Мне не всё равно

Встреча с отцом оставила после себя неприятный осадок, который не проходил даже рядом с Вандой. Наташа улыбалась, шутила, делала вид, что все в порядке, но внутри поселилась холодная тяжесть — предчувствие, что это только начало. Вечером, когда Ванда уснула у нее на плече, Наташа долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок и прокручивая в голове возможные сценарии. Отец не из тех, кто угрожает впустую. Если он сказал, что вернет ее, значит, будет пытаться. Осторожно, чтобы не разбудить Ванду, она выбралась из постели, оделась и вышла на кухню. Там, при свете одинокого ночника, просидела до рассвета, попивая остывший чай и пытаясь придумать план. Когда небо за окном начало светлеть, Наташа приняла решение. Нужно поговорить с Клинтом. Он единственный, кто знает ее достаточно хорошо, чтобы дать дельный совет, и при этом не станет паниковать раньше времени. Она вернулась в спальню, поцеловала спящую Ванду в висок и оставила записку на тумбочке: «Уехала к Клинту по делам. Скоро вернусь. Люблю». --- Квартира Бартона встретила ее привычным беспорядком и запахом свежесваренного кофе. Клинт, уже одетый и бодрый, сидел за столом с ноутбуком и что-то изучал. — О, Нат, — он поднял голову и сразу нахмурился. — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. — Так и есть, — она плюхнулась на стул напротив, принимая из его рук чашку. — Спасибо. — Рассказывай. Наташа ценила в нем эту черту — никаких лишних вопросов, сразу к делу. Она кратко обрисовала ситуацию: появление отца в колледже, его угрозы, реакцию Ванды. — Он сказал, что найдет способ меня вернуть, — закончила она. — Я знаю его. Он не остановится. Клинт слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда она замолчала, он присвистнул. — Твой отец — тот еще кусок дерьма, я помню. Но ты уже не та маленькая девочка, которой он мог командовать. — Я знаю. Но он богат, у него связи. Он может добраться до Ванды. — Ванда не одна, — напомнил Клинт. — У нее есть брат, друзья. И ты. — Этого может быть недостаточно. — Нат, — Клинт подался вперед, глядя ей в глаза. — Я знаю тебя много лет. Ты никогда не была жертвой. Не начинай сейчас. — Я не жертва. Я просто… боюсь. За нее. — Это нормально. Но если ты начнешь паниковать и совершать глупости, толку не будет. Нужен план. — Какой план против человека, у которого в кармане половина городских судей? — Для начала — собрать информацию. Что он задумал, с кем встречается, куда ходит. А там будем думать. Наташа кивнула, чувствуя, как тяжесть немного отпускает. Рядом с Клинтом все казалось решаемым. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? Ты моя лучшая подруга. Мы вместе через многое прошли. И это пройдем. Она допила кофе и посмотрела на часы. — Мне пора. Я обещала Тони подвезти его до мастерской, его машина опять сломалась. — Этот гений и не может починить собственную тачку? — усмехнулся Клинт. — Он говорит, что ему нужны запчасти, которых нет в свободном доступе. А на метро он ездить отказывается. — Типичный Старк. Наташа поднялась, накинула куртку. — Держи меня в курсе, — сказал Клинт на прощание. — И будь осторожна. Если что — звони сразу. — Обязательно. --- Мотоцикл урчал под ней, рассекая утренний воздух. Наташа любила это чувство свободы, когда ветер бьет в лицо, а город проносится мимо цветными пятнами. Это отвлекало от тяжелых мыслей. Она выехала на набережную, собираясь срезать путь до мастерской Тони, когда телефон завибрировал в кармане куртки. Неизвестный номер. Наташа сбросила, но звонок повторился снова. И снова. На третьем разу она поняла, что так просто не отстанут, и свернула в ближайший переулок, чтобы остановиться и ответить. — Слушаю. — Наташа Романофф? — мужской голос, низкий, незнакомый. — Кто это? — У вас есть минутка поговорить о вашем отце? Наташа напряглась, оглядываясь по сторонам. Переулок был пуст, только мусорные баки и обшарпанные стены. — Что вам нужно? — Лично мне — ничего. Но у вашего отца к вам разговор. Он предлагает встретиться и обсудить все