Эхо

      Им пятнадцать. В крохотной комнатке душно и узко, облезлые стены встречают неприветливо, а скошенный потолок делает пространство еще меньше. Сережа сидит на трухлом ящике, поджав окровавленные колени под себя, дрожит и старается набрать побольше воздуха в легкие.       несчастный слабак, тебе лучше бы дать мне контроль и тогда я вспомню каждого, кто обидел нас. я один о тебе по-настоящему забочусь, только я.       не только. уходиуходиуходи.       трус. Он жмурится, переставая рассматривать пыль в солнечных бликах, которые пробивались хаотичными лучами из маленького окошка с решетками. В углы свет не достает, оставляя неуютную кладовку похожей на тюремную камеру или средневековую темницу, но только здесь хоть на какое-то время можно было обрести уединение. Уже давно никто не пользовался этим помещением: забытый хлам покрылся многолетней пылью, а старый металлический замок висел на дверях лишь для прикрытия. Олег сломал его еще когда они были детьми, чтобы приходить сюда после обеда или сбегать глубокой ночью, слушать Сережины рассказы и не бояться неотрывно смотреть на него. Дверь издает противный скрип и на короткое мгновенье Разумовский вздрагивает — нашли. Но в узкий проем протискивается один лишь Олег, которому внезапно стало сложновато пробираться в их тайное место. За лето он вдруг стал крупнее и выше, его плечи казались куда шире, под футболкой перекатывались крепкие мышцы и ноги выглядели так, словно он мог переломить ими чью-то шею. А ведь совсем недавно худощавый и высокий Сережа перегонял друга на пару сантиметров в росте. — Знал, что найду тебя здесь, — отряхиваясь, проговаривает Волков и останавливается над ссутулившейся фигурой. — Серый? Разумовский поднимает голову и вдруг проясняется картинка — яркий луч ровной полоской падает на половину веснушчатого лица, на щеках едва обсохли слезы, к скулам прилипли спутанные пряди волос, от влаги склеились ресницы. Тревожно. Со все еще подрагивающих искусанных губ взгляд скользит на разодранные коленки и этого хватает, чтобы Волков вскипел глубоко внутри до самого края. Эти все выходки отчего-то стали бесить сильнее, настиг пубертат и разбираться в природе собственных ощущений теперь куда сложнее. — Ебучий Давыдов, — рычит Олег с полной готовностью что-то предпринять, что-то очень необдуманное, но Разумовский вовремя останавливает его за рукав — пожалуйста. Сидят в тишине, касаясь плечом к плечу, игнорируют духоту и потребность в разговоре — Сереже так нужно. Волнение понемногу утихает, дыхание выравнивается и замедляется пульс, их глаза сталкиваются на длительное мгновение. Лучи из окна меняют свой наклон, подсвечивают тонкую фигуру со спины, и волосы рыжеют еще ярче, будто даже немного электризуются. Так красиво — неуместно думается Олегу — вот какое искусство, не все те картины, нет... На плечи ложится предчувствие, липко сползая к лопаткам, пересчитывает позвонки. — Это не Давыдов, — сдавленно говорит Сережа, находя в себе силы и дальше смотреть на Волкова. — Он. Олег понимает сразу, не задается глупыми вопросами, не желает знать о том, как Разумовский в агонии бежал от самого себя, с каждым новым шагом лишь приближаясь к собственному кошмару, как сдавливал истошный крик и даже не замечал сбитых после падения ладоней. Удушающая тяжесть расползается по груди, щемит и колется. Давно Птица не приходил. Пальцы осторожно касаются белеющих костяшек чужой руки, поглаживают ямки между и обводят пятнышки на тыльной стороне ладони. Жест действует успокаивающе, пускает мурашки по загривку и уносит мысли далеко отсюда. Млеющий образ грозной тени с вороньими крыльями растворяется в пространстве. В душевых задерживаются дольше, Олег тщательно омывает ранки сидящего на бетонном выступе Сережи, потрескавшаяся плитка под ним неприятно холодит даже через одежду, но в коленях и ладонях так горячо. По ногам льется зеленка, взятая у медсестры, от жгучих пульсирующих ощущений Разумовский шипит, едва ли не скулит, но старается не мешать процессу. Олег сидит на корточках, бережно держит Сережины ладони, развернув их счесанной стороной к себе, и дует по очереди на каждую, затем на колени, и снова возвращается к рукам — непрерывно. Он так сосредоточен, что Разумовский может открыто рассматривать их касающиеся пальцы, Олегову макушку, плечи и контур лица. Чужое дыхание отзывается приятным холодком, рассеивает внимание, запрещает даже шевелиться, лишь бы не спугнуть. Было ли происходящее чем-то странным, чем-то не таким, неправильным — нет значения, просто в этом были они и это было в них. Всегда и очень крепко, очень глубоко.       