Всё равно придём куда-то

      Трёхглазый юнец перед Юлей закован в кандалы, руки надёжно сцеплены за спиной. Подобные ему, безумцы опаснее Малкавиан, могли по своему разумению менять реальность. Таких Юля не раз видела, с ними и бороться сложно, но к каждому замку есть ключик. Даже такие как он перестают представлять опасность, если понять, как именно они транслируют миру свою волю – и лишить из этого способа. Этот, довольно заурядно, использовал руки.       Секту, детище юродивого, после его поимки даже не пришлось вымывать из города. Все последователи эффектно самоубились, выйдя на солнце, стоило лишь пустить слух о смерти их светлоликого лидера. Последствиями этого красочного действа уже занимались крысы и шерифская гвардия.       Вникать в миссионерский бред, плотными потоками выдаваемый пленным магом, наскучило Юле ещё на этапе предложения помочь ей защитить город – и страну – от неизбежного краха, который, несомненно последует, если не завтра, то вот-вот. Он-то себя считал живым воплощением Динамики – одной из сил Метафизической Тройки. Куда же по его разумению делись воплощения Стазиса и Энтропии, от которых всенепременно полагалось избавить этот город и эту страну, да и в целом весь мир, блаженный, однако, не предоставил Юле удовольствия узнать. Идеи, продвигаемые кучкой культистов, напомнили ей знамения начала нулевых. Усиление влияния энтропии. Пробуждение мафусаилов. Красная звезда в небе (пока видимая лишь сквозь завесу). Спасибо, проходили, пережили – а разговоров-то было.       – Мир вокруг тебя фрактализуется, – взвизгивает трёхглазый и безуспешно тянет путы на запястьях. Да, жертвы динамики вполне правомочно могли опасаться таких статичных созданий как сородичи. Ни один безумец не походит на другого, но суть у них одна. – Ты лишаешь его цвета!       И всё-таки явлением своим, своим существованием – сейчас и здесь, напротив неё, он пробудил воспоминания, скрытые под гнётом прошедших эпох, давно уже не горькие, но до сих пор малоприятные. Эфемерное чувство свободы, отсутствия оков стазиса да забытый отзвук родного имени, невнятным чувством двусмысленности шевелящийся в разуме, – всё это отдаёт в воспоминаниях тяжёлым духом крови, смолы и сухой травы. Юля прикрывает глаза и считает до трёх. Прошлому – прошлое.

