Эхо

Им исполнилось шестнадцать. Огонек теплится почти у самого фильтра, когда Олег делает последнюю затяжку и смачно выдыхает клуб дыма. Скоро начнут цвести тополя, и так просто прогуливаться по этому парку станет невозможно даже для неаллергиков. Он хлопает по своим карманам штанов, оценивая их размеры, и как-то даже с опаской протягивает пачку оставшихся сигарет идущему рядом другу. — Серый, закинь себе, пожалуйста, — строит щенячую гримасу, — я сяду — помнутся. Разумовский многозначительно смотрит и выхватывает упаковку, пряча в кармане легкой кофты на замке — обязательный атрибут даже летом, ведь светлые пятна стали сильнее расползаться по рукам, раздражая при каждом невольном взгляде. — И лучше бы переломались все к чертям твои сигареты, — беззлобно бросает Сережа, пиная камушек под ногой, и с недовольным стоном откидывает волосы назад. — Еще и резинку просрал. Это, конечно, досадно — с распущенными жарко, но Олегу так нравились рыжеющие на солнечном свету пряди, что он не мог этому в тайне не радоваться. Пусть даже в тайне от себя самого. Старенький кинотеатр вдали от центральных районов встречает манящими афишами на облупленных стенах. Деньги на подобную роскошь Волков добыл в честном споре — уложил Андрея на лопатки рукопашным — и дело в шляпе. Правда, хватало только на один билет. Сеанс на премьеру «Игр в пламени» получался порядком дороже, но Сережа так восторженно рассказывал прошлым вечером о концепции нового фильма, что о другом выборе не заходило и речи. А сейчас вот стоят у входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Уверен, что получится? — Разумовский обеспокоенно смотрит сначала на билет в своих руках, затем на Олега. — Еще бы! Ты главное уболтай эту старушку, — кивком головы Волков указывает на пышную бабулю в очках, что проверяла посетителей у кинозала. Очередь двигалась к концу, поэтому мальчишки пристроились позади. Их сердца учащенно бились — совершать любого рода шалости было волнительно из раза в раз, а этот наспех придуманный план теперь казался абсолютно провальным. — Ваши билеты, молодые люди, — в ответ Разумовский протягивает слегка измятый листочек с лицом полного благонравия и наивно хлопает глазами. А затем будто совсем случайно роняет его прямо перед носом работницы кинотеатра, наклоняясь одновременно с ней и осыпая пожилую даму извинениями. Когда юркий листик все же оказывается в руках раздраженной женщины, та поправляет очки и окидывает юношу внимательным взглядом. — А где второй, высокий такой? А второго и след простыл. Олег, пользуясь минутной суматохой, проскальзывает следом за какой-то темноволосой девушкой, спотыкаясь о порог и едва не наваливаясь на нее всем телом. Он мило отшучивается и расслаблено проходит к последнему ряду, растворяясь в шумной толпе. Сережа в это время нервно оглядывается и, мысленно выдохнув, невинно жмет плечами. — О... кажется, ему живот снова скрутило, небось убежал искать уборные. На какое-то мгновение думается, что их дурацкая ребяческая затея давно себя выдала и сейчас обоих выпроводят куда подальше, но старушка со вздохом пропускает Сергея, лишь бросив в спину: — Имейте в виду, я не уступаю опоздавшим. В окутанном темнотой зале находят два свободных места — раскупили только чуть больше половины, так что это было однозначным везением в сравнении с первоначальным планом сидеть у прохода. Перед ними девушка в узком костюме стреляет из лука, ловко справляется с огнем и устраивает настоящий переворот, взяв за символ птиц-пересмешников — ну почти как Сережа. Волков обращает внимание на него и сразу же глотает все слова, что собирался сказать. Подсвеченный лишь экраном острый профиль сливался с атмосферой, горели глаза, а закушенная губа выказывала всю вовлеченность. Не сказать, что тема революции так же сильно заинтересовала Олега, но, когда за его запястье ухватились тонкие пальцы, он отчаянно молил, чтобы фильм не заканчивался как можно дольше. Становилось так не по себе — позади целовались парочки, кто-то шелестел упаковками и шептался, но они с Сережей тут словно были лишними и, одновременно, совсем правильными, как пазлы из другой картинки, вдвоем. Под конец сплетаются ладони, бессознательно крепко и в самом низу у сидений — никто не увидит. Так теперь часто бывало, в привычных действиях прокрадывался новый волнующий смысл, но сердца не требовали объяснений, только больше, ближе. У