мирно. Без скандалов, без давления. — Передай ему, что я уже все сказала. — Он думает, вы погорячились. И хочет дать вам шанс одуматься, пока не поздно. — Пока не поздно для чего? В трубке повисла пауза, а потом раздался смешок. — Вы упрямая, как и он. Это похвально. Но иногда упрямство приводит к проблемам. Звонок оборвался. Наташа убрала телефон и уже собиралась завести мотоцикл, когда краем глаза заметила движение. Из-за мусорных баков вышли двое — крупные, в черных куртках, с явно недобрыми намерениями. Она медленно слезла с мотоцикла, снимая шлем. — Чего надо? — Начальник просил передать привет, — осклабился тот, что был повыше. — И напомнить, что ты должна слушаться папочку. — Передайте ему, что папочка может катиться к черту. — Грубая. Мы это исправим. Они двинулись на нее синхронно, явно имея опыт в таких разборках. Наташа оценила дистанцию, вес противников, возможные пути отхода. Бежать было некуда — переулок заканчивался тупиком, а мотоцикл блокировал выход. — Последний шанс, — сказал второй, поигрывая кастетом. — Сама пойдешь с нами, или по-плохому? — Я никуда с вами не пойду. — Зря. Первый бросился первым, рассчитывая на внезапность. Наташа ушла в сторону, пропуская его удар мимо, и тут же врезала локтем в спину, заставляя споткнуться. Но второй уже был рядом, и его кулак с кастетом врезался ей в плечо, пронзая болью. Она зашипела, но не остановилась. Уход, блок, ответный удар ногой в колено — противник взвыл и согнулся. Первый развернулся и снова пошел в атаку, на этот осторожнее. Драка была жесткой. Наташа дралась грязно, как учили на улицах, где победа любой ценой — единственный способ выжить. Она использовала все: локти, колени, зубы, даже шлем, который успела схватить. Но противники были крупнее и сильнее, и каждый их удар оставлял на ней отметины. В какой-то момент Наташа пропустила удар в челюсть и отлетела к стене, едва удержавшись на ногах. Перед глазами поплыло, во рту появился привкус крови. Она сплюнула красное и снова встала в стойку. — Сдавайся, — прохрипел тот, что с кастетом. — Тебе будет проще. — Пошел ты. Она рванула вперед, вкладывая в этот рывок всю злость, всю боль, все годы унижений, которые ей пришлось пережить из-за отца. Удар — в челюсть, еще один — в солнечное сплетение, подсечка, и противник с грохотом валится на асфальт. Второй пытается ударить со спины, но Наташа уворачивается, хватает его за руку и с силой бьет головой об стену. Тот сползает, оставляя на кирпичах кровавый след. Она стояла посреди переулка, тяжело дыша, чувствуя, как кровь заливает глаз из рассеченной брови, как саднит разбитые костяшки, как пульсирует боль в ребрах. Оба противника не подавали признаков жизни — живы, но надолго вырублены. Наташа оперлась о мотоцикл, пытаясь отдышаться. Телефон снова зазвонил — на этот раз Тони. — Нат, ты где? Я тут уже полчаса жду! — его голос звучал раздраженно. — Тони, — выдохнула она. — Я в переулке у набережной. Мне нужна помощь. — Что случилось? Ты в порядке? — Просто приезжай. И захвати аптечку. --- Тони примчался через пятнадцать минут на такси, выскочил и замер, увидев картину: два бессознательных тела, разбитый мотоцикл и Наташа, сидящая на ступеньках с окровавленным лицом. — Господи Иисусе, — выдохнул он. — Нат, что произошло? — Люди отца, — она попыталась встать, но покачнулась, и Тони подхватил ее. — Легкая разминка. — Легкая?! У тебя пол-лица в крови! — Я в порядке. Помоги добраться до мотоцикла. — Ты никуда не поедешь в таком состоянии, — отрезал Тони. — Я вызову скорую. — Не надо скорой, — Наташа схватила его за руку. — Просто отвези меня к Ванде. Тони посмотрел на нее, на разбитые кулаки, на кровь, заливающую куртку, и понял, что спорить бесполезно. — Ладно. Но сначала я позвоню ей. Пусть готовится. Он набрал номер Ванды и, когда та ответила, без предисловий сказал: — Ванда, это Тони. Наташа попала в переделку. Мы едем к тебе. Она жива, но ей нужна помощь. Встречай. В трубке повисла тишина, а потом раздался испуганный голос: — Что значит «попала в переделку»? Она ранена? — Да. Я все объясню на месте. Просто будь готова. --- Ванда металась по квартире, не находя себе места. Пьетро, вернувшийся за минуту до звонка, пытался ее успокоить, но безуспешно. — Они едут, сестренка. С ней все будет хорошо. — Ты не видел ее лицо, когда она уходила! — Ванда кусала губы, сжимая руки в кулаки. — Она не спала всю ночь, переживала из-за отца, а теперь еще и это! — Ванда, дыши. Сейчас она приедет, и ты ей поможешь. Паника не поможет. Когда в дверь позвонили, Ванда подскочила так, что чуть не опрокинула стул. Она распахнула дверь и замерла. Наташа стояла на пороге, поддерживаемая Тони. Ее лицо было в крови, бровь рассечена, губа разбита, куртка порвана, а руки… Ванда перевела взгляд на ее руки и ахнула — костяшки были содраны в мясо, пальцы распухли и почернели от синяков. — Наташа... — Прости, — выдохнула та. — Я немного испачкалась. Ванда бросилась к ней, обхватывая руками, но тут же отстранилась, боясь причинить боль. — Заходи, заходи скорее. Пьетро, помоги! Вдвоем они завели Наташу в квартиру и усадили на диван. Тони коротко пересказал, что знал: Наташа ехала к нему, но по пути ее задержали какие-то люди, она ввязалась в драку и вырубила обоих. — Люди отца, — тихо сказала Наташа. — Он прислал их, чтобы запугать. Ванда почувствовала, как внутри закипает ярость, но взяла себя в руки. Сейчас главное — Наташа. — Тони, спасибо, — сказала она. — Дальше я сама. — Ты уверена? Может, вызвать врача? — Я справлюсь. Тони кивнул, бросил на Наташу обеспокоенный взгляд и ушел, пообещав быть на связи. Пьетро тоже деликатно испарился в свою комнату, оставив их одних. Ванда присела на корточки перед диваном, глядя на Наташу снизу вверх. — Покажи руки. Наташа послушно протянула их, и Ванда с трудом сдержала слезы. Костяшки были разбиты в кровь, кожа висела лохмотьями, под ногтями запеклась черная корка. — Больно? — спросила она, хотя ответ был очевиден. — Терпимо. — Врешь. Ванда поднялась и ушла в ванную, вернувшись с аптечкой, тазиком теплой воды, чистыми полотенцами и бинтами. Она поставила все это на журнальный столик и села рядом с Наташей. — Сними куртку. — Ванда, я сама… — Наташа, не спорь со мной. Пожалуйста. В голосе было столько боли и страха, что Наташа подчинилась. Ванда осторожно стянула с нее куртку, потом футболку, осматривая синяки, расползающиеся по ребрам и плечам. На боку темнело огромное пятно — след от удара ногой. — Боже, Нат, — прошептала Ванда. — Как ты вообще стоишь? — Адреналин, — та попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Сейчас начнет отпускать. — Тогда нужно успеть, пока не началось. Ванда смочила полотенце в теплой воде и начала осторожно очищать лицо Наташи от крови. Та сидела неподвижно, закрыв глаза, лишь иногда вздрагивая, когда ватка касалась особо болезненных мест. — Бровь придется заклеить специальным пластырем, — бормотала Ванда, рассматривая рану. — Швы не нужны, но заживать будет долго. Губа тоже разбита, но это пройдет. — Ты говоришь как доктор. — Я гуглила, как обрабатывать раны, когда Пьетро в детстве вечно дрался. Наташа открыла глаза и посмотрела на Ванду. Та была так сосредоточена, так нежна в своих прикосновениях, что у Наташи сжалось сердце. — Ванда. — М? — Ты злишься на меня? Ванда замерла на мгновение, потом продолжила обрабатывать бровь. — Я не злюсь. Я боюсь. — Чего? — Что однажды ты не вернешься. Что эти люди... что твой отец... — ее голос дрогнул. — Я только нашла тебя. Я не готова терять. — Ванда, посмотри на меня. Шатенка подняла глаза, и Наташа увидела в них слезы. — Я здесь. Я жива. И я никуда не денусь, слышишь? Это была просто драка. Со мной такое бывало. — Со мной — нет, — выдохнула Ванда. — Я не привыкла видеть своих любимых в крови. — Прости, что напугала. — Замолчи. Дай я закончу. Ванда осторожно заклеила бровь пластырем, смазала губу заживляющей мазью и перешла к самому сложному — рукам. Она взяла ладонь Наташи в свои и принялась очищать ссадины, то и дело смачивая ватку в перекиси. Наташа шипела сквозь зубы, но не отдергивала руку. — Больно? — каждый раз спрашивала Ванда. — Терпимо. — Опять врешь. — Ладно, больно. Но продолжай. Ванда работала молча, сосредоточенно, и Наташа завороженно смотрела, как тонкие пальцы осторожно касаются ее разбитых костяшек, как аккуратно наносится мазь, как ловко наматывается бинт. — Ты удивительная, — сказала Наташа, когда Ванда закончила с первой рукой и взялась за вторую. — Я просто боюсь за тебя. — Это и есть удивительно. Что кто-то может за меня бояться. Ванда подняла глаза, встречаясь с ней взглядом. — Конечно, может. Я могу. Я буду бояться за тебя каждый день, если придется. — Я не хочу, чтобы ты боялась. — А я не хочу, чтобы ты дралась с двумя амбалами в одиночку. Но мы не всегда получаем то, что хотим. Наташа усмехнулась и тут же поморщилась — губа отозвалась болью. — Не смеши меня, больно. — Прости, — Ванда улыбнулась сквозь слезы. — Я закончила. Она перевязала вторую руку и отложила бинты. Наташа теперь напоминала мумию — заклеенная бровь, замотанные кулаки, синяки по всему телу. Но она сидела и смотрела на Ванду с такой любовью, что у той перехватывало дыхание. — Иди сюда, — попросила Наташа. — Я боюсь сделать тебе больно. — Просто иди. Ванда осторожно придвинулась и прильнула к ней, стараясь не касаться ушибленных мест. Наташа обняла ее перевязанными руками, прижимая к себе. — Спасибо, — прошептала она в макушку. — За то, что ты есть. За то, что заботишься. За то, что не сбежала. — Я никуда не сбегу, — глухо ответила Ванда. — Но обещай мне кое-что. — Что? — Будь осторожнее. Если отец снова пришлет людей — не лезь в драку одна. Зови меня. Зови Клинта. Зови кого угодно, но не рискуй так. — Ванда... — Я серьезно. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Наташа поцеловала ее в висок, чувствуя соленый вкус слез. — Обещаю. — Вот еще, — фыркнула Ванда. — Я не умею драться. — Научу. — Тогда договорились. Они сидели в обнимку, и боль постепенно отпускала Наташу — не столько от бинтов и мазей, сколько от тепла Ванды рядом. В этом тепле таяли все страхи, все переживания, все угрозы. — Знаешь, что я поняла сегодня? — спросила Наташа. — Что? — Что я готова драться с кем угодно, лишь бы вернуться к тебе. Ты — мой якорь, моя причина возвращаться. Ванда подняла голову, глядя на нее сияющими глазами. — Я так тебя люблю, — сказала она. — Ты даже не представляешь. — Представляю. Потому что люблю тебя так же. Они поцеловались — осторожно, боясь потревожить разбитую губу Наташи, но в этом поцелуе было столько нежности, что он стоил всех ран на свете. — Пьетро, наверное, с ума сходит от любопытства, — шепотом заметила Наташа. — Пусть сходит, — отмахнулась Ванда. — Он переживет. — А если он увидит нас в таком виде? — Он уже видел. И знает, что лучше не лезть. Наташа улыбнулась. — У тебя замечательный брат. — У тебя теперь тоже. — Правда? — Правда. Ты часть семьи. Нравится тебе это или нет. Наташа притянула ее ближе, чувствуя, как тепло разливается по телу, заглушая боль. — Мне нравится, — сказала она. — Очень нравится. --- Они просидели так до позднего вечера, пока Пьетро не выглянул из комнаты и не предложил заказать еду. Наташа попыталась встать, чтобы помочь, но Ванда усадила ее обратно. — Сиди. Твоя задача — выздоравливать. Моя — заботиться о тебе. — Мне нравится такое распределение обязанностей. — Еще бы. Они ели пиццу, сидя на диване, и Наташа впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Несмотря на угрозы отца, несмотря на сегодняшнее нападение, несмотря на боль в разбитых руках — рядом с Вандой все было хорошо. — Нат, — позвала Ванда, когда они уже собирались ложиться. — М? — Можно я буду обрабатывать твои раны каждый день? Не потому что хочу, чтобы они были, а потому что... потому что это возможность быть ближе. Наташа посмотрела на нее с нежностью. — Ты можешь делать со мной что угодно каждый день. Просто будь рядом. — Это легко. — Вот и отлично. Они уснули в обнимку, и даже во сне Наташа не разжимала рук, словно боялась, что Ванда исчезнет. Но та никуда и не собиралась.