EDO 2092: дзигоку

Тарелка перед ним пахла жутко ароматно, просто поразительное явление для такого поганого на вид блюда, но Огата лишь молча сверлил ее взглядом — ломоть мяса, лапшу и соус, сваленные в одну кучу. Выглядело… нет, пожалуй, вкусно, но он постоянно напоминал себе, что, если рядом был Данзо, то эта еда никак не может быть настоящей. Не отравленной. В ней что-то было не так. Данзо был элементом, который Удзумэ не могла контролировать, значит, его версия про фальшивость этой реальности оправдалась. Оправдалась же? Или он как-то знал Данзо, другую ее версию, и все это было продолжением бесконечного маскарада, в котором обезумевший искин пытался свести его с ума? Теперь никому нельзя было верить, лишь себе… Но и эту нить он постепенно утрачивал, находясь в этом аду день за днем. Он нервно забарабанил пальцами по столу и по-быстрому — в очередной раз — оглядел помещение. Тесная комнатушка: единственное окно, занавешенное так, что не пробивался свет; обклеенные плакатами и постерами кинофильмов стены, и, как главная звезда этого маленького темного места — заваленный самым различным хламом стол, за которым они сидели втроем. Огата, Данзо и ее младший брат. Пацан, совсем мальчишка, совершенно был на нее не похож — смуглый, с короткими темными волосами, он жизнерадостно хлебал суп из синтомяса и о чем-то постоянно болтал, даже не обращая внимания на то, слушают ли его. Неожиданному гостю он постоянно улыбался беззубой улыбкой, и Огата мог лишь слабо вторить. Этого мальчика на самом деле не существовало. Иллюзия. Фантом. Но не его… Фантом Данзо. Словно услышав так и не озвученный вопрос, названная, все это время возившаяся с какой-то механической дрянью со стола, сначала вытерла своему младшему брату рот и затем пояснила: — Мы не родные. Он — с Окинавы. Были приятелями с его настоящим старшим братом, а тот помер на одном из заданий, когда я еще промышляла наемной работой. Жалко стало, забрала козявку. Не бросать же его, да? — она опустила голову и потрепала мальца по голове, за что тот благодарно цапнул ее за палец. — Ай! Ну, маленький гаденыш, кто-то сегодня явно будет мыть посуду, да?! — Не-е-ет! Ни за что! — возмутился мальчишка и вскочил на ноги, попутно опрокинув стул. Он крестом выставил перед собой руки и грозным тоном, словно маленький загнанный в угол зверек, заверещал: — Только через мой труп! — Не выражайся, малолетний говнюк! — Хочу — и выражаюсь! — пискнул он и с видом, будто сейчас отступление стоило ему жизни буквально, бросился наутек с кухни, так и оставив грязную тарелку на столе. По пути он тоном, каким обычно объявляли бойкот, обронил: — И я не козявка! Скрылся за углом. Огата проводил его взглядом, в это время размышляя: могла ли программа считать этот образ с памяти Данзо? Этого мальчика он точно не помнил. Но слишком живой, значит, считанный с чего-то. Машины могли подделать характер и поведение человека настолько хорошо? Но почему тогда Удзумэ не притворилась Цукико, тогда шанс того, что он бы купился на ее игру, стал бы гораздо выше? Потому что он дорожил ею, памятью о ней, а Удзумэ была для него никем. Но, видимо, развивший свое эго искин — это тоже личность, что хотела отхватить лакомый кусочек себе, а не подчиняться чужой воле. Хотела любви себе… Не фальшивому образу. Если, конечно, все это было правдой. Или Огата просто вычитал историю о женщине, сбросившейся с крыши ресторана, в газете, и во время восстановления рассудка невольно спроецировал этот образ на себя… Чем дальше это продолжалось, тем меньше он понимал. Эдо, настоящий, был вокруг. Все, как он и помнил. Может, он просто был очередной жертвой эксперимента корпорации, и сейчас началась настоящая жизнь — а не фальшивка, спроецированная программой. Отряды камикадзе, екаи-людоеды, сорок вторая бригада… Все это походило на бред… «Ты, Огата, самый настоящий псих», — раздалось в его голове голосом Дзирокичи. Да. Точно. И он уже сошел с ума. — Самая настоящая козявка, — проворчала Данзо, продолжая сверлить дверь взглядом. — Такой маленький гаденыш, словами не описать. Убила бы! Сразу видно, понахватался от меня и своего тупого братана, — затем она