Кто старое помянет, тому глаз вон

      Для того, чтобы на строительстве новой капеллы не отмывали деньги, отдельных личностей пришлось немного подтолкнуть, а, чтобы деньги не отмывали на строительстве башни Вместе, кое-кого случилось даже нефигурально пнуть под зад. Игорь был только рад.       Потонув в мягком кресле, он уныло переводит взгляд с описания громоздкого ритуала на флягу на полу. Хотя Юля и уверила его, что пожертвовавший витэ Гангрел давно и безоговорочно мёртв, Игорь явно не может решиться. Подозревает ли он о чём-то? По официальной версии, отойдя от плена у дилера, Владимир смылся в Пермь, а следы Юля умела заметать мастерски. Игорю… лучше не знать правды.       Рядом в ворохе пыльных свитков копошится Сергей. Предусмотрительно Юля убрала все значимые записи герметиков в отдельные коробки, которые сейчас надёжно хранились в новой библиотеке. То, что было у парня в руках, являло собой протоколы неудачных экспериментов, и кто знает, может, на него снизойдёт инсайт и позволит возобновить старые работы. В общем, пусть копошится.       – Раз тебя это так волнует, – Игорь чуть не кончиками пальцев держит древнюю ломкую страницу, – зачем воткнул ещё один стеклянный хуй в Лахту?       Насчёт реставрации памятников и зданий они собачатся уже битый час, и оба упёрто стоят на своём. Игорь считал, что смысла в этом мало: закроют фасад, обтянут сеткой, леса построят и будут реставрировать до посинения эти древние развалины лет десять, пока не распилят весь бюджет. Сергей утверждал, что в древних развалинах живут люди, и Игорь в том числе, и раз текущий порядок не справляется, его нужно менять. Сходились только в одном: куда это всё несётся, не нравится обоим.       – Ну почему сразу хуй? – но Серёжу прерывают:       – С каких пор у нас Лахта – исторический центр Питера? – огрызается Птица.       Юля усмехается под нос. Исторический центр. Аутентичность. Когда она прибыла в Петербург, набережные и Адмиралтейство ещё были деревянными. Но даже тогда этот город-крепость, город-порт, вырастающий из топи, с каменными стенами и тянущимися ввысь верфями казался громадой по сравнению с её родной деревушкой. Тогда как раз вовсю полыхали сладкими речами и хитрыми схемами дворцовые перевороты. Петербург только вставал на ноги, отбрасывая костыли из костей крестьян, выгрызал себе право на существование, а с ним параллельно вставал на ноги Двор.       Вместе с прорубленным окном в Россию плотным воздушным потоком ворвалась Камарилья, прочно закрепилась в Питере и расползлась голодными щупальцами по империи. Главные поборники порядка, строго организованные пирамидой, Тремер первыми склонили колени перед новой властью. После них в свет софитов привычно выскочили честолюбцы аристократы и раздутые от ощущения собственной важности гедонисты. Чародеи, по обыкновению своему, укрылись в длинной тени трона, остались настоящим оплотом Камарильи, улыбаясь скалящим зубы Бруха. Когда сброд пришёл к власти в двадцатых двадцатого, Тремер были готовы. В конце концов, никто не умеет так приспосабливаться, как они. Как к революциям сородичей, так и к волнениям человечьего стада.       Про разгребание говна после восстания на сенатской в учебниках пишут неправду. К ночи к сотням трупов под видом полиции слетелись десятки падальщиков, а ей и ещё нескольким послушникам, уже обученных сохранению, наказали заготавливать кровь. У множества мертвецов поживиться было уже нечем: добивали ещё живых.       С самого детства Юля знала: хочешь жрать – иди работай. В ту холодную жуткую ночь, наполненную стонами умирающих и радостным возбуждением охотников до перепуганной добычи, она, уже разменявшая свою первую сотню лет, поняла, что никакого пленительного счастья не будет – ни у России, ни у неё.       В капелле поговаривали, что кто-то дёргал за ниточки над троном империи, пару раз Юля даже слышала, будто за всем стоит Орден разума. Да и пусть себе стоят, – говорил тогдашний регент. Его интересовал лишь сулящий выгоду возрастающий скептицизм, а идеологические разногласия спустя столько лет поистёрлись из памяти. Сама Юля впитывала информацию, по крупицам, по осколкам складывала из неё свою картину мира в ожидании, когда придёт её шанс решать судьбу – остаткам человеколюбия в ней хотелось бы только свою, но к тому времени она понимала чётко: чтобы решать за себя, сначала приходилось вовлечь в паутину десятки и сотни других.       Октябрьское восстание Юля наблюдала уже со скучающим пренебрежением. По мнению некоторых, она же его и начала: Феля попросил её помощи в устранении одного из Экстатиков. Был в юном княже какой-то почти сверхъестественный изъян, предопределивший его падение, но мальчик выскользнул из её хватки прежде, чем Юля смогла изъян отыскать. Помимо Юсупова, полуграмотного монаха на себя тянули в попытках переиграть друг друга ещё три клана сородичей, и балаган этот требовалось кончать. Кому-то, конечно же, пришлось стать козлом отпущения: на следующую же ночь после убийства Распутина Валера Коняев добровольно и во всеуслышание отказался от притязаний на власть. Жаль, что с ним так в итоге вышло.       Россию тем временем мотало из стороны в сторону. Бруха пытались построить новый Карфаген? В очередной раз облажались. Старуха из детских страшилок вознамерилась навести свои порядки? Волки её загрызли. Новое тысячелетие город встретил обезглавленный и обескровленный.       Такой был Петербург глазами Юли. Земля ничейная.

