Эхо

Сейчас. Знаешь, что они там со мной делали — слышит прошлым вечером Волков, растеряно отступая назад. Звучит болезненно, с сокрушающей хрипотой в голосе. Олег знал, но отчаянно отторгал — он в юности так привык всегда быть рядом, что с трудом глотал все это: били, кололи лекарствами, запирали в карцере. Вопрос о том, уверен ли Сергей в своих намерениях, тает сам по себе, когда на неожиданно появившегося Олега замахиваются ножом — мгновенная реакция на потенциальную угрозу, считай — тюремная привычка. Так и смотрят друг на друга в повисшем тревожном молчании, по телу разливается опасное напряжение, да колет под боком. без меня ты никто! — кричало отражение из разбитого зеркала. — я нужен тебе. нет… — тихо и абсолютно бессмысленно. Игра должна начаться. Им пятнадцать. Тогда. Неприветливый пейзаж за окном общей комнаты встречал как-то холодно, но, вопреки этому, на душе было радостно — дождь кончился и все ушли гулять, а значит можно потусоваться в комнате вдвоем, биться подушками, играть в крокодила или типа того. — Не смотри! Ну подожди, Волч, — Сережа смеется звонко, прижимая альбом плотно к груди, и отсаживается в самый угол к стенке. Олег бросал заинтересованные взгляды с противоположного конца кровати, оставив попытки подглядеть рисунок. Он теперь сфокусировался на смеющихся глазах-полумесяцах и уже не таких ярких веснушках, которых осенью солнце касалось куда реже. С недавних пор об этом думалось непозволительно часто и с каким-то особо скрываемым наслаждением, очень волнительным, от которого щипало в глазах и саднило горло. А стыдно как становилось! Так, вроде бы, не должно быть, особенно от другого мальчишки в пятнадцать. От Ленки должно, но ее руки влажные и маленькие совсем, танцевать сразу становилось неприятно, а у Сережи длинные пальцы, изящные очень, красиво обхватывают карандаши и всегда в этих серых пятнах от грифеля — настоящий творец. — Эй! Тебя температурит что ли… вечно ты на холода, блин. Отбросив альбом, Серый лезет через кровать, тянется ладонями к щекам, лбу, ласково так трогает — у Олега все внутри передергивает, каждую струночку. Он отмахивается быстро, убирает чужие руки как-то ненарочно небрежно — просто страшно становится. Чувство разоблаченности окатывает от макушки до пят, кажется, что Разумовский читает его насквозь, а Олег что, он… он. Справляться с этим стало совсем плохо получаться. Несколько секунд утопают в неловкой тишине, Сережа отсаживается, обиженно дернув плечами — Волков часто начал теперь холодом сквозить. Не давал себя свободно касаться, глаза отводил постоянно и еще молчаливее стал, чем обычно. И накрывало такое отчаянье — что же, ну что я сделал не так! ты только скажи… Но этому вопросу не суждено быть озвученным, просто ответ мучительно страшно услышать — ведь и правда не так! Сережа весь иной, неправильный, шиворот-навыворот мальчик, у него со сверстниками общего мало и в голове хаос. Другое дело Олег, он складный вырос что внешне, что по характеру, нравится всем, хотя особо никогда не пытался, а единственное, за что огребает — так это дружба с Разумовским. И чертово взросление позволяло яснее видеть эту простую суть. — Так… ты покажешь мне рисунок? — негромко нарушает молчание Волков, чувствуя вину за слишком резкую реакцию. Ему правда интересно — Сережа обещал их вдвоем нарисовать. Листик протягивают несмелыми руками в том самом грифеле на подушечках пальцев — держи, твое, Олег долго его рассматривает, замерев всем телом. На бумаге словно оживает картинка — рыжие волосы струятся по плечам, глаза ясно-голубые и какой-то браслетик на руке — ну точно Сережа, а мальчик рядом чуть выше и кулон на шее не забыт, но главное: их руки крепко сомкнуты и где-то за грудью сжимает при первом взгляде. — Очень красиво, Сереж, очень! Волков неловко улыбается, когда Сергей смущенно убирает волосы с лица, будто тот хвалил его в первый раз. Но приятное волнение рассеивается тут же при взгляде на то, как Олег аккуратно складывает подарок пополам, собираясь куда-то спрятать, и на смену приходит жалящее покалывание в желудке. — Я думал, ты его над кроватью повесишь, — они делали так часто, все ребята вывешивали какие-то картинки, с трудом добытые плакаты, фантики даже, пока воспиталка не заставляла содрать, а потом на смену приходили новые. Над кроватями Олега и Сережи висело много рисунков последнего, самых разных — однажды его сильно отругали за карикатурную Мариванну, но, пожалуй, именно тогда смех всего класса был для Разумовского признанием, а не издевкой. И набросок по-прежнему скрытно выглядывал в уголочке, каждый раз развеивая грусть после ругани несносной училки. А тут вдруг: — Да просто… — Волков отводит взгляд. — Что? Да просто. Просто смотреть на нас, на тебя ужас как невыносимо. Просто на стадионе пацаны шутят