скосила взгляд обратно, на Огату, продолжавшего сверлить взглядом тарелку с лапшой. — А ты чего не жрешь? Не нравится? Оно не отравлено, честное слово! Ну, я думаю. Когда Огата резко поднял на нее взгляд, Данзо с ухмылкой вскинула руки и более ехидным тоном проговорила: — Шучу, шучу. Не злись так… Мы же друзья. Давно не виделись, встретились… Знаешь ли, в таких случаях люди плачут и бросаются друг другу на шеи, а не смотрят так, словно хотят убить. Хираяма-тян, ты такой жестокий, как обычно! Хоть бы улыбнулся, что ли. — Я… Огата поджал губы и вновь опустил взгляд вниз, в тарелку. — Я не знаю. — Не знаешь чего, Хираяма-тян? — Что реально… Что нет. Мне кажется, — он сжал и разжал кулаки несколько раз, — что я схожу с ума. Теряю себя. И план Удзумэ работает. Но я не хочу становиться кем-то другим. Я хочу оставаться самим собой… Опустил голову ниже, пряча лицо в ладонях. Он точно сходил с ума. Удзумэ знала, что делала, била по самому больному. Он считал себя сильным, с имеющейся целью, но был ли он на самом деле силен? С другой стороны, многие наверняка сдавались раньше, а он все еще держался за то, что помнил… Помнил ли? Было ли оно реальным? Был ли Огата реальным? Существовал ли такой человек? Данзо лишь пожала плечами, разламывая палочки. Одну пару она протянула Огате и взглянула на него, с лукавой полуулыбкой, которая вдруг показалась ему знакомой. Такой, едва хитрой, насмешливой, он всегда представлял себе улыбку Данзо, когда тот... та говорила какую-нибудь чушь. Отчего-то за это глаз зацепился сильнее всего: хоть что-то в этом безумном мире оставалось неизменным. Таким, как раньше. — Скажи, ты ведь тоже помнишь? «Ишиду», все то, что мы пережили? Или я окончательно рехнулся? Задумчиво Данзо подчерпнула палочками лапшу и отправила ее в рот. Затем, молча, она кивнула, и Огата облегчённым нервным тоном бросил: — Значит, я не схожу с ума… — Нет. Тут используется ровно та же технология, которой дурил нас мальчишка у людоедов, сожравших нашего дорогого Накамуру, — шумно сглотнув, Данзо змейкой по-быстрому облизнулась, косясь в потолок с таким видом, будто что-то вспоминала. — Не такая старая рухлядь, как там, конечно, мозги тебе не поплавит, но влияет тоже дурно. Как хорошо было слышать эти слова. Боже. То есть, он все же не чокнулся. И ему правда лишь дурят голову, и он никакой не драгоценный сотрудник «Ишиды», лишь один из ее исполнителей, нанятых в обмен на спасение от смертной казни. Стоило Огате услышать это, как от души отлегло — и он сипло выдохнул, после чего со всхлипом рассмеялся. Боже, боже… Он и в самом деле не сходил с ума, он был абсолютно нормален, и просто мир вокруг него постепенно съезжал с катушек. И все это: то, что его надежды оправдались, что Данзо был тут, рядом, живой по-настоящему, заставили его разразиться истерикой, какая еще никогда не охватывала его. Так — дико — он еще не смеялся. Ну точно. Он просто сошел с ума, стал полным психом. Но его восприятие реальности осталось верным. И насколько далеко он не упал бы в собственное безумие, он все еще оставался собой. Значит, ему нужно было сделать еще одну вещь, всего одну. И потом он может терять рассудок столько раз, сколько заблагорассудится. Потому что свою работу он выполнит. Так, как и хотел. Он вновь уткнулся лицом в ладони и продолжил смеяться, и все это время Данзо молча наблюдала за ним с нечитаемым лицом. Жалела ли она его? Считала спятившим? Или где-то внутри тоже радовалась, зная, что наконец нашла товарища? Но Огата никогда не мог понять, что было у той на уме — потому что она была психопаткой, самой настоящей. А психи никогда не действовали, руководствуясь какой-то логикой в поведении. — То есть, ты видишь все, как оно выглядит на самом деле? — В смысле? — удивилась Данзо. — Ну, как тогда… — Нет, — оборвала она Огату и серьезно на него взглянула. — Твое «на самом деле» выглядит именно так, как и сейчас. Мы же смотрели ту кассету вместе, Хираяма-тян, Хибана рассказывал, как строится местный комплекс. В какой-то степени все, что тут находится — реально, оно мгновенно выстраивается, дополняя твое ощущение. Да, конечно, что-то дополняется газом, сглаживая