На росстани очерчусь, да в круг шагну

      Наперебой ей заявляли, что баская она девка: темна коса до пояса да тёплые глаза, что глядели чёрными омутами прямо в душу.       – Садиуся, Цвет! – зазывали её девушки с завалинки. – Пой с нами!       «Ох ты день мой, день-денёчек!       Развеселай вечерочек»       Юля присела к ним на брёвнышко. Хоть и не собиралась вступать в хор сама, она с удовольствием слушала, как льётся над деревней лёгкая песнь.       «Проходи-тка, день, скорее, наступай-ка ночь темна́я,       Ночь темна́я, весела́я»       По секрету поведала Настя, будто Николай собирается к Юле свататься, да не придала Юля этому значения. Коли так, был он парнем ладным, суженым выгодным, станет Юля ему хорошей женою, а коль этак, тоже невелика печаль: не чувствовала она себя отгулявшей вволю. В тот же вечер пришёл просить её Николай. Не успели они порадоваться, не успела Юля платок поносить: дикие звери загрызли её суженого со Славкой во время пахоты. Вихрем разнеслась по селу весть испуганными мужиками, как были в поле, так и прибежали, побросав серпы да косы. Наперебой вопили они о жутких когтях, серебристых шкурах и горящих глазах жутких тварей. Скоропостижностью смерти легло подозрение на деревенскую ведунью – Юлину двоюродную бабку.       – Твоих рук дело! – под сильными пальцами матери затрещала льняная ткань бабкиной пельки. – Карга!       Старуха только рассмеялась, глухо и грозно стелился её шипящий смех по избе.       – Обычным людям бесов не увидать.       «За смертью – перерождение. Не ему ты отдадена, – пронеслось ясным знанием в голове у Юли, и она вздрогнула, когда бабка Галина поймала её взгляд и вдруг улыбнулась – хитро и торжествующе. – Этоть твой первый урок».       Испугались жители изуверской смерти, прикопали останки за церковной оградой. Пару раз Юля даже ходила к ним, зажигать свечи у домовины. Пару раз, а потом забылось, замоталось. Славный был парень Николай, да не к нему её сердце лежало, не ему она была отдадена.       К зиме у Насти завелась икотка, и отец ейный каждое утро выводил во двор – обливал водой, всё это – в собачий холод. Юле хотелось вмешаться, ей жалко было Нюшу, но всё никак не могла она решиться – после истории с женитьбой могли и заклеймить, могли объявить служкой бисяков. Она стискивала зубы и молча глядела на то, как тряслась от лютого мороза её подруга.       Но никто не может бояться вечно. Когда Настю прогнали в лес, Юля обратилась к двоюродной бабке. С той поры и началось обучение.       – Хошь зна, кто суженного твоего сгубил? – поинтересовалась однажды Галина. – Сбирайся, потолкуем с Владыками этих земель.       И Юля согласилась сходить с ней в лес, но не в лес отвела её бабка – в высокие горы. «Хребет мира», – своим глухим, совсем непочтенным смехом сказала Галина. Навсегда запомнила Юля огромные каменные своды естественных укреплений, воды, бьющие с отвесной скалы и блики солнца в брызгах влаги, а вокруг этого великолепия – гигантов с белым, как снег, мехом и горящей в крови первобытной яростью. За спиной вожака догорал угасающими каплями силы сам бел-горюч камень.       – Одумалась, ведьма? – громким рыком разнёсся, отдаваясь эхом от стен, голос волколака.       Последний раз коснулась Юлиной руки Галина, отправила восвояси, как и привела.       – Не горюй обо мне, девочка, – наказала она на прощанье. – Помни: за смертью – новое рождение.       Юля очнулась посреди недавно вспаханного поля. Поднялась, отряхнулась, да побрела обратно в Галинину избу. Принадлежала она теперь ей по праву. Вместе с избой принадлежали Юле теперь и черти, и толстая книга заговоров, и трепет деревенских. Чертей она отваживала то хвоинки считать-пересчитывать, то озеро Чудское верёвками мерить, а кого и просто по дому помогать. Ну уж кого спровадить не удавалось – терпела как могла. Толстый фолиант убрала она на голбец, и смастерила свою, аккуратную книжицу из чёрной кожи: ещё во время обучения Юля поняла, что переделанные по её разумению заговоры, настои и чары работали ничуть не хуже, а порою несравнимо лучше, да и давались легче. С жителями сладить так легко не вышло.       Однажды вышла она за порог, и под ногой у неё заскрипели и рассыпались белые кристаллы. Несколько секунд Юля непонимающе вглядывалась в нарушенную целостность круга из соли вокруг избы. Поглядела, да ухватила за ухо болтающегося без дела черта – собирать соль в мешочек, кристаллы считать.       – Бог зна, сколько лет уж девке, а жаниха усё не, – плюнул с досадой под ноги Митяй.       Юля не остановилась рассматривать чужую вязкую слюну, плечами пожала да мимо прошла.       – Такое ремесло, – кротко проронила она, поборов желание перемешать все жидкости в теле немытой черни.       Первая её судьба лежала под землёй в двух метрах от церковной ограды. Теперь у неё другая охота, другая печаль. Прости, Коленька, да бог с тобой, пусть и все считают – недостоин ты его помощи.       – Чернобайка, – донеслось ей вслед.       Юля понимала остальных, наверное, слишком хорошо. Куда проще жить, когда нити твоей жизни вплетаются в Узор и выплетаются из него без последствий. Пусть люди бают, всё одно придут за помощью. Пусть бают, она не оставит ремесло: когда уже вкусила могущества, ты не можешь остановиться.       Ни отца, ни брата, ни мужа, ни господина. Но у любого леса есть хозяин.

