-то зарубежной рок-группы, мирно попивая крепкий кофе. Она проснулась слишком рано, когда первые утренние лучи попали на лицо, отвыкшая от чувства тепла рядом. Дана давно так хорошо не высыпалась. Без ночных кошмаров, которые каждый день были ее негласными сопровождающими. Без чувства усталости и головной боли, которая обычно отпускала только ближе к обеду, заставляя глотать анальгетики каждые несколько часов.       В голове роилось слишком много вопросов, которые мучали ее и которые, как можно раньше, нужно было обсудить и решить. Но в такое спокойное утро, что было редкостью, она предпочла лишь вдыхать пьянящий запах горького напитка и любоваться ранним снегом.       Крепкие руки змеями обвились вокруг тонкой женской талии, притягивая ближе, а на виске остался след невесомого поцелуя. — Доброе утро, — послышался хриплый после сна голос Арсения возле уха.       Ее накрыло тревожное чувство дежавю. Когда-то, много лет тому назад, он также каждый раз просыпался позже нее на аромат кофе, обнимал ее из-за спины и шептал на ухо утренние милости, а она так громко и заливисто смеялась, что заражала его, втягивая в горько-сладкий поцелуй с кофеином. Это было так давно, что казалось неправдой. Они были счастливы когда-то. Без всех «но» и «а если». Просто были рядом, даря друг другу любовь и опору. — Доброе, — девушка повернула голову к мужчине, который стоял с закрытыми глазами, прижавшись к ее плечу. — Арс... — Замолчи, — перебил ее шатен, не давая закончить предложение. — Я знаю, о чем ты хочешь поговорить, и мы обязательно обсудим все, но давай не сейчас? Вечером, например. А это утро я хочу провести с тобой, как раньше — беззаботно и спокойно. Договорились? — Договорились, — повторила слова Арса рыжеволосая, обнимая того в ответ.       С ним всегда было спокойно, а в его объятьях она чувствовала себя всесильной женщиной, потому что знала, что он всегда ее защитит и подарит вдохновение и силы к новым успехам. С этим мужчиной она была собой и никем другим. Открытой, раскрепощенной, живой и одухотворенной. Он заставлял ее идти дальше, даже когда сам ранил. Он лечил ее, даже когда сам приносил вред. Временами он был хуже смерти, но желанней любого исцеления. Каламбур. — Какие у тебя на сегодня планы?, — спросила девушка, высвобождаясь из теплых рук Арсения, чтобы сделать ему кофе. — Нужно заехать на студию, там Стас приехал и хочет что-то обсудить на счет нового проекта, думаю, что к вечеру как раз освобожусь. Могу тебя забрать. Ты же сегодня в клинику?, — мужчина отпил горячего напитка и довольно прикрыл глаза. — Да, — рыжеволосая замолчала, обдумывая что-то, но потом все же добавила: — Там сегодня сложная операция. Девочке восемь лет, интрамедулярная опухоль спинного мозга со сложной локализацией и неблагоприятные прогнозы. Малышка такая солнечная и жизнерадостная, заряжает всех вокруг своим позитивом и энергией, несмотря на косые взгляды и жалостливые слова. Боюсь так, что руки дрожать начинают. — Не переживай, ты справишься. Рин, ты самый талантливый хирург, которого я когда-либо встречал, поэтому будь в себе всегда уверенна и не сомневайся, — Арс ободряюще взял ее ладони в свои, улыбаясь самой обворожительной и успокаивающей улыбкой из своего графского арсенала.       Романова лишь неловко поцеловала его в щеку в знак благодарности за поддержку и побежала наверх собираться, в попытках не опоздать на работу в такой важный день.

