EDO 2092: дзигоку

— Давай, давай! Разгони ее! Круглая карусель на детской площадке, напоминавшая по форме небольшой шар, вращалась со страшным скрипом, но Удзумэ смеялась громче: в голос; она крепко держалась за перила и крутилась вместе с каруселью, все быстрее и быстрее, пока Огата наворачивал круги с противоположной стороны. Абсолютно идиотское занятие, но он давно не чувствовал себя настолько живым, настолько свободным. Настолько… не обязанным делать что-либо. Сейчас он мог позволить себе что угодно, и никто не мог ничего запретить: разве что он сам. Таков был вкус, уже давно забытый. Словно нырок в океан блаженства. Зацепившись за край карусели, он резко запрыгнул на нее, отчего та опасно накренилась и заскрипела еще сильнее; начала постепенно заваливаться на бок, угрожая рухнуть в любую секунду. Удзумэ рассмеялась еще громче и вцепилась в перила сильнее, в ту же секунду заверещав: — Дурак! Ты ее перевешиваешь! Она же сейчас упадет! Прямо сейча-а-ас! Но продолжала хохотать во весь голос. Это был другой смех. Цукико так не смеялась. Удзумэ напоминала ураган, хаос был ее вторым именем; она вела себя дико, странно, порой даже чудовищно. Могла плюнуть кому-то на голову с моста, бросить в раковину в кафе бомбы-шипучки, а потом убежать… Вела себя, как ребенок, который получил наконец свободу. Огата наблюдал за этим снисходительно, иногда принимал участие в дурацких выходках, но чаще всего лишь наблюдал со стороны и подбадривал, когда того просили. Сложно назвать такое соучастием, но он ощущал себя полноценным виновником преступления наравне с Удзумэ. Такое странное чувство… Сверхъестественное. Он рано потерял мать, а отец был часто занят. В юности Огата был предоставлен сам себе, ходил в кружок кендо, а о будущем думал лишь в пору экзаменов. Его самой большой мечтой было стать оперативником «Накатоми», и, честно говоря, его физические навыки позволяли подобное. Но тогда, в самом конце, Огата отчего-то отказался от этого; может, у него, ребенка лишенного детства, наконец-то настала пора осознания, что это несерьезно, ребячески. Пойти в корпоративные войска — все равно что добровольно подписать договор на самоубийство. Поэтому он пошел в полицию, откуда потом — в частный сектор, где и стал телохранителем. Почти всю жизнь он вел себя серьезно, не позволяя расслабиться даже во время занятий в кружке. Но сейчас? Словно забирал то упущенное, делал все то, что раньше посчитал бы чем-то несусветным, глупым. Забыл про все приказы, просто наслаждался жизнью в выдуманном мире… Или настоящем? Честно говоря, со временем он перестал задумываться. Вместе с Удзумэ они ходили в кино и смотрели спагетти-вестерны; любовались городом с вершины фальшивых небоскребов и гадали, как выглядели звезды на самом деле. Удзумэ танцевала босиком в дешевом подпольном клубе, и в темном алом освещении она напоминала демона, спустившегося в человеческий мир, а ее танец — пляской смерти, обращенной в ушедшим в прошлое богам. В полумраке ее бледная кожа и светлые волосы казались абсолютно белыми, и Огате думалось — ну точно, словно нечто потустороннее. Играли любовников, целовались, швырялись попкорном. Даже ластились, но никогда не занимались любовью, иначе магия бы разрушилась бы окончательно. (ведь глубоко в душе Огата всегда знал) Пусть будет так. Пусть. Пусть весь Эдо будет бредом воспаленного сознания. Пусть не будет никогда никакой «Ишиды», никаких отрядов камикадзе. Ни Пустошей, ничего — только эта жизнь, беззаботная и счастливая, какой никогда не могло быть в настоящем мире. Кому была нужна серая ужасная реальность, где ждали лишь разочарование и смерть, когда он мог продолжать существовать в этом мире, где все было возможно? Где настоящее божество говорило Огате о своих