А не дадут тебе покорища – утопи их в слезах

      – Надень бахилы, – просит Сергей, – тут всё пылит.       Он аккуратно за руку проводит её по офису.       – Когда ждать официального назначения?       – Работы закончат к концу месяца, потом придётся всё драить и, – он смешно глотает окончание собственной речи, – ты не это имела в виду.       – Ага. Когда тебя объявят новым примогеном?       Сергей съеживается под её взглядом, его глаза округляются от испуга и замешательства.       – Ох. Они ведь правда могут прийти? Прямо сюда? – и совсем тихо: – С просьбой вступить в должность.       Он немного нервно заправляет за ухо прядь волос и отходит к огромному окну, где, внизу, раскинулся весь город.       – Может, так даже лучше. Я смогу… – шепчет он сам себе. – Помнишь, как говорила, что я ещё долго не смогу вести свою игру? – всё так же тихо, но уверенно спрашивает он.       – Каждое слово, – она помнит. Помнит, как схватила за ухо и отчитала, вколачивая знания в пустую голову. Юля умеет признавать ошибки. – Не прошло и столетия, и вот, погляди: твоя империя у твоих ног.       Её собственная башня возвышается чуть поодаль, летит свободной стрелой в небо, внутри её стеклянных стен она, Юля – и принцесса, и дракон. И не нужно никаких рыцарей. Сергей качает головой.       – Я просто хотел сделать что-то хорошее. А это – побочка. Власть как таковая мне неинтересна.       Юля негромко цокает. Таких, дорвавшихся несмотря на нежелание – хоть и редкость в обществе сородичей – она видала достаточно. Они появлялись внезапно, вспыхивали яркой свечой – и сгорали. Для Серёжи Юля такого не хотела. Всё-таки, успела она к мальчику привязаться.       – С таким отношением ты быстро всё потеряешь.       – Пусть так. Власть делает нас одинокими.       Наверное, это так, и даже, скорее всего так. О причинах и следствиях судить поздно: большинство Юлиных друзей уже давно мертвы.       – Друзья – это хорошо, но, в тот же самый миг, едва совершишь что-то с чужой точки зрения непозволительное – будь готов к предательству. Друзья приходят и уходят, и уходят чаще, но ты, – она склоняет голову, легко подтрунивая над ним, – ты никогда не был одинок, – вопреки её намерению, эта невинная шутка заставляет его погрустнеть.       – Ты рада, что мы встретились?       – Несмотря на то, какие вы все бедовые – да, – и Сергей улыбается, неуверенно и робко. Юля продолжает: – Но даже с нами, не имея желания удержать свой статус, Серёж – ты погибнешь. Остальные заметят твою пассивность и съедят с потрохами.       – Съедят, – ничего, кроме скуки в его тоне. – Ну, не всем жить вечно. Люди вот смертны; чем мы хуже?       В одночасье Юля понимает что-то о нём, об этом забавном пареньке, его самую основу. Она уточняет:       – Ты хочешь достичь Голконды.       Мягкий шерстяной костюм собирает на себя всю грязь – Сергей не успел переодеться после встречи в Элизиуме. Видеть его, одетого в классику, когда помнишь его огромные футболки и растянутые на коленках джинсы, непривычно, да и тут он умудряется взбунтоваться, напялив старые кроссовки с буроватыми разводами – одно из последствий кулинарных потуг Игоря – под изумрудные штаны. Ему идёт зелёный, как и всем рыжим, но он редко его носит. Город за его спиной искрится оранжевым и золотым.       – Нет, – говорит Сергей. – Голконда закрыта для таких, как я.