***

      На работе царил хаос в его первозданном виде. Из Москвы приехал хирург, который согласился ассистировать Романовой во время лучевой резекции опухоли. Мужчина встретил ее в кабинете, без лишних разговоров закидывая вопросами на тему лучевой терапии. И пережив этот миниэкзамен она с чистой совестью начала готовиться к операции, все еще избегая встречи с Димой.       Дезинфекция рук, перчатки, стерильная накидка и вот она уже перед операционным столом, на котором в состоянии наркоза лежит маленькая пациентка, жизнь которой сейчас в их руках. Анестезиолог заканчивает приготовления и проводит отчет о жизненных показателях, которые высвечиваются на мониторе. Медсестра, которой была Люба Найденова, проводит обработку зоны хирургического вмешательства и подает Романовой в руки скальпель, чтобы сделать решающий разрез. — Рассекаю кожный покров, — по привычке отчиталась хирург, проводя острым инструментом вдоль хребта.       Операция была очень напряженной и длилась уже несколько часов. Ситуация была еще запущеннее, чем предполагали врачи, потому что огромные метастазы распространились на большое расстояние от опухоли. Мозг Даны кипел от напряжения и поиска вариантов, как убрать все последствия коварной болезни. — Найденова, соберитесь, пожалуйста, — прикрикнула хирург, когда медсестра в очередной раз подала ей не тот зажим. — Простите, Дарианна Марковна, я просто неважно сейчас себя чувствую, — виновато проговорила медсестра, ища нужный инструмент. — Разве вы не знаете, что все «я» должны оставаться за пределами операционной, когда здесь на грани висит жизнь человека? — Я... я просто беременна, как раз токсикоз мучает. — Люба, — возмущению Романовой не было предела. — О таком предупреждают заранее, во избежание казусов. Как можно быть такой безответственной?       Но медсестра уже не слушала свою начальницу, а, закрыв рот рукой, выбежала из помещения. — Блять, — выругалась хирург, не беспокоясь о приличиях и манерах. — Это не больница, а чертов сумасшедший дом.       В операционный блок забежала новая медсестра и, настроив свои мысли на нужный лад, все продолжили свою работу, будто ничего и не произошло. Сейчас самое главное было спасти эту малышку, а тогда уже можно и немного расслабиться.

***

      Небольшую комнату наполнял противный звук аппаратов жизнедеятельности, давя на нервную систему еще сильнее. Они справились. Сейчас этот лучик солнца лежал без сознания на слишком большой для ее исхудавшего тельца кровати. Их разделяло всего лишь стекло реанимационной палаты, но молодая доктор всеми клетками чувствовала, как сейчас девочка борется за свою жизнь. — Дарианна Марковна, — послышался тихий голос сзади девушки.       К ней подошла мама Марии Приймаченко — ее самой младшей пациентки за всю докторскую практику. Эта женщина была убита горем: осунувшиеся плечи, тусклое лицо, которого слишком давно не касалась улыбка, и стеклянные глаза, которые, казалось, выплакали все слезы мира в попытке вымолить чудо для своего ребенка. — Я хочу вам сказать спасибо, — продолжила женщина после легкого приветственного кивка Романовой. — Вы спасли жизнь моей дочери и теперь я перед вами в огромном, неоплатном долгу. Знаете, Машеньке было всего шесть лет, когда нам поставили этот страшный диагноз, и я всегда спрашивала у кого-то, кто там распоряжается сверху, что такого сделала моя дочь, что заслужила такие мучения в таком возрасте? И никто никогда мне не отвечал, — Лидия положила руку на стекло, смотря на свою маленькую дочку. — Вы единственная, кто решился взять на себя ответственность за такую сложную и почти невыполнимую операцию. Единственная, кто не побоялся и спас жизнь Машеньки. Спасибо вам, — женщина неловко обняла рыжеволосую в знак благодарности. — Это моя работа, — отстраняясь сказала девушка. — Я больше ничего в своей жизни не умею, кроме как помогать людям, поэтому это было моей обязанностью хотя бы попытаться спасти Машу. Но я прошу вас, Лидия Ивановна, не забывайте, что дети всегда чувствуют своих родителей даже в бессознательном состоянии. Поэтому постарайтесь успокоиться, чтобы Маша чувствовала вашу поддержку. — Конечно, — женщина еще раз благодарно коснулась руки доктора и Романова уже собиралась уйти, но Лидия остановила ее. — Ой, постойте, дырявая моя голова, совсем забыла сказать. Я вчера решила приготовить любимые Машенькины пряники, чтобы когда она проснулась, то обрадовалась, и заодно сделала вашим деткам, можно я вам сейчас занесу в кабинет? — У меня нет детей. — немного резко ответила девушка, но, увидев озадаченность на лице своей собеседницы, натянуто улыбнулась. — Сейчас моя семья — это работа, поэтому я тоже буду очень рада вашим пряникам.       