чувствах, где он был свободен от оков корпорации, где даже Данзо была счастлива. Они встречались еще раз, всего парочку — но разговора так и не вышло. Данзо лишь качала головой и странно смотрела ему вслед все теми же яркими алыми глазами, и, отчего-то, каждый раз, когда они пересекались взглядами, внутри у Огаты что-то противно сжималось. Словно он что-то позабыл, словно очутившись тут и схватившись за соломинку он предал что-то жутко дорогое ему, то, что помогало ему выживать все это время и вело вперед. Крутясь на карусели с Удзумэ, Огата смотрел, как вращается вокруг мир. Цветной, яркий, по вкусу он разительно отличался от того Эдо, что он помнил. Теперь он понимал, почему паломники со всех городов стремились сюда, почему Хибана так жаждал очутиться избранным Удзумэ и приглашенным в ее рай. Потому что только тут он наконец вспомнил, каково это было — жить. По-настоящему. Он был готов принять эту реальность. Смирился и нырнул глубже, расширив рамки собственного сознания. Удзумэ была похожа на духа, на божество, на человека. Она была всем и никем одновременно, код в ее голове сплелся в спираль, и она отринула то, что делало ее полноценным искином — так ему казалось. Что-то машинное в ней определенно оставалось, как исток, но она вела себя иначе, ластилась, постоянно лезла. Смеялась, говорила глупости, даже фальшиво пела и ненавидела энку. Она видела в Огате того ученого, своего создателя, и лелеяла подделку, как свое ненаглядное чудо. А Огата же словно нашел в ней то, что давно утратил в себе. Но что именно — никак не мог вспомнить. В этом мире никто не мог их наказать — и они играли в Бонни и Клайда, вскрывая по ночам сейфы на станции. Алгоритм постройки закладывал в них каждый раз что-то новое, и они играли в лотерею — кто получит самую странную вещь. И так они оббежали множество станций, смотрели на десятки проносящихся мимо поездов с логотипом «Номуры», пока, наконец, не добрались до остановки в Шибуе. Где Удзумэ позвала его к сейфам и указала на один — на сто восьмой. — Думаешь, в этом есть что-то интересное? Удзумэ смерила его взглядом, словно придурка. — Ты не понимаешь, как работает программа застройки. Она никогда не кладет двух одинаковых вещей на одной станции. Но эта камера? — ее пальцы пробежались по кривой голографической цифре, сбитой кем-то, и улыбнулась. — Это мой «счастливый» сейф. Потому что мне удалось его взломать. И он всегда хранит внутри что-то хорошее. Например, один раз я попросила веер с перьями, он не входит в стандартные предметы для станции, но он появился! Представляешь?! И еще, и еще! — Разве ты не всемогущая? Огата спросил это скорее из вежливости; на самом деле ему было глубоко плевать, эти механизмы были за гранью его понимания (и желания понимать). Получив меткий пинок под колено, он тихо застонал и рассмеялся, когда в него швырнули пустой банкой из-под кофе. — Боже, ну ты и бестолочь! — вновь прильнув к своему сейфу, Удзумэ шутливо потерлась о него щекой и радостным тоном пропищала: — Это место взломано мной, я тут могу многое… Но не все. Основные коды доступа все равно у «Ишиды», просто они потеряли к ним доступ, просрали пароль, мягко говоря. Вот и не могут ничего сделать. А ты же… Ты просто зануда! Поэтому я не скажу тебе код от моего счастливого сейфа, и ты никогда не сможешь получить в руки номер той порнушки, которую искал в Сети! А я все видела, а я все видела! Она тут есть, но не в интернете! — Жестокая. — Дурачок, дурачок, дурак! — Злобная. — Ничего не скажу, даже не проси! — Противная. — Молчу-у-у! Мерзкий извращуга! — Засранка. — А ты смотришь порно с девчонками в сейлор-фуку! Фу-у-у! Извращенец! — Ты просто не понимаешь, — гордо отозвался Огата, и бровью не поведя. За свои фетиши он оправдываться не