углы… — она пожала плечами. — Но это лишь мелкие условности. Тот парень, что создал Удзумэ — настоящий гений. Понятно, почему «Ишида» хочет себе этот искин. Бог в коробке. «Ишида» создала его и хочет назад. Данзо потянулась к валявшейся на столе пачке сигарет и щелчком открыла ее. Вместе с Огатой они затянулись, и он поморщился, ощутив на языке тяжелый кислый привкус. Был ли он реальным? Или ему навязали этот вкус системы этого комплекса? Он повертел сигарету в руках и вновь скосил взгляд на Данзо, потом — вниз, на пачку. Hi-light, старая. Скорее всего, припасенная Данзо еще с города. — Я рад, что ты тут, — неожиданно для себя признался он. — Ты, конечно, сущая проблема на голову, но если бы ты мне ничего не сказал, то я бы окончательно рехнулся. Ровно в ту секунду, как ступил на территорию нашего отряда. — Всегда пожалуйста, Хираяма-тян, — ему подмигнули. — Хотя я удивлен, что ты… — он критично оглядел ее и, не найдя ничего лучше, произнес честно: — Что ты женщина. Не пойми превратно! — тут же торопливо добавил Огата, когда Данзо угрожающе сузила глаза. — Просто мы столько работали вместе, и это выяснилось лишь сейчас. Поневоле удивишься. Хотя сейчас это не самое безумное, что происходит. — Просто надо мыслить вне рамок, Хираяма-тян. Ухмылялась Данзо пугающе. — Чем шире твой образ мышления, тем сложнее тебя контролировать. Поэтому корпы и любят тех, кто мало думает: ими в тысячу раз проще вертеть. Ты упертый, это факт. И эта упертость тебе здорово помогает. Но ты все равно смотришь на что-то весьма однобоко, а в игре против всемогущего искина нужно то, что делает тебя отличным от нее и тысячи предсказанных ею шагов. Быть непредсказуемым. Они замолчали, и лишь ход часов на стене разбавлял оглушающую тишину. Мыслить вне рамок… Удзумэ заперла его в клетке лжи и обмана, попытавшись воссоздать утраченного человека. Но зачем она делала это, зачем искала? Ведь она знала, что он никогда не станет тем же, кем был Усузаки, Огата был совершенно другим человеком, и, насколько близко не приблизься он к тому образу, за которым так давно гналась Удзумэ, он все равно будет бесконечно далеко. И она, как искин, должна была понимать это лучше всех. Она врала сама себе. Тоже загоняла в ловушку красивой сказки. Так странно. Зачем икину так делать… Может, Удзумэ просто отчаялась. И тоже попыталась действовать вне рамок нулей и единиц, попытавшись сымитировать человеческую душу. Создала себе уютный мир, в котором для полного счастья не хватало лишь одного — того, кого она не могла создать самостоятельно никоим образом. Своего создателя, бога для себя, машины, любимого, обожаемого. И, решив обмануть и себя, она начала эту игру. Даже искин способен перейти грань разумного… — Ты давно поняла? Что весь мир — фальшивка? — С первой же минуты, — легкомысленно отозвалась Данзо. — И она не пыталась дурить тебе голову? — Пыталась, конечно же. Но я быстро это пресекла. Удзумэ-тян умная девочка, она быстро поняла, что со мною шутки плохи и попыталась убить, но… — она пожала плечами. — Бомба не сработала. У нее нет ключей для активации, только для заглушения сигнала. Все это оказалось бессмысленно. Поэтому мы с ней так ничего и не предприняли. Удзумэ испугалась, что Данзо донесет все руководству, а потому дала возможность пожить в выдуманном мире, где дала все — как Огате, строго наказав играть по правильному сценарию. Но, неожиданно, эта мысль заставила его рассвирепеть, и, резко поднявшись на ноги, отчего стул едва не завалился назад, он рявкнул: — То есть, ты ничего не сделала? Ничего не предприняла?! Огата чувствовал, как с каждой секундой что-то в нем вскипало, но он постарался лишить свой голос всяких эмоций. Данзо затянулась и пожала плечами. — Ну да. — И спокойно живешь тут?! — Ага. — Ты знаешь, что за дезертирство полагается казнь? Данзо стрельнула в него быстрым взглядом. Равнодушие. — Тому парню ты тоже так говорил? Как его… Цубонэ, да? Только он отчего-то еще жив. Он крепко вцепился пальцами в стол и резко наклонился, но не успел и слова пикнуть, как Данзо, неожиданно, продолжила. Она не смотрела на него, просто вперед, и сигарета в ее руках медленно тлела: — Разве это имеет значения? Что тут, что в Эдо — мы все еще чьи-то рабы. Но тут нас хотя бы любят, никто не пытается убить нас каждую секунду. Или ты вновь хочешь вернуться назад, где тебя будут третировать, как мусор, а на каком-нибудь задании обязательно убьют? Может, на смене Хибане придет такой же, и количество боевых вылазок будет увеличиваться день ото дня, пока ты не погибнешь — но так никогда и не станешь гражданином вновь. Преступники… Огата, преступники вроде нас никому не нужны. Их удел — это работа до смерти, бесславной. В этом тяжело было усомниться. И выдуманный мир Удзумэ… в этом плане был милосердней. Но выдуманный? Вдруг у Данзо случилось помутнение рассудка, или она решила подразнить старого коллегу и начала вторить его чуши? Или Удзумэ давно убила Данзо, а сейчас перед ним сидела кукла? Никому нельзя было верить. Все в этом мире… Обман? Фальшивка? Огата чувствовал, как по лицу струится пот. Боже. Как же ему было херово. Данзо тяжело затянулась и струсила пепел в ближайшую кружку, после чего подняла взгляд на Огату. Глаза у нее были заменены на импланты яркого алого цвета, и в полумраке этот цвет напоминал ему о крови — той, что осталась от Накамуры; той, что он видел на руках под луной, когда доктор Тоби закрыл его от пули. Той, которой провоняло поле боя со скавами. Мерзкое зрелище. Данзо, напомнил себе Огата, была преступником. Настоящим. На ее руках было столько крови, что рядом с ней даже Удзумэ выглядела приличной смирной девочкой. Настоящий псих. Но сейчас только она могла сказать что-то дельное, что-то правильное, что-то, что подтвердило бы его догадки или страхи, а потому он вслушался — и вгляделся ей в глаза. Затушив сигарету, она кивнула в сторону двери и низким тихим голосом прошелестела: — В нашем мире Мииту убили после одного провального дела. На нас вышли ребята из якудза и устроили резню. Иногда я думала о том, что было бы, если бы я все бросила и продолжила бы жить с ним нормальной жизнью… Но нельзя исправить прошлое. А тут? — она тяжело вздохнула. — Смотри, меня не держит за шею корпа, младший брат все еще жив, и каждый день мы с ним занимаемся чем-то интересным. Так что… Мне, Хираяма-тян, все равно, где реальность, а где — выдумка. Но я считаю, что надо уметь ценить то, что имеешь. Реальность мы определяем себе сами. Огата ей ничего не ответил. Ему вспоминались слова Цубонэ, стеклянный взгляд Хибаны и его лихорадочная молитва божеству по ту сторону пролива Сикоку. И Синмон — бесстрастный, словно живое олицетворение своей корпорации, жаждущей лишь собственной выгоды. Данзо была права, корпы держали их за глотку, не давали продохнуть. Смерть была лишь вопросом времени. А он знал слишком много для того, кого могли бы так просто отпустить. Он вернется… и его убьют, как того Усузаки. Цукико мертва. Никто больше не вспомнит его имени. Когда рядом на стол опустилась бутылка газировки, он вздрогнул и резко поднял взгляд на Данзо. Та же смотрела на него с легкой ухмылкой. — Не расстраивайся, Хираяма-тян. Это лишь мое мнение. Может, на самом деле мы с тобой отбитые, и весь мир — реален, тогда как наши воспоминания — лишь продукт психической травмы на работе. Если тебя что-то смущает… Ты всегда можешь все исправить. Помнишь? — она постучала пальцем по виску. — Главное — мыслить вне рамок. Поэтому следом Огата отыскал Удзумэ. Она наверняка слышала их разговор — в конце концов, весь мир вокруг был создан ее руками, а если божеству так захочется, то он узнает все. Если продолжать придерживаться теории, что она — бог из машины. Поэтому, когда спустя пару улиц они встретились, он ничуть не удивился, лишь взглянул на нее повнимательней, стараясь заметить что-то неестественное в ее фигуре. Как у боргов: как ни крути, но в их поведении откладывалось что-то от машин, но, сколько он не рассматривай ее, так и не нашел ничего, что выдало бы в ней не человека. Обычная девушка. Ничего выделяющегося. В ответ на эти беззастенчивые взгляды Удзумэ лишь лениво улыбнулась и поманила его за собой. И, стоило Огате моргнуть, пейзаж вокруг сменился: и они вдвоем уже сидели в какой-то кафешке в европейском стиле где-то в центре, у