Женщина еще раз ее поблагодарила и скрылась за дверями реанимационной палаты. Дана быстро забежала в кабинет и начала глубоко дышать, пытаясь предотвратить надвигавшуюся истерику. Все вокруг будто бы сговорились и всячески пытались надавить на больную точку — отсутствие детей. Ей было всего тридцать два года, а весь мир кричал ей о том, что она обязана уже завести детей, словно это собачки, которых можно просто подобрать. Словно это так легко.       Она быстро сняла свою рабочую одежду и бросила в шкаф, не заботясь о том, что к следующей смене она будет похожа на комок тряпья. Этот белый халат будто весил сотню килограмм, весь день пытаясь свалить ее к полу. Дана натянула привычные классические брюки и блузку, захватывая на ходу пальто и нужные вещи. Работы было еще очень много и по всем протоколам она должна была сейчас сидеть в своем кабинете и писать ход операции. Но воздух в клинике слишком сильно давил на нее и она не могла ни секунды больше находиться здесь. Пошла к черту беременная Люба, которая подвела сегодня всю операционную бригаду. Пошли к черту все, кто что-то ждут от нее. Она слишком устала.       Морозный воздух наполнял ее легкие, спасая от недостатка кислорода в крови. Казалось, что всю дорогу от кабинета до курилки на стоянке она не дышала, боясь снова почувствовать этот запах чужого горя, смешанного с едким запахом медикаментов.       Она всегда красиво курила. Будто сошла с картин экстравагантных художников: бледная кожа, переливающиеся рыжие волосы, в которых запутался зимний ветер, тонкие музыкальные пальцы, в которых была зажата сигарета, легким движением сбрасывали пепел, и алые губы, которые слишком красиво выпускали горький дым. Слишком много клише для одного человека. — Не замерзла? — на плечи девушки опустилась тяжесть мужского пальто.       Она лишь ухмыльнулась своим мыслям и помотала головой. Говорить совсем не хотелось и незамысловатые жесты были всем, на что она сейчас была способна. Он стоял перед ней и смотрел своими огромными голубыми глазами, в которых отражался снег, будто бы в самую глубь души, считывая все ее мысли, эмоции и переживания. Ему не нужны были слова, чтобы понимать ее. Арс всего лишь оперся на стену и смотрел, как она курит. В его волосах блестели маленькие снежинки, а на губах играла легкая успокаивающая улыбка. — Снег в океане, — тихо прошептала девушка, выпуская последнее облако дыма, и выбросила окурок в урну. —Что?, — Попов смешно нахмурился, не понимая слов девушки. — В машину говорю пошли, я замерзла уже.       Мужчина не стал задавать лишних вопросов, а просто повел Романову к машине. Они молчали, не проронив ни единого слова за всю дорогу к их дому. Но эта тишина была не давящей, а уютной. Она мягкой пеленой окутывала их обоих, даря спокойствие и чувство правильности происходящего. — А как же ресторан?, — вдруг спросила Дана, уже заходя в квартиру. — Я подумал, что тебе сегодня будет явно не до ресторанов и поэтому взял на себя смелость заказать доставку еды домой и тихо поговорить. — И оказался, как никогда, прав.       Вкусная еда и пьянящее вино немного расслабили обоих, лишая нервозности от предстоящего разговора. Они обсуждали все, что только можно, громко смеясь и глупо споря. Это был один из тех забытых вечеров, которые остались в их далеком прошлом. — Думаю, пришло время поговорить, — мужчина выжидающе посмотрел на Дарианну, отставляя бокал с вином на журнальный столик. — Предлагаю по очереди задавать волнующие нас вопросы. Я, как истинный джентльмен, уступаю даме, поэтому начинай первая. — Хорошо, — рыжеволосая тоже отложила бокал. — Расскажи мне о свое беременной девушке. — Она мне не девушка, — брюнет устало потер переносицу, снимая очки. — Мы переспали лишь однажды, после клуба, когда я был слишком пьян. Потом спустя два месяца, когда ты уже