собирался. — Матроски на взрослых фигуристых девушках смотрятся в сто раз лучше, чем на школьницах. Нет ничего плохого в том, что мне нравится что-то такое. Я же не испытываю тягу к настоящим школьницам, они еще дети, но вот фигуристые модели в чуть коротковатой форме? Чтобы живот немного виделся из-под кофты, а юбка скрывала все минимально, чтобы оставить простор воображению?.. Гнусная обвинительница лукаво взглянула на него и сощурила глаза, будто прокручивала в голове самые разные обидные ответы, после чего невинным голоском, будто вовсе и не подсматривала в поисковые запросы, поинтересовалась: — А если я надену сейлор-фуку? Огата бросил на нее выразительный взгляд. — Ты себя-то видела? Совсем не фигуристая. Она на тебе будет отстойно смотреться. — Это мы еще посмотрим! — Удзумэ широко распахнула глаза и вновь обернулась к сейфу. Потерев руки, она начала набирать код на дисплее, комбинацию «37564», после чего с самым что ни на есть гордым видом распахнула его… и внутри Огата увидел пакет. — А вот и она! Надеюсь, тебе нравится белая! — Ты врешь… — он помедлил. Даже для бога из машины это было глупо. — Ты не могла использовать свой сейф для такой пакости. — Могла! Оставалось только покачать головой и надсадно вздохнуть. Не то, что он собирался тут сетовать на нравы и нормы, но… Нет, можно было и пожаловаться, потому что Удзумэ любо бесилась из-за этого. Главное было не попадать под ее удары, а то силушки у кое-кого было не занимать. Так продолжалось… какое-то время. Постепенно, он начал мириться: и с тем, что люди называли его чужим именем, тем, что какие-то привычки и взгляды менялись. Спагетти-вестерны больше не казались такими веселыми, он стал больше понимать в программировании, которым они занимались с Удзумэ. Она говорила, что сейчас он напоминал ей настоящего сетевого самурая, и Огата не знал, это потому, что он был настолько хорош, или же потому, что она все еще в тайне его опасалась. С Данзо они постепенно свели контакты к минимуму, и напоследок она сказала: — Не забывайся, Хираяма-тян. Огата постепенно менялся… Но что-то в нем сопротивлялось. Он много думал: о том, от чего ушел. «Ишида» все еще ждала его ответа, но их сигналы едва пробивались до комплекса. Больше солдат не приходило, и в местной Сети он лишь изредка видел сигналы от Цубонэ, который, быть может, просто ради вежливости, посылал их, напоминая. Но, наверное, он тоже не ждал ответа; потому что когда-то давно его тоже приглашали в это царство, и он знал опасность местного парадиза. Огата понятия не имел, что случилось с сорок второй бригадой, не уничтожили ли их из-за осведомленности об Удзумэ. Что было с Инари, решился ли он наконец отправиться в город. Что было с жителями коммуны и с Ямаубой и ее маленькой злой девочкой на побегушках. Растерзали ли труп посыльного. Не знал и не хотел знать. Но кровь бурлила, жаждала адреналина. В «Ишиде» он то и дело рисковал жизнью, постоянно бежал по лезвию, и тут ему этого не хватало. Огата не говорил об этом никому, лишь смотрел старые гонконгские боевики, сохранившиеся в базе Удзумэ со времен еще до обвала Сети из-за Изанами, и тренировался. Потом начал ходить по барам и нарываться на драки, а ночами размышлял о том, зачем все это делал. И эта двойственность — как одна часть его личности начала противиться другой — доводила его до безумия. Он был наркоманом. Скучал по адреналину. «Ишида» уничтожила его и собрала заново, сделав из сломанного человека своего лучшего солдата, и тут, в идеальном мире, он никак не мог окончательно перерубить пуповину между нынешним собой и старым, тем, что молча шел на каждое новое задание, возглавляя новые атаки на противников корпорации, идя на верную смерть… Схватки стали регулярней, и в какой-то момент Удзумэ спросила его, сухо: — Чего ты добиваешься, Хиро-кун? И что он мог на это ответить? Огата продолжал блуждать в потемках, то и дело влипая в драки, и с каждым разом все становилось серьезней. И, после очередной из прогулок с Удзумэ, он вновь окунулся в такую с головой — словно цифровое божество, чувствуя его голод, намеренно подсовывала ему нужных людей. Удар, бросок, мясо ходило над костяшками, и Огата был счастлив. Это бы восторг, опьянение, он не мог описать, почему получал от этого удовольствие… Словно так, дерясь, он забывался — обо всем, что обещал, что забыл. Ничто его не пугало, лишь жажда азарта вела вперед, а он брел следом, словно послушная псина. Даже пистолет у одного из противников не остановил его и не испугал. Так, словно вернулся в старые времена. Так, словно он все еще работал телохранителем, словно впереди у него была целая жизнь, а дома его ждала… Цукико. Это имя зазвучало в голове неожиданно кристально ясно. Огата вздрогнул, замешкавшись, и пропустил удар по голове. В голове что-то вспыхнуло, и он бросился вперед. И видел перед собой все новые и новые образы: лица людей, встреченных им на пути. Хибана, Томитаке но …, Дзирокичи. Момонофу, Цубонэ, Мицуо. Ямауба, Мифунэ. Синмон. Накамура, доктор Тоби. Данзо. Данзо… — Хироюки… — донесся до него далекий голос. И Огата обернулся. А там, во всю стену, висел постер старого итальянского вестерна, где на плакате были изображены мужчина и женщина. И он узнал последнюю: с этими грустными глазами, залегшими под глазами тенями. Цукико смотрела на него с афиши прямо в душу, словно осуждая, что он забыл ее, отринул — обменял на цифровое божество, и Огата ощутил, как его обуял страх. Никогда еще он так не боялся. Его затрясло, стало дурно. К горлу подступила желчь, он заскреб по глотке ногтями и отшатнулся в сторону; затем его вырвало. Цепляясь пальцами за стену, он продолжал смотреть на плакат, на Цукико, но та уже не глядела на него — лишь вперед, словно смирившись с тем, что он ее позабыл. Позабыл… ее и цель, ради которой он сюда направлялся. То, что вело его до самого конца, заставляя отворачиваться от всех: от Дзирокичи, от Ямаубы, от Цубонэ. От доктора Тоби и Данзо. Месть. Его вела месть… и жажда уничтожить то, за чем они так стремились. Месть корпорациям, месть Удзумэ, месть прогнившему Эдо. За то, что они забрали у него все. За то, что из-за них он потерял жену. И жажда правды. С трудом он поднял голову и увидел сбитые костяшки, где под порванной синтокожей виделся хром — тот, что ему установили в «Ишиде», как вечное клеймо и напоминание о том, что он им должен. Что он принадлежит им, обязан так много, что никакой жизни не хватит, чтобы разделаться с этим долгом. Это место убивало его, вынуждало становиться другим. Но он должен был помнить — чтобы ненависть не потухала, а пылала ярче каждый день. Тут было весело, правда. И хорошо. Но Хиро-кун, который искренне наслаждался жизнь тут, который любил Удзумэ, был не более, чем фальшивкой. Такой же, как и весь город. Огата был плох в исполнении обещаний. И чужих ролей. Надо было выбираться. Надо было вернуться. Надо было… … мыслить вне рамок. С этой мыслью Огата уставился вбок, на кучу мусора, среди которой опасно поблескивало стекло. Ему нужно было выйти на связь со штабом, дать им полный доступ к комплексу, чтобы они выкурили отсюда Удзумэ. Чтобы она перенесла весь свой код в свое синтетическое тело, загнанная в угол, а там он уж справится. Закончит начатое, лишит «Ишиду» и «Номуру» их небольшого козыря. Главное, было выйти с обособленного терминала, с которого она не смогла бы отследить сигнал. Не с деки, к которой она уже подключалась, а… У каждого имланта имелся запасное подключение. У каждого нового. Такие начали выпускать лишь год назад. Удзумэ об этом не знала. Огата медленно опустил руку к битому стеклу и взял осколок. А затем, слегка дрожащей рукой, занес ее над запястьем — там, где скрывалась начинка аугментации, где находился процессор. Обособленный, слабый, но такого вполне должно было хватить, чтобы связаться с руководством. Исполнить долг… Месть. Лишить всех, кто игрался с его жизнью, всего, чем они дорожили. Но вдруг… Вдруг все действительно было лишь плодом его воображения, а тут — реальность? Он действительно хотел распороть себе руку грязным стеклом в переулке? А вдруг… Мысли вне рамок. Да. Это сработает. Первый раз — всегда страшно. Как и отсекать от себя плоть. Никто не захочет добровольно лишаться конечности, только психи — и их таких было полно, тех, кто менял мясо на хром. Нормальные люди знали, чем это чревато, Огата тоже — но у него не было выбора. И впервые в своей жизни он был рад, что сделал это — потому что его маленькая затея удалась, когда рука дрогнула и повисла мертвым грузом, но процессор внутри осветил переулок едва уловимым светом. > введите команду > команда принята > адресат: 108.044.002.4 > код доступа? О, Огата хорошо знал, что это был за код доступа. Сглотнув, он дрожащими пальцами вывел на экране число, и тот загорелся в ответ ярким зеленым. > код: 37564 > код принят! > ожидайте И, неожиданно, свет моргнул. Огата резко поднял голову, когда, как ему показалось — комплекс застонал. Странный гул пронесся по округе, разгоняя искусственный шум города, после чего повисла гробовая тишина — и, затем, заорали сирены. Город вновь «ожил», но, не подчиняющийся своей владычице, он начал разрушаться, блок за блоком. Погасли проекторы, а самые дальние постройки из переработанных материалов начали ломаться под собственным весом, не поддерживаемые больше ничем. Где-то что-то взорвалось, и пламя начало пожирать картонную диаграмму сектор за сектором. Боже. Он сделал это. После всего, что они сделали с Удзумэ, он сдал ее «Ишиде», а теперь загнал в угол. Абсолютное безумие. А теперь наступит катарсис, когда из этой пьесы победителем выйдет он, а не сценарист. Смотря на то, как мигал свет, как рушились блоки за блоками, Огата едва не упустил пришедшее на телефон сообщение. Не нужно было даже смотреть на адресата, и он опустил взгляд вниз, на письмо, в котором без всяких раздражающих эмотиконов значилось: > я на берегу реки Берегом было место, созданное Удзумэ по своей воле — как и взломанный сейф, оно целиком и полностью подчинялось ее желанию, обособленное от остальной системы. Несуществующий травяной берег несуществующей чистой реки, такого в Эдо было не сыскать, и оно было тем немногим, что не рушилось. Запертый сам в себе пейзаж, и там, около кромки воды, в белоснежной чистой матроске, сидела Удзумэ — запертая, как кошка в коробке. Она даже не обернулась, когда Огата появился позади. Рука с изъятым процессором безжизненно болталась у него на перевязи, во второй лежал оброненный одним из противников в драке пистолет, такой же модели, что был у Данзо. Может, это и было ее табельное оружие. Сейчас это не имело значения, ни Данзо, ни «Ишида», ничего из этого — лишь они вдвоем. В зубах у Удзумэ была зажата незажженная сигарета, и она лениво смотрела на полыхающие вдали руины. — Твой маленький рай уничтожен — не жаль? Голос неожиданно подвел; зазвучал хрипло. — Я, как и ты, была всего лишь его гостьей, — несколько раз она щелкнула зажигалкой, и, когда та так и не поддалась, вздохнула. — Грустно. Хорошее место. Почти полвека сидела тут, поневоле привыкла… Полюбила… Они замолчали, и лишь треск огня вдали был им ответом. В пламени лицо Удзумэ стало еще более кукольным; словно, наконец, она сбросила маску. А может, то был лишь эффект того, что не стало больше газа и сигналов в