Сослужи службу роду нашему

      Её Сир вошёл к ним в избу просителем.       – Молва о вас ходит занятная, – сообщил он. – Не согласитесь рассказать немного о вашем ремесле?       Холёный, явно городской господин, он представился Якобом Станиславовичем.       Она, малолетняя дура, окинула его первичным взглядом, услышала ровное биение сердца и не стала копать глубже. В токе его крови не отражалось ни любопытства, которое он выказывал, ни спокойной уверенности, которую он источал – спокойный, ровный поток был всего лишь мишурой, чтобы не напугать её сразу и добиться первичного доверия. Ритуал – потом сказали ей.       Якоб путешествовал по городам и весям в поисках не то истинного знания, не то простого спокоения, а нашёл её – младую девку, сельскую ведунью, знатку. Он утверждал, что зачарован её способностями в управлении кровью, и просил объяснить хотя бы основы обрядов. Юля согласилась, несмотря на едкий червячок сомнения в подсознании.       – Без чертов ты их использовать не сможешь, – предупредила Юля Якоба Станиславовича, а он лишь улыбнулся.       – Мне нечистый не нужен.       Спустя неделю Юля умерла.       Кто хочет – сам себе хозяина ищет.

Нет спасенья еретникам

      Светилось в ней что-то ярым цветом, маленькое и тонкое, оно билось в такт току крови и росло с каждым прочитанным заговором.       Когда к её порогу возвратили Владыки тело Галины, попросила Юля мужиков деревенских соорудить моровую избу в лесу. На обряд она осталась в ночи.       – Наша теперь, во веки веков, – насвистывал Юле под руку надоедливый бисяк. – Тебе не жаль её совсем, да?       Монотонный поток сплетённого заговора Юля не стала прерывать, чтобы удостоить беса ответом. Хватит ныть, не дави на жалость, терпи, вытри слёзы, твои нюни никому не сдались, не разводи мокроту. За погибелью – снова жизнь, а жизнь – не сахар. Не предназначены для детей и слабых духом волшебные истории, не всегда у них счастливый конец.       Беды в деревне начались с пропажи рыболовов. С подношениями пришла к Юле зареванная Матрёна, кинулась в ноги, завыла в подол Юлиного платья: запил Егор, спасу не было, да она и послала егось. К лешему.       – Помоги, Цветонька.       Перед вековым пнём сняла Юля опояску и окропила хлеб собственной кровью. Станок оказывается пустой. Прибрал рыболовов к себе лесной хозяин.       Тропинка упрямо кружила её по лесу. Вдалеке ухало что-то и трещало, вокруг тёмные лапы елей норовили всё опуститься на плечи, и конца им всё нет и нет. Уже четвёртый раз прошла она мимо рябинника, белые цветы его мерно покачивались под шелест ветра, почти сливались с голубоватым мокрым туманом. Впереди вязкая чёрная грязь, Юля приподняла подол юбки – так и есть, на деревянных башмаках, толстым слоем размазалась размокшая хлябь, сзади в притоптанной зелени травы тут и там осели на стебельках кусочки земли. Она вздохнула и вывернула платье наизнанку, коснулся кожи влажный воздух, вызывая табун мурашек, и Юля скомандовала ей – нельзя. Холод отступил.       Под утро вернулась она в деревню, усталая, но решительная. Не помогли ни молитвы, ни дары. Забрал Егора лесной хозяин, а с ним забрал и его собутыльников.       Просить избавить их от давящего внимания нечистого Пахом с Васькой пришли вдвоём, как ходили всегда – не разлей вода. Ткал домовой у них по ночам за ткацким станком – да только пряжу путал, повадился горшки скрести – и поразбивал. По рассказу ихнему яснее ясного становилось, что не домовой это никакой, а завели Пахом и Василиса себе в избе кикимору.       – С кем ссорились? – сразу спросила Юля и не прогадала.       Найденную в Пахомовой избе куклу Юля бросает в печь, и оттуда, отплёвываясь и ругаясь, вылезла тонкая бабёнка. Остервенело отряхивала она сухие и длинные, сухие как веточки, конечности, прихлопывала танцующее пламя в спутанных чёрных волосах. На Юлю посмотрела с уважением.       – На пятый день пришла, – радостно протянула скрюченная нечисть. – Спех за стан, – то добра пожеланье. Согнула Юля спину в ритуальном почтении.       – Что застала на уток, то тебе на платок, – и кикимора довольно покивала.       – Просить пришла? За крестьян неразумных?       – На то мы знаткие и есть, чтоб за неразумных просить.       Приятной бабой оказалась кикимора, и договорились с нею полюбовно.       Неведомая болезнь разразилась в Черемести и вместе с коробейниками перекинулась на Юлино село. Валя, долговязая женщина с плоским, как блин, лицом, встречает Юлю мутным блеском мёртвых глаз. Совсем недавно Юля сама варила ей приворотное зелье, а теперь с развороченной грудиной распласталась безвольным мешком мяса, кожи и костей Валя на добром деревянном столе. Юля вскрывала аккуратно, но заметки следовало делать быстро, пока бьётся в сознании нить мысли; Юля хваталась за перо, не успев обтереть пальцы, и к концу операции страницы маленькой чёрной книги уже безнадёжно заляпаны кровью. Неизвестный недуг бился в Валиной крови, после смерти врезался в органы, зацепился в них острыми крючьями, ещё немного и – вот-вот, Юля подцепит и вытащит наружу истину.       – Полно тебе, Цветка! Кончай в ней копаться, – взмолилась зашедшая Нюша. – Ужо вся деревня слухами полнится, будто ты из ней служку стряпаешь.       – Темнота.       – Схоронить её надоть, в святой земле.       Валя заслужила покой. А весь остальной мир заслужил более никогда не страдать от той болезни, что унесла её жизнь. Нужды одной против нужд многих – нет выбора проще, а её смерть даст надежду на новую жизнь, жизнь и смерть всегда идут рука об руку, циклично сменяя друг друга.