подала на развод, она пришла ко мне и сказала, что ждет от меня ребенка. Я подумал, что ребенок должен расти в полной семье и мы хотели расписаться. — Почему «хотели»? — Не беги впереди паровоза, девочка, ты уже задала свой вопрос, теперь моя очередь. — мужчина замолчал, смотря на на пляшущие огни камина перед ним. Теплый свет красиво оттенял его черты, делая этого и так красивого мужчину еще более притягательным. — Если я попрошу тебя попытаться простить меня, ты согласишься? — Скорее да, чем нет, — девушка задумалась и засмотрелась на огонь в искусственном камине, будто пытаясь найти там ответ на вопрос Попова. — Думаю, что я бы смогла тебя простить, если бы на сто процентов была уверенна в том, что ты больше не сделаешь мне больно, Арсений. — Я понимаю, что для тебя мои слова уже давно ничего не значат, но я обещаю, что сделаю все для того, чтобы не ранить тебя. — мужчина взял ее руку в свою, нежно целуя тыльную сторону. — Я в свою очередь постараюсь поверить, — она сжала мужскую ладонь в ответ. — Так почему же вы передумали жениться, Арсений Сергеевич? — Ну вообще-то я женат, — ухмыльнулся Попов своей жене. — Но если ты о Любе, то я просто понял, что это не будет иметь никакого смысла: будет расти ребенок в семье, где родители не будут любить друг друга, или в семье, где родители не живут вместе, но все так же сильно любят его. Я безусловно буду помогать малышу и выполнять все отцовские обязанности, но я не хочу жить с нелюбимой женщиной.       Это слово больно ударило в сердце, лишенное материнского счастья. «Ребенок». Он скоро станет отцом и это не она подарила ему это счастье, от которого загораются глаза, а улыбка сама собой появляется и сияет на лице. Не она, а какая-то Люба, сделала его счастливым. Но ни единый мускул на ее лице не дрогнул, никогда Дарианна не покажет, как ей больно. — Теперь мой вопрос, — Арс будто прочитал мысли, которые мучали девушку, и притянул ее в объятья, заставляя опереться на него спиной. — Давай начнем все с начала, Рин? — Нет.       Мужчина опешил от ее ответа и она своим телом почувствовала, как напряглась каждая его мышца от изумления. Рыжеволосая, не освобождаясь от отяжелевших рук мужчины, повернулась к нему и провела рукой по щеке с легкой щетиной. В его океанах был уже не снег, а вьюга отчаянья. — Твои глаза — сапфира два, два дорогих сапфира. И счастлив тот, кто обретет два этих синих мира, — процитировала девушка Гейне и улыбнулась тому, как же сильно она была влюблена в его глаза.       Задумчивая складка появилась на его красивом лице, которую так и хотелось разгладить пальчиком. Избавить его от тревожных мыслей. — Я не хочу начинать все сначала, Арс. — поспешила пояснить свой ответ девушка. — У нас за спиной много лет отношений и много лет совместного счастья, которые я не хочу забывать ни при каких обстоятельствах. Я хочу продолжить строить наши отношения на прежнем фундаменте, но теперь без ссор, обид, недомолвок, измен и криков. Я хочу чтобы мы с тобой научились говорить о наших проблемах, чувствах и желаниях. Я попытаюсь понять тебя, Арс, попытаюсь смириться с твоей вспыльчивостью и эмоциональностью. Но и ты постарайся временами вспоминать, о том, что у меня тоже есть чувства, которые ты можешь ранить. — Прости меня, я такой дурак, Рин, — Попов прижался лбом ко лбу девушки, прикрывая глаза. Ему было хорошо. Теперь все на своих местах, ведь люди, которые любят друг друга, должны оставаться рядом. — И только то усталое плечо простит сейчас, да и простит еще, и только те печальные глаза простят все то, чего прощать нельзя, — с долей горечи в голосе ответила Романова. — Ты сегодня читала справочник по литературе, женщина? — красивый смех мужчины наполнил комнату, даря им обоим такое заветное спокойствие. — Я вообще-то пытаюсь здесь тебя поразить, — девушка шутливо ткнула пальцем в ребра Арса, от чего тот еще громче засмеялся. — Ты меня поразила много лет тому назад и продолжаешь удивлять.       Он нежно провел рукой по ее шее, смахивая волосы на спину, и провел кончиком носа по нежной коже, заставляя Дану светиться от счастья. В его объятьях, с его запахом и властными руками на разгоряченной коже ей было хорошо, как никогда. Она была на своем месте. — Я так скучал, Рин. — Я тоже скучала, кот.