окна. Перед ними стояли две тарелки с вишневым пирогом, но Огата даже не смотрел на них, наблюдая за проносящимися за окнами автомобилями. — Весь этот мир — фальшивка. Просто панорама, выстроенная из картона. Губы неожиданно высохли. Удзумэ не смотрела на него, лишь в окно. Сложила руки у лица, и сейчас, такая, недвижимая, она напоминала куклу. — Все зависит лишь от точки зрения. Их взгляды пересеклись, и Огата чуть сузил глаза. — Никогда бы не подумал, что мы встретимся. — Почему же? — Ты нереальна. — Ты тоже нереальный… нереальный зануда, — улыбка коснулась ее губ, и Удзумэ исподлобья уставилась Огате прямо в глаза, впрочем, беззлобно. Это была угроза, но не опасная, заигрывающая. — Ты продолжаешь бормотать эту мантру, раз за разом, держишься за нее, как за спасительный круг. Тебе это помогает? Мне казалось, мы уже прошли эту стадию. Не хочешь начать что-то новенькое? Не говорила, как тот, кто верит в реальность окружающего мира. Значит… искренний диалог. — Это ничего не изменит. Он вновь отвел взгляд в сторону. На светофоре зажегся красный, и автомобили замерли, на низком старте, готовые рвануть в любой момент. — Отчего же? — Я все еще заперт в твоей клетке, ты все еще пытаешься трахнуть мне мозги. Ты все еще искин с эго, а я — солдат «Ишиды». Как не развлекайся с окружением, наша природа останется той же. Как и я никогда не стану твоим Усузаки. — Хиро-кун как всегда зануден. И в таком настроении ты собрался говорить с девушкой в кафе? — она тихо фыркнула и развела руки в стороны. — Посмотрите на него. — Ненавижу, когда кто-то пытается меня контролировать. — И при этом ты смело выполняешь указы тех людей, что заставляют тебя работать на себя без какой-либо благодарности в ответ? — когда он вновь посмотрел на нее, Удзумэ наблюдала за ним со снисходительной улыбкой, подперев голову руками. — Нет никакой разницы в том, как ты живешь. Ты всегда исполняешь приказ, потому что привык так делать. Сколько угодно ты можешь говорить о том, что ты сам свой хозяин, но ты пришел ко мне потому, что тебе сказали. И не играет роли, исполнишь ли ты этот приказ или нет: сам факт того, что ты не сбежал после того, как тебя освободили от поводка, говорит о том, что ты послушная цепная собачка. Ее палец прошелся по вишневому пирогу и легонько подцепил джем с кусочком ягодки, после чего Удзумэ поднесла его ко рту. Ее язык медленно прошелся по коже, слизывая варенье, словно она издевалась, и затем она начала щепетильно вытирать пальцы. — Ты веришь в свою цель, но она ведет в тупик. Мир снаружи ничем не лучше мира тут, но там тебя никто не ждет, ты никому не нужен. Корпорация продолжит использовать тебя, весь мир так и будет видеть в тебе преступника, хотя ты никого не убивал. Но тут? Ты нужен мне, Хиро-кун. Я долго искала… и наконец нашла. Человека, который может стать Усузаки. Его имя она произнесла с придыханием, волнительно, точно так же, как Хибана называл уже ее. Действительно, словно говорила о боге, которого так сильно любила. Ее пальцы потянулись к его руке и легли сверху. Теплые, приятные. Словно она, перед ним — живая, настоящая, а не синтетическая кукла. Поначалу Огате хотелось отдернуть руку, но он устоял, и лишь сильнее сжал губы в одну ровную линию, когда мягким голосом Удзумэ продолжила: — Разве ты хочешь вернуться туда, где тебя не ждут? Говорила, как Данзо. — Это всего лишь самообман. — Ну, это действительно так. Но… — Удзумэ качнула головой. — Каждый сам для себя решает, что реально, а что нет. И, когда ты выбрал для себя то, что реально, то уже намного проще отличить реальность от фальши. Ее пальцы обхватили его ладонь крепче, и Удзумэ заглянула ему в глаза. И только сейчас Огата различил тонкие следы линий, идущих в ее глазах. Импланты. Все это — фальшивка. Все это… Реальность и фальш… — Не хочешь сходить на аттракционы, Хиро-кун? Огата взглянул на улицу еще раз, на то, как проносились за окном автомобили. На живущий шумный город, на мир внутри мира, где можно было создать что угодно. На реальность, которую многие бы обменяли на жизнь вне симуляций. Затем, он обернулся. И криво улыбнулся. — Всегда хотел прокатиться на американских горках.