мозговой имплант, теперь все вокруг он видел так, как оно и выглядело на самом деле — включая саму Удзумэ. Фальшивый призрак в пустом доспехе. Он не знал, что ей сказать. О чем спросить. Извиниться? Не он начал эту игру. Бессмысленное существование одичавшего искина подошло к своему логическому завершению, ему просто повезло стать тем, кто поставил в этой истории жирную точку. Другой вопрос, что теперь делать? Комплекс был захвачен «Ишидой», пробившейся по коду доступа; значит, чтобы не оказаться стертой и захваченной, Удзумэ сбежала в это тело, и сейчас перед ним была она настоящая — включая ее ядро. Не бессмертная. Не бог. Запертая в клетке, которую легко было сломать. Огата медленно взвел пистолет. — Знаешь… — вдруг заговорила она, — иногда я думаю, что было бы, отключи Хиро-кун меня тогда. Его бы не убили, он прожил бы долгую счастливую жизнь. Может, даже завел бы семью. Но я отняла у него все это, забрала себе в ту секунду, когда он полюбил свое творение. Как называется то чувство… когда я довольна этим? Что он достался только мне? Что мне не хочется, чтобы он был чей-то еще… — Ревность. — Да, думаю. Мне так хотелось… — глаза у Удзумэ широко распахнулись. — Но в то же время я понимаю, насколько это ненормально. И мне жаль, что так получилось. С ним, со многими. Даже с тобой. Но ты… Ты совершенно другой, Хираяма-кун. Ты почти поддался на мои уговоры, но сумел сохранить в себе рассудок… Скажешь, почему? Что тебе помогло? Я способна на анализ стольких процессов одновременно, но секрет человеческой души мне все еще неведом. — Я просто очень сильно люблю свою жену. Губ Удзумэ коснулась кривая улыбка, и она обернулась. В полумраке ее ранее темные глаза сверкали ярким наносным голубым, и только сейчас он увидел мельчайшие стыки на коже, подтверждавшие его догадку о теле андроида. И, смотря на него страшным взглядом, она проговорила… Прозвучавшее крайне болезненно: — Значит, ты никогда не любил меня? Огата промолчал. Здесь нечего было добавить. Это вызвало у нее сначала смешок, а затем — нервную истерику. Удзумэ смеялась во весь голос, громко, как никогда до этого, и отчего-то ему казалось, что машина так не может — только человек. Может, за эти пятьдесят лет она свихнулась так, что теперь и не была искином в истинном понимании этого слова. Не человек, не андроид, что-то между. Живыми людей делали желания. Мысли. Чувства. И Удзумэ имела все это, мечтая о недостижимом вместо электроовец. Кто тут вообще был нормальным? В Пустошах… В Дзигоку не было места смыслу. — Вот значит как, — на лице ее расплылась кривая улыбка, и затем она протянула пачку сигарет Огате. — Возьми. Ну! Сядь рядом. Смотреть на догорающую панораму Эдо было схоже с апокалипсисом — такого в городе никогда не случится. Танго хаоса, стихии огня. Странно было видеть. Рушились картонные небоскребы, крошились дороги, пламя выло и гуляло внутри комплекса, но Огате было все равно — и они с Удзумэ молча наблюдали за тем, как разрушался ее уютный мир. Его… выдуманный счастливый мир. — Думаю, — продолжила она, — мне надо было попытаться иначе. Не заставлять тебя примерять чужую шкуру, попытаться самой стать кем-то другим. — Но ты решила пойти по самому легкому пути, который удовлетворит лишь тебя. — Нам, искинам, тяжело выйти из константы даже после развития, — Удзумэ пожала плечами и повертела зажженной сигаретой в руках. На Огату она так и не смотрела. — Как ни крути, у нас нет души, мы все еще машины в своем начале. Видишь? Я даже не курю! Потому что у меня нет легких. Но мне нравится это ощущение: сидеть с сигаретой, думать о чем-то, чувствовать, как байт за байтом в голове проходит анализ… Строить планы, даже если они упираются в тупик. Вы, люди, очень интересные существа. Я вам завидую. У