Опыт №11

— Где блять этот сраный придурок???!!!! Агрессия Сэсэг тонет в куче других голосов, обсуждающих, в какой пакет лучше упаковать керамическую византийскую вазу. Грузчики прибыли еще днем, и теперь вся мебель в комнатах бережно упакована в прозрачный полиэтилен, напоминая зимнюю спячку деревьев. В квартире становится неуютно — веет прохладцей оставленной жизни, а посередине коридора уродливо громоздятся коробки разных сортов. Сувенирный слоник на полочке рядом с входной дверью блестит глазками жалобно, и Ринчину даже кажется, что будь слоник живым, он бы точно расплакался. Юноша берет игрушку в руки и спешно засовывает в рюкзак. Нельзя оставлять такую прелесть — все на свете заслуживает своей памяти и внимания. Подумать только, они и вправду переезжают. Сэсэг ходит взад-вперед, кричит в пустых комнатах, оставляя полные ярости голосовые сообщения на автоответчик эха, топает ногами и не может понять, что за хуйня происходит. Прекрасным ноябрьским утром вместо свежезаваренного кофе и горячих блинчиков с кленовым сиропом она получает смущенного Ринчина, цветастую салфеточку в горошек, исписанную корявым почерком старшего братца и клубок съеденных внезапным посланием нервов. «Они переезжают на Дальний Восток, квартира их продается, а Дугар съебывает на нары к своим сибирским дружкам» — новость, достойная того, чтобы быть прокрученной по каналам желтой прессы. Это из-за того, что она вчера наорала на него? Пффф, что за детское поведение. — Завтра мы должны будем посетить офис Дальневосточных регионов, — произносит Ринчин, накидывая на хрупкие плечи Алханай плед. — Здесь довольно прохладно, я перекрыл клапаны батарей. Смотри, не простудись. Сэсэг не холодно, она кипит изнутри. Кипит, но все равно благодарно кивает. Приятно, когда о тебе заботятся. На заботу хочется отвечать только заботой. Девушка принимает из рук брата чашку с горячим шоколадом, говорит неловкое «спасибо» и опрометчиво обжигает язык, пытаясь зацепить зубами мягкое тельце маршмэллоу. — Блять! — ругается Алханай, чуть не проливая содержимое чашки на плед. Ринчин хмурится и качает головой. Видно, что он недоволен, но он не спешит высказывать свою точку зрения. Раздумывает над тем, как бы облечь свои слова в наиболее пушистую форму, чтобы не ранить, чтобы ненароком не обидеть. Сэсэг вздыхает, и подталкивает наконец к продолжению диалога — все лишь бы нарушить это тягостное молчание, тянущееся нравоучительной патокой. — Ну что опять, Ринчин? — Алханай, можешь, пожалуйста, не сквернословить? Пожалуйста? Завтра мы переезжаем в новый коллектив, и мало ли что они могут о тебе подумать… — Ринчин, — прерывает брата Сэсэг. — Не надо. Улан-Удэ замолкает, упирает взгляд в пол. — Понял, — говорит он и смиренно уходит прочь, на кухню, не оставляя за собой ни единого намека на возможную обиду. На кухне слышится привычная возня с кастрюльками — скорее всего, Ринчин собирается приготовить свое традиционное «примирительное» печенье, хотя нужды в его извинениях нет. Ему не за что просить прощения, но он упорно его ищет каждый раз, как между ними складывается эта непонятная, душная атмосфера недосказанности, конфликта интересов и кое-чего еще, что Сэсэг не любит. Алханай кусает губы, но ничего не может с собой поделать. Наверное, она поступила неправильно, однако Бог наградил тактичностью и мягкостью только их среднего брата, заставив двух других родственников страдать от собственных безумных идей и поступков, подпитываемых гордыней и вспышками гнева. Сладость мешается со вкусом крови, но Сэсэг не останавливается. На заботу хочется отвечать только заботой. Но не всегда так получается, не всегда. Только у Ринчина подобное поведение — не мечтательная модель для подражания, а самая что ни на есть актуальная действительность. Он слишком хорошо чувствует окружающую атмосферу, слишком хорошо умеет подбадривать, зрить в корень. Алханай не такая, она другая. Кусать губы — единственное, чем она может себя наказать, слепо веря в то, что когда-нибудь необходимость в такой форме правосудия над самой собой отпадет, исчезнет и больше никогда не будет напоминать о своем существовании. Дугар… Сэсэг надеется, что сейчас он себя жрет.

