Опыт №11

Когда Ринчин открывает холодильник, первое, что он видит — смеющееся лицо мультяшной коровки поверх картонных альпийских лугов. Второе — уже сдутую ее улыбку, уголок которой теряется в огромной черной реснице мультяшного глаза, выдвинутого на первый план. Третье — современный аляповитый росчерк неизвестного художника, сделанный из молока 3,5 % жирности. Молоко падает на пол катастрофически быстро, но этого хватает, чтобы Ринчин смог запечатлеть в сознании кадры произошедшего мимолетного повседневного действа. Все, что ни происходит, заслуживает внимания. Все, что ни происходит, заслуживает памяти. — Сэсэг… Носки пропитываются жидкостью медленно, со вкусом, будто вбирая в себя витамины, которые уже никогда не окажутся внутри организма. Ринчин не замечает дискомфорта, он задумчиво водит носком тапочка по белоснежному озерцу, размышляя о скоротечности заунывной молочной жизни. И о том, почему Сэсэг снова оставила открытую, неустойчивую коробку молока в переполненном кармашке, абсолютно прекрасно осознавая, что дверца их старого доброго холодильника довольно капризна и не являет миру содержимое просто так — она может раскрыться только избранным, только самым достойным, только тем, у кого самая сильная правая (или левая) рабочая рука. Так вот почему… сегодня утром Сэсэг добровольно отдала ему последний круассан с шоколадом. На кухню заходит Дугар. Он даже не удивлен разыгравшейся экзистенциальной сцене. Его брат и сестра выдают вещи и похуже, а он — единственный оплот адекватности в семье. К такому раскладу не пришлось долго привыкать, так было всегда, сколько он себя помнит. Ну, видимо, на то он и старший, чтобы уравновешивать энергетический хаос в их общем доме струйкой рациональности и водопадом накопленной годами мудрости. Главное, Дугар верил в себя, верил в свое здравомыслие. И эта вера обеляла все вокруг, заставляла надеяться, что в их большой семье еще не все потеряно. — Ринчин, тебе бы протереть пол… Юноша садится на корточки, склоняет голову набок и мягко возражает: — С этого угла этот рисунок выглядит еще очаровательней, Дугар. Жаль будет вытереть его без должного созерцания. Повторяй про себя, Дугар. «Пока я здесь, наша семья будет на плаву». Повторяй себе как мантру. Высеки это в своем сердце и будь готов к последствиям. Ринчин берет швабру, вздыхает и принимается убирать бедлам, насвистывая незатейливую рекламную мелодию. Добавить бы сюда птичек и говорящих мышек, с энтузиазмом помогающих справиться со злободневным поручением — и вот, Золушка нового поколения готова. Для такого мягкосердечного человека как Ринчин, отругать кого-то — дело невозможное даже в самых кошмарных снах. В его венах течет лишь роль «хорошего полицейского», второй стороны медали его человеческой натуры не существует — у ангелов их просто нет, эти существа кристально-чисты в своих помыслах, стерилизованы в своих намерениях. Ринчин даже хмурит брови в шутку, не всерьез. Прошли те годы, когда он на пару с Якутском держал в животном страхе близлежащие племена, безвозвратно прошли. Дугар не имеет ничего против доброты брата — Ринчин своей искренней лучезарностью спас не одну потерянную в жизни душу — но, как это обычно бывает у сестер и братьев, Иркутск не упускает возможности напоминать Улан-Удэ о его излишней добросердечности. Это не осуждение, никак нет. Просто своеобразная форма родительской заботы. К слову, о заботе. И о воспитании. Темы сложные, и Дугар, безусловно, не обладает докторской степенью в этой области. У него нет иного выбора, кроме как барахтаться в таких вопросах — разбираться в семейных подписках в Эппл Мюзик, покупать продукты по огромному списку, не умещающемуся на экране телефона, пробовать воспитывать Сэсэг как девушку, просто пробовать воспитывать Сэсэг, охранять Ринчина от гопоты в подъездах… Но он немножечко устал. Такая форма усталости еще, знаете, неприятная. Потому что вроде и грех от такого уставать, а вот вроде и невозможно дальше с этим жить. Дилемма, не способная быть разрешенной по щелчку пальцев или после бутылки