Как взял, так и отдай

      Ремесло дома Тремер не было похоже на привычное Юле колдовство, их безыскусные поделки, граничащие с шарлатанством, не выдерживали никакой конкуренции с первобытным размахом естественной магии. Парадокс, парадигма, аватар, – все эти заумные термины герметистов Юля выучила уже после смерти, а учиться пришлось практически с нуля. Хорошая новость – адский котёл с чертями ей больше не светил.       В крови сородичей нашла Юля небывалое доселе биение силы – мощь жизни, обманывающей смерть. «Квинтэссенция», – сказал Якоб. Из неё она когда-то ткала, почти не раздумывая, так же просто, как дышала, стоит задуматься – и только тогда начинаешь замечать движение лёгких и рёбер. Больше она не умела ни того, ни другого.       «Сбросить путы» Валентину всё никак не даётся. Юля отрешённо наблюдает за его попытками. Неудачи не удивляют: мальчик даже десяти лет не изучает тауматургии.       – Ещё полвека, и ты его осилишь, – и он дёргается, ошибается снова и стискивает зубы – почти незаметно, лишь немного натягиваются жевательные мышцы. Юля захлопывает талмуд прямо у него перед носом. – Продолжишь завтра.       Валентин кивает и начинает собирать принадлежности ритуала. Он старается скрыть разочарование, и всё же, оно проявляется, проступает на его лице в истончившейся жёсткой линии губ, в мрачной сосредоточенности, с которой он сгребает в плотный мешок кроличью шкуру и тушу. Он молод. Это пройдёт.       О чём только думает Дубин?       – Валь, – негромко зовёт Юля, и тот замирает на полпути, чуть не роняя массивную каменную чашу.       – Да?       – Не надумывай, – мозгу многого не нужно чтобы выдумать всякую муть.       Не сложно понять магию, вся её суть состоит в одной простой фразе: ты можешь сделать всё, что, и как захочешь. Сложно эту суть принять. Тауматургия работала на строгих законах мироздания. Она была намного проще. И она работала.       «Выбери имя, – посоветовал Якоб по приезду в молодой город рек и каналов, вторую Венецию, о которой Юля, погрузившись в изучение мировой истории, вычитала совсем недавно. – Имена – мощные магические печати».       Отлично, пусть и будет что-то из итальянского наследия. Вот, например, Цезари. Почему бы и нет? Ну а пчёлы, что же пчёлы? Они позволяют цветам выжить. Якоб оказался благосклонен к её маленькой шалости. «В совет Семи метишь, госпожа Юлия Пчёлкина?» – нарочито безобидно предположил он. Хорошие, тонкие шутки оставались его отдушиной и в последние ночи. Якоб волновался напрасно: власть ради власти её никогда не интересовала. Пусть аристократы играют в своей грязной песочнице, Юля же хотела вернуть то пьянящее чувство свободы, что так недолго было ей доступно, что так вероломно и в одночасье, играючи легко у неё отобрали.       Серёжа потихоньку учит её разбираться в новейшей технике. Юля находит это занятным и даже увлекательным – узнавать новое. Прогресс никогда не стоял на месте, чем дольше она жила, тем стремительнее он нёсся вперёд. Виртуальность, компьютеры, всемирная сеть – Юля была рада выяснить, что ещё Орден разума мог предложить стремительно теряющему веру миру, и, может быть, снова прикоснуться к тени недоступного могущества. Она сплетает потоки, пусть намного слабее, чем при жизни, пусть теперь в рамках реальности, но она знает, как работает гобелен, и этого знания ей достаточно, чтобы овладеть новыми трюками Сейнт-Джон, и технические новшества покоряются её пониманию. Надстройки менялись, но базис оставался неизменным, что в мире, что в магии, а уж тем более в её самой диковинной ветви – науке. Она никогда не стояла опосредованно, большая наука, всеобщая наука, она всегда топталась высокими ботинками обитателей высоких кабинетов и салонов: старост, бояр, чинуш, большевиков, старейшин, – как ни назови, едина суть. Будь хорошей девочкой, поработай на благо элит, и, быть может, когда сотрёшь три пары башмаков железных, сломаешь трое посохов чугунных, изглодаешь три каменных хлеба, у тебя останутся время и силы на то, чего ты действительно жаждешь. Наука – это социальный институт. Наука – это политический институт.       Когда-нибудь Юля добьётся своего. Она продавит Узор и снова сможет не переплетать уже созданные нити, но ткать собственные. Вот ради чего следовало накапливать влияние.       Кто может – сам хозяином станет.

