At The Cliff's Edge

Семейная жизнь далась на удивление легко той, кто долгое время жила одна на уединенном участке земли. Возможно, еще более удивительной была небрежность, с которой Оксана ответила ей взаимностью. Не сразу, конечно. Поначалу их договоренность заключала в себе всю неловкость утра после секса на одну ночь и все гостеприимство неожиданного визита сборщика налогов. Первые несколько дней прошли с Оксаной, которая следовала за Евой по территории, молча наблюдая за ее работой по дому, слушая, как она дает инструкции по обрезке копыт, очистке карнизов и замене черепицы. Ее расчетливые глаза, казалось, пытались охватить все сразу, как будто она никогда не видела, чтобы кто-то жил в условиях, в которые поставила себя Ева. Конечно, это было вполне возможно. Ева считала, что ее ситуация совершенно уникальна. Разговоры были неловкими, вопросы задавались взад и вперед, а расплывчатые ответы едва давались. Но это шло с обеих сторон, так что Ева не могла жаловаться, чтобы не стать лицемеркой. Оксана время от времени спрашивала, что Еву привело сюда, и главным образом почему. Она, казалось, изо всех сил пыталась понять, почему Ева хотела жить в глуши одна. Ева рассказала ей голую версию истории: распавшийся брак, потерянная работа, конец семьи, и все это привело ее к выбору уехать к черту из Лондона и всех этих прошлых травм. Ни разу Оксана не требовала от нее больше подробностей, чем она рассказывала. Уважение к этим границам удивило Еву, и она изо всех сил старалась ответить тем же. Но ей было просто чертовски любопытно. В середине их первой недели вместе Ева снова попыталась вытянуть из Оксаны больше информации. Они были в каноэ, среди стеллажей с устрицами. Спокойные воды плескались у борта их лодки, утреннее солнце приятно сияло над головой. Чайки кричали над ними, и когда Оксана не смотрела на них с отвращением, она наблюдала за Евой своим пронзительным взглядом. Это все еще заставляло Еву чувствовать себя немного неловко, но то ли из-за самой девушки, то ли потому, что прошло так много времени с тех пор, как Еву изучал другой человек. Она не была уверена. Она рылась в инструментах и припасах, которые хранила под скамейками каноэ, в поисках того, что ей нужно, чтобы починить сломанную вешалку для устриц. Это был намеренный шаг, который означал, что ей не нужно было встречаться взглядом с Оксаной, когда она спросила: «Так что ты делала в Роттердаме?» Разговаривать с девушкой было все равно что пытаться приблизиться к зайцу в лесу, не спугнув его. За те несколько дней, что они провели вместе, Ева узнала, что на некоторые темы она будет смотреть пустым взглядом, другие заслужат уклончивое ворчание и пожатие плечами, но случайный вопрос заставит Оксану быть ближе всего к сердитому состоянию, которое она только видела. Действительно, был один вопрос, когда Ева спросила о её семье. Она больше не задавала подобных вопросов. Оксана и глазом не моргнула на вопрос о Роттердаме. Не то чтобы Ева могла об этом сказать, наклонившись и бесполезно возясь под скамейкой. «Я была там по работе» При этих словах Ева села и посмотрела на другую женщину, изо всех сил стараясь не казаться чрезмерно нетерпеливой. «О? Чем ты занимаешься на работе?” Тень улыбки украсила губы Оксаны, прежде чем она ответила. «Если бы я сказала тебе, ты бы мне не поверила». «Испытай меня». Оксана, казалось, на мгновение передумала. «Если бы я сказала тебе, тебе бы это не понравилось». Ева не нашлась, что ответить на это, ее рот слегка приоткрылся, а разум лихорадочно перебирал варианты. «Господи, неужели я укрываю какого-то босса русской мафии или...