пару раз про «воркующих голубков», говорят, мол, Серый его больше баб привлекает. И бьет прямо под дых — потому что да, правы, блять, как никогда раньше не были, потому что затронули за самое живое, что в Олеге Волкове было. Он от Сережи ни взгляда, ни мысли оторвать не может, от его острой улыбки, костлявых побитых колен и узоров светлых пятен на руках и локтях. А трогает он руками этими будто за душу сразу — ни одна девчонка не дотянется. Олегу скрыться от себя просто некуда, да так, что игнорировать почти невозможно — кроет. — Просто за руки держимся, как девчата. Увидят — и начнется, — выдает на одном дыхании и тут же жалеет, замечая мгновенную перемену в лице друга. — Когда это тебя волновало, кто что увидит? Сережа вдруг не тушуется, а весь распаляется наоборот — его так обида душит, что слезы вот-вот покатятся. Зачем Олег так, раньше ведь… раньше все хорошо было. И в комнате будто цвета сереют даже. Он вырывает лист из чужих рук и сминает, зашвыривая его яростно куда-то на пол, бросает такой же злостный, болезненный взгляд на Волкова. — Ты просто трус несчастный и все. Олег пораженно вскидывает брови — Серый выплевывает это не своим голосом будто, аж искры из глаз летят и от такого холодок бежит по позвоночнику. Происходящее вводит в ступор, их редкие ссоры никогда не были похожими на это. — Серый… это ты говоришь или… или он? — Волкову с трудом дается произнести свою догадку, но, кажется, она меткой стрелой попадает в самое ядро, расплескивая лаву наружу. И действительно, теперь появляется он. Не глубоко задетый, эмоциональный Сережа, а что-то больше, сильнее, опаснее. Он смотрит иначе, он сжигает в упор одними глазами, он пугает просто присутствием. Сергей вскакивает с кровати, на мгновение застывая спиной к Волкову. Что-то рвется и борется там, в его душе, стучит по доброму, юному, умеющему чувствовать сердцу — он не позволит даже ему причинить Олегу боль. Ноги сами несут Разумовского прочь из комнаты, отрезая все пути к возможному возгоранию. Сейчас. В одном из дворцов Венеции на каррарском мраморе танцевала смерть и струилась горячая кровь, пятная белоснежные разводы на полу. Запах скорой кончины вис незримой нитью над головами сидящих за решетками людей. Среди них, пораженно принимая собственную слепость, стоял Олег Волков с горящим на шее ошейником. Никогда раньше за годы службы, ему не приходилось видеть, как столько невинных людей умирало подобным образом — все решал один детонатор и череда шахматных ходов. Все решал Разумовский. Он оценил Олега фигурой слона на ряду с другими наемниками, ни на мгновенье не отрываясь от смертельной партии. Друзья Игоря Грома падали к полу один за другим, рядом с Волковым взорвалась еще одна «пешка», пустив холодок по затылку. И вдруг. Ферзь белых бьет слона. Произошедшее не сразу доходит до сознания — взрывчатка на шее искрится и неожиданно гаснет, не дав фатальной участи настигнуть своего обладателя. Тогда Волков, наконец, видит его лицо, пугающе-безразличное и чужое. — Гребанная китайская техника… На нее никогда нельзя положиться! — Разумовский встает словно под гипнозом, игнорируя растерянное лицо Игоря. — Что ж… Придется все делать самому. Кажется, будто тяжелая когтистая рука опускается на плечо и за спиной такой жар — ласкающие языки пламени, разливающие сумасшествие по венам, и в голове пусто. В голове он. Он в теле, в сознании, в каждой мышце, он поверх ладони, накрывает пальцы своими, заставляя ощутить прохладный курок на изгибе фаланг; он стер границы, теперь это и есть Сергей. Сергей, чувствующий абсолютное ничего, способный лишь упиваться поражением врага. — Прости, Олег, но правила есть правила. Рука не дрогнула. Тогда. Олег сидел на крыльце, хмуро пиная камушки щебенки под ногами. По правде, никакой обиды он уже не испытывал, эмоции в принципе долго в нем не задерживались, обычно позволяя быстро решать конфликты. Но в этот раз… в этот раз было что-то совершенно другое. Волков впервые видел Сережу таким и желал бы не видеть больше никогда, еще и не подозревая, с чем столкнется много лет спустя. В голове застыла картинка будто незнакомого, искаженного яростью лица и совершенно чужих янтарных глаз — от одного воспоминания выступала гусиная кожа. Наверное, это лишь его разыгравшаяся фантазия. Мысли резко разбиваются чужими суетливыми голосами, в которых Олег узнает девочек из своей группы. Сквозящий ужас в их тоне заставляет прислушаться: — …трое ребят погибло. Сгорели заживо, представляешь себе… — На заливе?! Ты точно от воспиталок это слышала? А то звучит как-то… Голоса отдаляются, и Волков инстинктивно вслушивается, напрягаясь каждой своей клеточкой. — Да я клянусь тебе, час назад буквально! Они не из наших, школьники какие-то, ужас… Непрошенный липкий страх подбирается комом из желудка к