Как сказала – так и будет

      Колесо будет плести тонкую пряжу, вращаться от жизни к смерти, к рождению и снова к жизни. И если мир не меняется, то это Юля будет той, кто должна измениться, чтобы достичь желаемого.       Август ван дер Хольт производит впечатление скользкого электрического угря. Юля видит его насквозь, как и всех, подобных ему: эти состоят сплошь из амбиций, лицемерия и честолюбия. Она предлагает ему то же, что и Баатару: ускоренную таможню в северной столице за небольшой процент акций, и они соглашаются, оба – им это выгоднее – а ещё они понимают – в случае неудачи все шишки должны полететь на неё. Это кажется таким простым, всего лишь немного лести и компромата на саму себя, чтобы иметь возможность докопаться до их грязных дел на Востоке и в Сибири, но она держит ухо востро. Она помнит: этот зелёный мальчишка – всё ещё оборотень с международным конгломератом за спиной. Образ радужных брызг, блестящих на солнце, проносится в голове давним напоминанием.       Юле требуется чуть меньше полугода, чтобы добраться до планов распила Сибири на домены и ещё пару месяцев – выйти на соглашение с Норд Стрим 2 АГ. Серёжа кривит губы, когда она передаёт ему бумаги.       – Мы можем что-то сделать? – с мольбой спрашивает он, и голос его подрагивает, когда Юля советует не рыпаться пока, ни ему, ни Волкову. Они уже второй год бьются за запрет строительства газопровода. Безуспешно: этой весной стартовали работы.       Серёжа – молодой идеалист, яро уверенный, что из двух мешков дерьма ни один нельзя хватать. Он не прав и прав одновременно. К концу второго столетия не-жизни начинаешь понимать: нет смысла выбирать разные сорта дерьма – ты и без того в нём уже по уши. Нет плохого и хорошего, нет приемлемого и неприемлемого, нормы морали – это выдуманные человечеством законы, а на деле есть только свои – и чужие.       Прошлое не вернуть, но вращается ткацкое колесо, с каждым оборотом навешивая на новшества привычное, слой за слоем, и когда оно провернётся и снова придёт к старому, то – по-новому. Так будущее опирается на прошедшее, в прошедшем – бесценный опыт, какой уж есть, плохой или хороший, и знания – никогда не бесполезные. И может, не всё вышло, как хотелось, так какая печаль? Как хочется, не происходит никогда.       Юля вошла в Петербург чужачкой. Теперь это её город, и мальчику из Хольт Интернешнл, и его боссам в Пентексе, и самим лордам Малфеаса придётся считаться с ней и её котерией.       Хозяин не всегда рад незваным гостям.