о... Агента КГБ...», - пробормотала она себе под нос. Однако, произнеся это вслух, она слегка усмехнулась, и момент прошел. «Как скажешь, Оксана». А потом она перегнулась через борт каноэ с маской для подводного плавания и болторезами в руках. Ей нужно было заменить точку швартовки на стойке, а в остальном она все еще функционировала. Сзади ей показалось, что она услышала, как ее спутница что-то сказала, но она уже двигалась, чтобы окунуть голову в волны. Попытки Евы поговорить с Оксаной оказались бесплодными, но что-то действительно вызвало у девушки реакцию, которая не была просто пустым взглядом или дерзкой ухмылкой. Это было последнее, чего ожидала Ева, но как только это произошло, словно щелкнул выключатель, и внезапно Оксана перестала быть дерзкой незнакомкой, а стала настоящей соседкой по комнате. Позже Ева решила, что это потому, что девушка нашла что-то, с чем можно было бы сблизиться. В конце концов, она, конечно, не делала секрета из своей апатии к Еве. Это что-то, что заинтересовало Оксану, была козочка Молли. В первый день, когда Ева повела ее посмотреть на козу, другая женщина не проявила особого интереса к животному. Ева продемонстрировала, как подстригать копыта Молли, и Оксана презрительно фыркнула. И все же в ту первую неделю Ева ловила Оксану, пробиравшуюся к загону Молли не менее восьми раз, когда та думала, что Ева занята чем-то другим. В тот последний, восьмой раз она решила следовать за ней на расстоянии, сгорая от любопытства. Ей было негде спрятаться, когда она последовала за молодой женщиной на задний двор, но загон находился на другой стороне огорода, и поэтому Ева изо всех сил старалась нырнуть между приподнятыми плантаторами, надеясь, что виноградные лозы ее помидорных растений могут скрыть то, что она задумала. Оксана стояла немного поодаль от нее, спиной к ней. Она прокралась к загону, небольшому огороженному участку, который был полностью в распоряжении Молли. Вынув засов из замка, она открыла калитку и присела на корточки в грязи, воркуя при этом с козой. Ева почувствовала, как у нее отвисла челюсть. Молли, пошатываясь, подошла к ней, Оксана подняла руку к ее неряшливому подбородку, почесала козу и тихо прошептала ей что-то по-русски. Ева действительно не могла поверить своим глазам. Неверие превратилось в мелкое раздражение, и она начала ворчать себе под нос. «Она не скажет мне больше шести слов за раз, но зато поговорит с этой чертовой козой?!» Ее голос немного повысился, и она встала, будто собиралась встретиться лицом к лицу с другой женщиной. А затем, присев на корточки, глядя поверх верхушек зеленых овощных стеблей, Ева остановилась. Оксана улыбалась Молли. Ева могла видеть только то, как Молли кружила вокруг другой женщины, заставляя Оксану немного повернуться в грязи, чтобы продолжать с обожанием почесывать подбородок. Ева почувствовала, как в груди расцветает нежность. Незнакомое ощущение, похожее на пролитый горячий чай на ее рубашку спереди. Только это было менее грязно и совсем не неприятно, подумала она. Пока она не вспомнила, что сгорбилась в грязи и уставилась на кого-то, кто все еще был ей незнаком. Она тяжело вздохнула и провела рукой по своим густым волосам. После того, как она так долго была отрезана от человеческих связей, она подумала, что ей не следует слишком удивляться тому, что знакомство с девушкой принесло давно забытые чувства. Например, чувство нежности к кому-то только потому, что они были добры к ее козе. Ева покачала головой и нырнула обратно в дом, оставив Оксану со своей новообретенной подругой. Уже настроившись на следующую задачу, которую нужно было выполнить и довольная тем, что снова похоронила эти чувства человеческой связи. Не успела Ева опомниться, как прошло две недели, и к тому времени они уже пришли к некоторой рутине. Это было сродни тому, что иметь соседа по комнате, подумала она. Соседка по комнате, о которой она почти ничего не знала. После первых нескольких дней, когда она показала Оксане как ухаживать за домом, Ева могла уже оставлять ее без присмотра во многих делах: ухаживать за овощами, приносить воду, ремонтировать разные предметы, Оксана преуспевала во всем. Ева задавалась вопросом, было ли что-то, в чем девушка не была хороша. И не в первый раз задавалась вопросом, какой была ее жизнь до кораблекрушения. В какой сфере деятельности она работала, чтобы быть такой разносторонне одаренной. Ева, конечно, отказывалась думать о ней как о человеке с множеством талантов. Оксана все еще была