виски. Дилемма под названием «мужчина средних лет, есть младшие брат и сестра». — Прекрасное начало анкеты в тиндере, малыш, — сказал бы Руслан. «Пока я здесь, наша семья будет на плаву». — Сэсэг!! — кричит Дугар, садясь за стол. Никакого ответа ожидаемо не следует, и мужчина предпринимает еще одну попытку. За ней еще одну. Девушка приходит только после пятого зова. Отнюдь не из-за зычного голоса брата, а за новой порцией бисквитного печенья, заботливо выпеченного Ринчином. — Сэсэг, — обращается Дугар к сестре. — Тебе вообще известно, что у коробки с молоком есть крышка? Красненькая такая, со сроком годности. — Пффф, мне ли не знать, — неприязненно отзывается Алханай, — Будто ты сам исправно помнишь о ее существовании. На прошлой неделе Ринчин обмочил свои носки не из-за меня, напоминаю. Она смотрит на него, восседающего на низеньком стульчике, как на неопознанный объект их маленького семейного царства — неопознанный, но до жути неприятный и раздражающий объект. В ее взгляде частенько сквозит эта досада, которая сильно не нравится Дугару. Будто Сэсэг неприятно, будто Сэсэг абсолютно плевать. Будто она не желает с ним разговаривать, делить с ним проблемы. Где то восхищение, что жило в ее глазах и горело пламенем при виде старшего брата? Остались лишь мелочная напыщенность да суровые, не женские мировоззренческие установки. И когда все пошло наперекосяк? С начала его знакомства с Русланом? Но как одно могло помешать второму? Забота и воспитание — сложные темы. И Дугар ни черта в этом не смыслит. — Ты же девушка! Могла бы быть более ответственной! Алханай обычно заводится с вполоборота, и этот случай — не исключение. Она вопросительно вздергивает бровь, весь ее стан моментально напрягается, выпрямляется по струнке смирно, готовясь изрыгнуть на оппонента запас не самых приятных слов и не самых точных аргументов. В такой миг становится неважно, правильна ли точка зрения или нет. Об этом она может подумать и попозже, точа ножи. В минуты ярости и страстных порывов доказать “who is who” на воображаемой бойцовской арене, Алханай забывает обо всем на свете. Первое место в ее списке приоритетов почетно занимает лишь жажда победить, оставить после противника абсолютно ровное ничто. И вот Дугар наступает на больное, касается ее точки невозврата. Как тут оставаться спокойным? — Нет блять я парень! Что хочу, то и делаю! Почему ты все время меня упрекаешь, когда как сам уж точно не тянешь на звание «мистера совершенства»? За своим эгоизмом ничего не видишь? Ооооох, дай угадаю! От своих сибирских дружков заразился? Дугар ударяет кулаком по столу. Сэсэг вздрагивает, но и только. Больше ничего в ее позе не выдает ослабленный дух, в своей решимости дать отпор она непоколебима. Иркутск видит это, отвечает на гневные искорки в чужих глазах не менее сильной яростью, однако в глубине души не хочет продолжать этот бессмысленный зрительный контакт. Алханай все равно от своего не отступит, она неразумный ребенок. Маленький, вспыльчивый, неразумный ребенок. Повторяй про себя, Дугар… …впрочем, неважно. — Ты можешь хотя бы извиниться? — вздыхает Иркутск, нервно потирая переносицу. Все равно для себя он уже все решил, а этот спор лишь утомит их обоих. Сэсэг фыркает, спешно и со злостью бросает небрежное «да пошел ты» и убегает, в гордом одиночестве уминая еще теплые бисквитные кругляши. По пути она нечаянно размазывает молочную жижу по остальной части кухонного кафеля и роняет плечом мирно стоящую у дверного косяка швабру. Ринчин возвращается именно тогда, когда швабра успевает коснуться пола. Незнание ситуации никак не влияет на его природное чутье — он почти сразу определяет всю хронологию недавней ссоры. Подходит к сидящему Дугару осторожно, неловко улыбаясь, и заботливо приобнимает того за плечи. — С тобой все нормально? Дугар поднимает взгляд. — Ринчин. — М? Что? — интересуется Улан-Удэ, убирая с шерстяного свитера Дугара так некстати прицепившийся пух. — Вы переезжаете. «Пока я здесь, наша семья будет на плаву»… …а что, собственно, плохого в том, чтобы пасть на дно?