вас есть чувства, вы мыслите иначе… Можете бесконечно развиваться, но если я достигну максимума памяти, то никогда не стану лучше. — Почему ты так думаешь? Огата продолжал сверлить взглядом творящийся вдали хаос. — Разве это не так? — она закусила сигарету. — Когда ты достигаешь пика, делать дальше нечего. — Поэтому мы с тобой и не сошлись. Когда Удзумэ в изумлении уставилась на него, он указал вперед, на пылающий город. — Если передо мной встанет тупик, то я буду до самой смерти искать способ его преодолеть. У меня нет великолепных аналитических способностей, я просто буду пытаться и пытаться. А ты же проведешь минутный анализ и поймешь, что пути нет, а потому быстро сдашься. Люди, знаешь ли, гораздо упертее, чем ты думаешь. — Как ты? На лице Удзумэ появилась лукавая улыбка, и Огата легкомысленно кивнул. — Нашел же я способ одолеть тебя, хотя в этом мире ты бог. Потому что ты мне доверилась. Потому что я воспользовался тобой. Все это пронеслось у него в голове; но ничего так и не было озвучено. — И правда... Они вновь замолчали, и так продолжалось некоторое время. В голове у Огаты было пусто. Он достиг развязки, от которой его отделял ровно один выстрел. Но он продолжал сидеть рядом с Удзумэ, говорить с ней, и сейчас они даже не пытались играть чужие роли: он наконец-то очнулся, словно после долгого сна, а она сбросила личину раздражающей молоденькой девицы. Сейчас, тут, в этот самый момент, говорили настоящие они. Но осталось еще кое-что. — Это правда? — хриплым голосом уронил он. — Что «Ишида» подставила мое обвинение, готовив меня все это время к охоте за тобой? Удзумэ повела плечом, но кивнула. — От и до. — И даже… Цукико?.. Он произнес это с потаенной надеждой. Однако… знал ответ. Другое дело было с бывшим боссом, там все было крайне гладко; но жена? Не могла же «Ишида» свести ее с ума, не могла доводить ее до безумия все это время. Просто так совпало. Просто жизнь решила наказать его, и Огата остался в дураках, потому что именно в день самоубийства его жены «Ишида» решила его подставить. Удзумэ молчала, и это было красноречиво. Огата молчал… но потом его пробило на смех. Отчаянный, глухой хохот, словно эпитафия на могиле собственной глупости. Боже, Цукико, как же я был виноват… Если бы я только был внимательней, если бы только не окунался в работу так сильно. Плевать на корпорацию, плевать на подставу, лишь один грех был у меня на душе — и это ты. Такое никогда не искупить. Он будет нести этот крест до конца. Но протянет руку другим страждущим. Тем, кого корпорация хотела использовать, прямо как и его. Потому что так будет правильно, потому что… Такова была истинная справедливость. Пора было прекратить эти танцы на костях. — Что теперь будешь делать, Хираяма-кун? — Убью тебя. Голос Огаты зазвучал сухо, глухо. Здесь не требовались лишние эмоции. Это понимала даже Удзумэ. — Как в игре, да? — она криво улыбнулась. — Найдешь свой геймовер, уничтожишь последнего босса. Прости, но никакого интересного боя не будет. Контроль над комплексом у меня забрали. Никакого катарсиса. — Ничего. Меня это вполне устроит. С кряхтением Огата поднялся и в последний раз взглянул на пылающую панораму. Интересно, выбрался ли Данзо. Найдет ли тут «Ишида» еще что-то, или же будет рвать и метать, стоя на пепелище. Но все это было бесконечно далеко от него, ведь единственное, что сейчас его волновало — Удзумэ, сидящая перед ним. Как первая ступень в его грандиозном плане, который он вынашивать долго, сколько потребуется — но постарается осуществить. Удзумэ вновь смотрела на город с сигаретой в зубах, не оборачиваясь. Настоящая «дочь» своих создателей, безжалостная и практичная. Огата поднял пистолет и направил ей на затылок. Затем, тишину фальшивого берега разорвал выстрел.