Им почти по семь. Это происходит дождливой осенней ночью, и Олег реагирует быстро, спускается босыми ступнями с кровати и присаживается рядом с Сережиной. Тот весь дрожит — только и видно в тусклом отсвете окна, блестит мокрый лоб и брови сдвинулись к переносице. Его осторожно дергают за плечо, когда с губ срывается очередной нарастающий всхлип. — Серый, проснись, ну, — шепчет Волков и оглядывается на мирно спящих ребят, — опять от воспиталки влетит, если разбудишь... За проведенный вместе год в интернате Сережа часто плакал и подвывал во сне, а трижды — кричал — это Олег ясно запомнил. Разумовского тогда уводили куда-то на всю ночь и появлялся он лишь за завтраком, помятый и опухший, всегда отмахивался рассказывать о произошедшем. Не смотря на все, их с Волковым дружба крепла с каждым днем и последний был крайне оскорблен фактом сокрытия каких-либо тайн. Но Сережа... он сам — одна большая тайна, каждый раз говорил что-то новое, интересное, странное и просто ну... он необычный. Это Олегу нравилось. Но также что-то Олега и волновало. Например, частые ночные кошмары, о содержании которых его друг всегда уперто молчал, а потом: — А тебе снятся сны, Олег? — они рисовали разные картинки палками по влажной земле. — Где ты — это не совсем ты... другой. — Нет, — после короткой паузы честно отвечает Волков и рассматривает вычерченную большую птицу рядом с в разы меньшим человечком, — мне только дом иногда. Редко очень. А тебе снятся? Сережа неопределенно кивает и быстро стирает ногой свою сторону импровизированного холста, облокачиваясь спиной на забор. — Это тот, кого ты в альбоме рисуешь? Похож на ворону и глаза желтые, не как твои, — зашвырнув палку в кусты, Олег сует руки в карманы и смотрит на друга совсем просто, будто ничего и нет в этом такого — Сережу передергивает от «тот», это впервые, когда кто-то признает его существование. — Он злой, да? — Не всегда, но... мне страшно. От честного признания колет где-то в желудке и тошнит ужас как. Маленький Разумовский пытался объяснить свои сны всего пару раз и только взрослым, когда Мариванна трясла за шиворот и орала из-за порванных брюк. Но, конечно, реакция была совсем другой и Сережа быстро понял, что о подобном лучше не болтать, это не у всех так, это он такой. А с Олегом... с ним, кажется, можно было говорить обо всем. И, чем чаще Сережа это делал, тем реже появлялась крылатая тень. — А если я буду с тобой сидеть — будет страшно? — других вопросов Волков решил не задавать. Уж хрупко очень. Глаза Сережи поднимаются с надеждой и небольшим замешательством. — Не знаю... нет. — Тогда я буду. И Олег сидит сейчас у кровати совсем тихонько, то и дело клюет носом — спать хочется. Слышно лишь ровное дыхание Сережи и веки его прикрыты, хоть на самом деле не спит. Просто так спокойно, когда он ушел. За окном медленно стихает гроза: тяжелые капли редко бьют о подоконник и время движется к рассвету — нужно не прозевать, чтобы вернуться в свою постель. Вот бы всегда так было.       Сейчас. Сергей вскакивает одним рывком и делает глубокий жадный вдох. Он кричал. Казалось, все вокруг горело, он сам горел, пол рассыпался и плавился, тьма проглотила его и... он в своей постели, пытается отдышаться. — Опять кошмары спать не дают? Голос врезается в сознание, словно обливая холодной водой. Сережа вздрагивает и обращает удивленный взгляд на сидящую рядом в кресле фигуру — это путает, обезоруживает, злит. Из всех комнат в замке Олег Волков решил устроиться именно в его спальне. — Что ты тут делаешь? — получается грубо, но Разумовский слишком пристыжен собственной слабостью, его щеки горят, а сердце все еще колотится. — Охраняю тебя. Это же моя работа, забыл? День за днем, начиная с момента побега из тюрьмы, реальность становится едва отличима от кошмаров, бьет запредельно низкой температурой в виски — больно и хочется сжаться комком. Расстояние между ними возрастает не в километрах, оно валится вниз, осыпается бесконечной пропастью и стирает шансы на спасение. Олег пытается дотянуться — лишь бы не сорваться вместе, дает раскрытую ладонь, которая так и остается пустой. Он наблюдает за мечущимся Сергеем, видит, как тот давит горсть таблеток и запивает их в один глоток. Все слишком изменилось, это видно, это чувствуется самым нутром. — Что с тобой происходит? Ты сам не свой, — поднявшись с кресла, Олег останавливается за чужой спиной и не позволяет себе подойти ближе — Разумовский как зверь, он не просто укусит — поймает, выпьет до дна, изведет в пепел и одуреет, вдохнув. — Все... все нормально, — сон отпускает медленно, он как никогда казался явью, с каждым разом все ближе, все реальнее, а осадок мешал трезво мыслить. Олег и это чувствует. Оно ест внутренности, скребется в солнечном сплетении — тревожное на затворках сознания — замысел Разумовского куда опаснее, чем хотелось бы думать. Но какая-то нежно верящая часть замыкает эти ощущения внутри, не дав им обратиться в мысль. — Если тебе нужна моя помощь... — Я же сказал — все в порядке! — Разумовский срывается на крик, развернувшись, и несколько капель выплескиваются из недопитого стакана воды. Взгляд такой яростный, такой избитый, измученный и жаждущий момента, когда морю удастся выйти из берегов. Несколько длинных прядей упали поперек лица, брови нахмурились — совсем как в детстве — и это одурачивает мгновенно. Волков поднимает руки в жесте «сдаюсь», пока утянутый своими мыслями Сережа медленно остывает и отводит взгляд.       помни о мести.       помоги мне.