Разумовского в груди распаляется настоящая буря, в увиденной киноленте он находит свое отражение, а в Олеге — то единственное, что он желал больше всех картин Боттичелли и литературы эпохи Возрождения. На днях колебания ветра снижаются к минимуму, становится совсем душно, что заставляет даже самых упрямых сбросить одежки до минимума и безвольно валяться на кроватях с настежь открытыми окнами. Волков проводит на стадионе не больше сорока минут — простая вечерняя тренировка. Тот натягивает футболку обратно и та сразу неприятно липнет к влажному телу. Под дверями комнаты подозрительно тихо и это заставляет Олега машинально прислушаться — не зря. Войдя, первое, что он видит — костлявую спину Ларисы Степановны. Лариса была очень высокой и худой женщиной с жидкими волосами и настолько угрюмым лицом, что за глазами ее даже прозвали «смертью с косой». А еще эта воспитательница отличалась особой жестокостью по отношению к детям. Казалось, их она не любила больше всего на свете и, если Мариванне можно было хоть чем-то угодить, то Лариса оставалась непреклонной. За ее силуэтом едва проглядывалась очередная жертва, отчего-то смиренно принимавшая свою судьбу. Волков встревоженно смотрит на поникшую рыжую макушку, абсолютно теряясь в собственных мыслях — тихий и умный Сережа реже других впадал в немилость, так что же теперь произошло? Ответ находится сам собой, когда женщина нервно трясет полупустой пачкой сигарет, накануне забытой в кармане Сережиной кофты — думалось, потерял. И Олега преодолевает такое беспросветное чувство вины. — Мелкий гаденыш, посмотрите, он даже не отрицает! — Лариса вот-вот и вписала бы мальчишке рукой по носу, да только такие действа в основном происхоили лишь за строго запертыми дверьми комнаты наказаний. Все же, иногда воспитанников вместе со всем детским домом проверяли органы. — Все-то думали ты у нас святоша, а на деле вон что! Разумовский уперто молчит, потупив взгляд в пол, не замечает даже вошедшего Олега, которого такая реакция приводит в настоящее замешательство. — Лариса Степановна, это мои, — честно заговаривает Волков, уже зная, чего ожидать — на подобном ловили дважды. Та от неожиданности едва заметно подскакивает и косится поочередно на ребят, недоверчиво сужая свои и без того маленькие глаза. Женщине прекрасно было известно про спетый дуэт друзей, выгораживающих друг друга при каждом удобном случае, а пачка была найдена в кармане весьма конкретной кофты — виновен тот, кто попался, остальное мало кого интересовало. — Это правда? — тянет почти безразлично, обращаясь к неподвижному прежде Сереже. Он вдруг поднимает свои большие голубые глаза, лишь на дне которых затаился испуг. Его взгляд направлен совсем не на воспиталку, а на Олега, такого напряженного и уставшего. Капли пота блестят на его шее, висках и открытом лбу, влажные волосы зачесаны назад, как обычно он делал после бега или других силовых нагрузок. Он всегда отчаянно вступался за Сережу, так что у того просто не хватило сил его сдать. Ни за что бы не хватило. Разумовский отрицательно качает головой и вновь отводит глаза — уперся. Ответная защита, мол на, посмотри, Олег, я тоже за тебя горой! а Волкову и не нужно все это вовсе, он злится даже от такого пустого геройствования. Сережу ведь впервые в подобном уличают, это иначе, жестче. — Да он наврал вам, чеснслово! — когда Лариса хватает названного преступника за шкирки, утягивая из комнаты, Волков пытается следовать за ними по коридору, в сердцах доказывая свое, но стальную дверь с ручкой в одну сторону захлопывают прямо перед его носом. Олег сердито пинает ее ногой — пробирает — и крепко жмурится, шумно выпустив воздух через нос. Детский сад со взрослыми последствиями. И непонятно из-за чего больше саднит — глупого поступка Сережи или собственной оплошности. Сережа умывается прохладной водой, ставит мысли на место. Посмотрев на свое отражение, он отслеживает сбоку все еще хмурое лицо Олега, который только вышел из душа. — Заканчивай драматизировать, — Разумовский брызгает в него холодными каплями, ударив ладошкой по струе, и робко улыбается. — Она типа заставила меня выкурить пачку, но я не затягивался по-настоящему и все. Фигня. Волков треплет свои короткие мокрые волосы и вздыхает так тяжко, что у Сережи невольно вырывается смешок. В попытках казаться чрезмерно серьезным Олег выглядел обворожительно-нелепо и заставлял чувство