***

А в это время печень Иркутска истошно кричит, прося о помощи, но ее зов заглушается водкой с символичной маркой «с любовью из Сибири». Руслан игриво поглаживает сжатый кулак собеседника, затягивается ментоловой сигаретой и выдыхает кольца дыма в поникший профиль. — Освежись. Дугар не отвечает и поддержку друга не оценивает. Руслан хмыкает и легким движением руки просит бармена налить еще. Не Иркутску, а себе. Одной стопкой больше, одной стопкой меньше, один черт — каждый прожитый им день все равно по-своему трагичен. Поэтому нет ничего зазорного в том, чтобы беззастенчиво курить, пить и неряшливо подбадривать своего товарища — по крайней мере, Руслан именно так и думает, а мысли Руслана - закон, ибо Руслан и только он является властителем своего собственного мира. Проще говоря, жизненный принцип Красноярска состоит всего из пяти слов — «что хочу, то и делаю». Лаконично и со вкусом, а главное — удобно и не ебет мозги. Жаль, сокрушающемуся Дугару этого не понять, все его проблемы бы испарились, будь он податливее на чужие ориентиры бытия. — Я их оставил. Они без меня не проживут. — Ты просто дал им свободу действий, малыш. — Без меня они не прожи… Руслан вздыхает и драматично закатывает глаза. Этого семьянина не проймешь, а клубная музыка так и манит на танцпол. Красноярск отчаянно борется с желанием послать все в жопу и пойти наконец веселиться. Однако расстроенный, расхлябанный, потерявшийся в чувствах Дугар давит на совесть Руслана сильнее толстого каблука на только что залитый в формочку бетон. Красноярск не может его оставить. Красноярск не может до него достучаться. Красноярск хочет помочь, отвлечь и перетянуть внимание. Красноярску не насрать на этот избитый эмоциональный фон. «Что хочу, то и делаю». Красноярску просто нужен Дугар. Руслан гладит Иркутска по голове, шепчет на ушко слова нежности и подростковый треп, соблазнительно затягивается сигаретой и смотрит пристально, завораживая карминной глубиной. Поведение на уровне инстинктов, четкий алгоритм для становления ярчайшей звездой в чужих очах — Руслан знает свое дело, знает, на что способны его собственное очарование и готовая на пошлости натура. Иркутск пьет, пьет и пьет, его взгляд затуманен, а сознание беззащитно, и в этот момент Руслан решает прибегнуть к подмене понятий, замене собой всевозможных неурядиц — его губы касаются губ Дугара невесомо, легко, имея целью поддразнить, вернуть партнера с небесного суда на небеса другого рода. План оказывается успешным.

***

Офис регионов на Дальнем Востоке, как выясняется, представляет собой небольшое стеклянное здание с милыми полузакрытыми «глазами» — почти каждое окно наполовину занавешено жалюзи нового поколения. Ринчин оплачивает такси, благодарит за приятную информативную поездку и проходит внутрь офиса. Если быть честным, в глубине души Улан-Удэ надеялся на худшее. Его знания в отношении Дальнего Востока до переезда были ограничены воспоминаниями из детства и передающимися по бесконечному «сломанному телефону» слухами, в которые он не верит. Складывалось впечатление, что Дальний Восток — это что-то далекое и в меру экзотичное, под стать концу России матушки. Ринчин боялся, что офисом будет какое-нибудь странное здание, которое не понравится Сэсэг. Но на удивление она молчала всю поездку и молчит сейчас, с любопытством разглядывая кремовые обои и кофейный столик с кучей глянцевых журналов с прошлой недели. «Надеюсь, она не сдерживает себя» — думает про себя Улан-Удэ, передавая пакет с документами девушке с ресепшена. Она приветливо улыбается, кивает своим внутренним мыслям и набирает на телефоне чей-то номер. Слышатся долгие гудки, и на другом конце провода раздается мужской голос. Ринчин не может разобрать слов, но интуиция отзывчиво намекает на то, что это кто-то из его будущих коллег. Быть может, Владимир, а быть может, и Леонид. — Добро пожаловать на Дальний Восток! Мы рады вас видеть! Остальные ждут вас на последнем этаже, лифт прямо по коридору, — чеканит слова девушка, пробивая пропуска по штрихкоду. — Багаж можете отдать в камеру хранения. Меня зовут Лена, если у вас возникнут какие-либо вопросы, я буду рада на них ответить. На этом их знакомство кончается. С одной стороны, непривычно быстро, а потому оставляет привкус бездушия, с другой — ясно и по-деловому. У каждого явления, у каждого действия есть две стороны, двойственность присуща всему живому на Земле, Ринчин это понимает, осознает и ничего против не имеет. Это обыденный распорядок мироустройства, привычные его правила, с которыми следует считаться. Итак, Улан-Удэ с теплотой выражает свою признательность Лене, отдает багаж в камеру под номером четыре и вызывает лифт. Быстро и по-деловому. Цифры сменяют друг друга, постепенно подводя «1» к феерическому возникновению на электронной панели. Ринчин переминается с ноги на ногу, периодически вздыхает и пытается выдавить улыбку — твердую, решительную, дружелюбную, с флюидами железного радушия. Ведь первое оказанное впечатление очень важно и может повлиять на целый образ и будущие отношения. — Ох, я немного волнуюсь… — произносит он, когда на панели загорается цифра «3». — Забей, — успокаивает Сэсэг, с пофигизмом надувая пузырь из яблочно-лимонной жвачки. Ей вообще плевать, что о ней подумают. Единственное, о чем она волнуется, так это о ментальном состоянии Ринчина, пытающегося перепрыгнуть через свою голову и стать архангелом в коллективном сознании. Прежде чем двери лифта бесшумно открываются, приглашая внутрь, Сэсэг спешит оставить пищу для братских раздумий: — Ты уже идеален, Ринчин. Просто будь собой. Они едут на самый верх.