глотке, и Олег не в силах его проглотить. В том, что Разумовский отправился именно на залив сомнений не было, но никто больше об этом не знал. Пока Волков бежал к берегу в распахнутой куртке, виски его пульсировали, а горло жгло от невыносимой сухости. Из головы не выходила мысль, что все это было одно большое и пугающее наваждение. Они вовсе не ссорились, никто не уходил, Олегу просто стоило подняться в комнату и он бы застал там мирно рисующего птиц Разумовского, они бы обсудили этот ужасный случай на пляже и пошли на ужин, как обычно. Но глубоко, где-то на самых затворках сознания, Олег знал — Сережа на злосчастном берегу. Впервые мальчишка пятнадцати лет, почти всю сознательную жизнь пробывший в интернате, понимал, насколько он был богат. Богат совсем не деньгами. У воды ветрено и даже издалека видно небольшое скопление людей в форме, что заставляло тревогу нарастать с невероятной скоростью. Но, наверное, судьба решила, что на сегодня Олегу Волкову мук было достаточно, потому что он почти сразу находит ссутулившуюся неподвижную фигуру у края берега и не мешкая подлетает к ней, разворачивая за локоть. — Живой! Олег слишком взволнован, чтобы заметить такие детали, но Сережа даже не дрогнул от неожиданности, на его лице отражалась пугающая отстраненность, волосы были распущенные и запутанные, лицо испачкано, а от одежды сильно воняло гарью. У Волкова сбито дыхание, он с минуту не может больше ничего сказать, жадно хватая воздух и рассматривая потрепанного друга. В голове все и ничего. — Ты цел? — Не знаю. Сережа не смотрит на него, Олег не узнает собственного голоса. — Тебя будут допрашивать? Сколько ты здесь? — Не знаю. — Почему они тут-как это случилось-что вообще, блять, произошло? — Я же сказал тебе, что не знаю, какого хрена ты привязался! — Сережа вскрикивает, делая шаг назад, словно лепет Олега мог его сокрушить. Повисает грузное молчание, начинающее отдавать сдавливающей болью в висках, груди и горле. Впервые они не знают, как говорить друг с другом, будто раньше никогда не встречались. — Сереж, ты че, — Олег приходит в себя первым, его груз уже свалился куда-то вниз — в числе погибших ребят не было его, больше ничего не имело смысла, ему было — как ни ужасно признавать — почти что все равно. И так же будет спустя десяток лет, жизни людей превратятся в пустые цифры, но не жизнь Сергея Разумовского — она не исчислялась ни одной из его сложных математических формул. — Я же не обвиняю, просто… волнуюсь. Выдыхает. — Я в порядке. Прости, — все в Сергее кричит об обратном — ничего не в порядке. Скрывать правду от лучшего друга оказывается для Разумовского невероятно трудным, но признаться он не сможет даже самому себе. Этот кошмар никогда не повторится — обещает, зря. Да, это просто кошмар. Выдумка. Сережа не плохой человек, он не способен на насилие и никогда бы не смог кого-то… убить. Все это вранье, воспоминания — ложь. Возвращаются домой в тишине, говорящей громче слов — я знаю, знаю, это ничего, пусть. Мы тут — ты и я — всегда и все на двоих. Этого ничто не изменит, Сережа себе верит по-детски наивно, когда в комнате видит собственный рисунок, разглаженный Волковым насколько то было возможно и вывешенный в самом центре его стенки. Пускай хоть мир рухнет и выгорит дотла. Олег давит глухое предчувствие, рубит его у корня, словно нарочно игнорируя любую связь Сережи с произошедшим. На мгновение он чувствует вину за свое равнодушие к трагедии, но сейчас некогда думать, какие эмоции «правильные». Пожалуй, в этот момент он впервые понимает, что вполне легко может принять факт человеческой смерти, а позже, отслужив — вдвойне. Это все еще часть нашего существования, так к чему ее отрицать? Волков думает, что вдруг даже весь мир погибнет, но в нем останется Сережа — пережить такое не составит труда. И сначала это может показаться утешительным открытием, но рано или поздно придет осознание: подобная собачья преданность — худшее из наказаний. Сейчас. Именно оно появляется в голове лежавшего в луже собственной крови Олега, который уже балансировал на грани с потерей сознания, и боль от ранений становится чертовски ничтожной в сравнении. Пять — он успевает сосчитать прежде, чем позволяет себе поддаться желанию провалиться в темноту. Если весь твой мир в руках одного человека — он может очень легко его отобрать. Разумовский сам отнял у себя свой. Он не знал, где находился, не знал сколько, зачем и почему еще был жив. Гром снова поймал его, но не убил. Почему. В кромешной тьме, у холодной стены текло мучительное время. Казалось, кто-то внутри него погиб, облегчив существование, но чувство, невозможно жгучее, ело прямо изнутри, заставляло молить о смерти. Сергей Разумовский не был уверен, что выберется когда-нибудь из своего кошмара. Спасать Олега от себя было поздно.