множиться под ребрами. Мягкий, с полотенцем на бедрах и парой-тройкой свежих ссадин, с каплями воды, стекающими вниз по плечам и ключицам. — Да сам ты… — от поступка Сережи так противоречиво приятно и запутанно совсем. — Короче, спасибо, Серый, правда… меня б прибили. Молчат недолгое мгновенье, чувствуя, как снова становится легко, а еще — совсем немножко — неловко. Остались последними в душевых среди гулкого эхо собственного дыхания. — Но все равно ты по-дурацки поступил! Волкову неймется, от выражения лица Сережи он заходится громким смехом, приваливаясь бедром к стенке. — По-дурацки?! — негодует Разумовский, возмущенно всплескивая руками. Сам-то чуть что, так сразу защищать лезет. — Ты тогда уж король балбесов, получается. Они шутя дерутся, пытаются дать друг другу подзатыльники и в процессе Олег ловко перехватывает Серого изгибом локтя за шею так, как обычно делают, чтобы следом потрепать по волосам, но к Сережиным отношение было исключительно нежное. Их более никому трогать не разрешалось, даже стричь с трудом. Поэтому Олег просто жмет того щекой к своей широкой груди, пока Разумовский не перестает брыкаться. Оба тяжело дышат и все еще посмеиваются. Только вот Сереже уже совсем не до смеха, он вдруг чувствует, как его щеки заливает невозможный жар от такого контакта кожи к коже. В нос ударяет запах мыла и его особый — тела, просто Олега. Разумовский даже пошевелиться не может, пока крепкая рука держит его при себе, и благодарит все возможные силы, что в этой позе и под светом тускло-желтой лампы трудно разглядеть его состояние. Внезапное, накрывшее с головой, неконтролируемое состояние. — Давай, ну, — как же тихо он звучит, — скоро отбой, мне еще в душ. Волков ослабляет хватку и Сережа ловко выскальзывает, тут же скрываясь за самой дальней кабинкой. — Я жду тебя, если че, — раздается уже с другого конца комнаты. Разумовский выкручивает горячий кран и обессилено становится под обжигающую струю — не отрезвляет, но немного снимает тревогу. Он неосознанно проводит по коже на бедрах ногтями, оставляя за собой белые полосы на тут же алеющих ногах, учащенно дышит. Мылится рассеяно и вяло, стараясь отогнать вспыхнувшие мысли, но образ не идет с головы. Сережа вновь прокручивает скользящее навязчивой тенью по позвонку чувство, возникшее в момент недолгой близости — от этого стягивает внизу живота. Слышны шаги одевающегося Олега, шуршание свободных шорт и перед глазами сама собой рисуется картинка подтянутого тела, хорошо знакомого, но совсем не изученного. Преодолевает желание прикоснуться к себе — настолько сильное, что топит все смущение. Сережа прячет в шуме воды неровные вздохи и сильно кусает истерзанную губу — лишь бы не выдать себя, брови сводятся к переносице от ритмичных движений руки. Он никогда еще не позволял себе так открыто фантазировать о том, как желал бы дотронуться до Олега именно так, плеч, рук, живота… он хотел бы его поцеловать. От одной лишь мысли подкашиваются ноги. — Серый! — вдруг раздается почти у выхода из душевых и сердце готово вырваться наружу. Голос только сильнее раззадоривает воображение. — Сереж, ты скоро? — у него огни перед сильно зажмуренными глазами от терпкого Олегового тембра, а от мягкого «Сереж» — вдвойне. Разумовский упирается одной рукой в стену, чувствуя, как его пробивает насквозь, сводит судорогами и едва удается сдержать жалобный стон. Прижавшись лбом к холодной плитке, Сережа сдавленно дышит — ему почти до слез стыдно и страшно, хотя секунду назад ни о чем другом, кроме Олега он думать не мог, а теперь… Волна ужаса пробегает холодком по позвонку. Становится так больно, как даже пацаны за двором никогда не били. Это не просто мысли о том, какой же красивый профиль у лучшего друга, когда тот затягивается, не неловкое волнение от случайных касаний и даже не та блажь перед сном, боже, нет. Руки невольно начинают дрожать, когда он вновь подставляет раскрасневшееся лицо под воду и вместе с каплями все же стекает несколько слезинок. Сережа так отчаянно боится потерять Олега, а теперь и вовсе кажется, что он осквернил его, что Волков все знает, что смеется, отрекается. У комнат, правда, Олег лишь бросает короткий взгляд, мол снова ты под кипяток полез, оно же вредно! и спокойно ложится в постель, даже не подозревая, что почти до утра Сережа никак не мог уснуть, загнанный новым осознанием в самый угол — тупик эти ваши чувства.