ребенком, и она не доставила бы ей удовольствия знать, что Ева считает, что ее удобно иметь рядом. Это было неожиданностью, это чувство удовольствия от того, что у нее есть компания. Подглядывая за Оксаной с огорода, Ева постепенно избавлялась от своей неприязни к этой женщине. Конечно, она все еще была невероятно раздражающей, с отношением ребенка, независимо от ее возраста, но нищие не могли выбирать, и Оксана была единственным человеком вокруг на многие мили. Еве пришлось неохотно признаться себе, что ей нравится эта компания. Помогло и то, что Оксана, казалось, тоже постепенно потеплела к ней. Может быть, не "потеплела" по обычным человеческим стандартам, но, учитывая, что она была невостребованной потерпевшей кораблекрушение, а Ева - изолированной отшельницей, их динамика начала на удивление хорошо налаживаться. Они нечасто болтали, но с каких это пор разговор стал таким важным, в любом случае? Это было чудо, что Ева не потеряла голос после многих лет, проведенных в одиночестве. Вместо этого они делили мгновения в дружеской тишине, рожденной взаимным уважением к жизни, прожитой в изоляции. По крайней мере, Ева так предполагала. Оксана никогда не говорила ни о ком, кто был ей дорог, говорила, что у нее дома нет семьи, которая бы ее искала, и Ева знала, что лучше не спрашивать снова. Казалось, им обоим было комфортно в одиночестве, и поэтому они наслаждались своим одиночеством вместе. Это началось во время еды. Это был единственный раз, когда они гарантированно были вместе без работы. После первых нескольких дней, когда стало ясно, что Ева не получит ответов от Оксаны, а Оксана к тому времени задала Еве все интересующие ее вопросы, ужин прошел в незнакомой тишине. Ева могла бы попросить Оксану передать соль. Оксана могла бы похвалить Еву за ее стряпню. Затем, когда с едой было покончено, посуду вымыли, вытерли и убрали, так оно и пошло. Следующий сюрприз произошел, когда в начале их второй недели вместе Оксана начала накрывать на стол для еды. Она узнала, где все хранилось, и когда она видела, как Ева возится на кухне, вероятно, обвиняя какой-нибудь прибор в том, что он намеренно пытается испортить ее готовку, Оксана молча вытаскивала тарелки, вилки и ножи со своих мест и ставила их на маленький деревянный обеденный стол. Единственным подтверждением перемены была приподнятая бровь, которую Ева бросила на нее в ту первую ночь. А потом это стало новой нормой. Это было далеко от той домашней жизни, которую она знала с Нико, и все же Ева чувствовала, что это подходит ей больше. Как это могло проявиться в виде двадцатилетней русской, которой не хватало элементарных манер (только потому, что она накрывала на стол, это не делало ее вежливой, решила Ева), было выше ее понимания. Ева постоянно удивлялась Оксане и тому, как именно она вывела их семейную жизнь на новый уровень в те первые недели. Однажды утром она приготовила кофе для Евы. Это был намного лучший кофе, чем когда-либо готовила Ева, несмотря на то, что он был сделан из того же материала, который она всегда использовала. Ева сказала ей об этом, и после этого Оксана начала готовить кофе каждое утро. К третьей неделе Оксана уже сидела с ней по утрам на крыльце. Иногда у нее на коленях лежала открытая книга, позаимствованная с одной из многочисленных книжных полок. В другие утра она просто сидела там и смотрела на скалы. Ева даже не трудилась пытаться расшифровать, о чем думала другая женщина. Ее импровизированная соседка по комнате была загадкой, окутанной тайной. Ева обнаружила, что приспосабливается к этой тайне с беспрецедентной легкостью. Она решила, что это было результатом изоляции, как и большинство других ее реакций на присутствие Оксаны. Просто прошло слишком много времени с тех пор, как она жила с кем-то, чтобы она помнила шаги к танцу, который был нормальным сожительством, поэтому они спотыкались обо всё по-своему. Только когда Елена заглянула в гости, в середине третьей недели после приезда Оксаны, Ева была вынуждена признать, насколько странной была их ситуация на самом деле.