Эхо

      Серый, харош строчить, я такую настойку раздобыл, фруктовую. Сережа обреченно пялится в ободранный тетрадный листочек поверх своего конспекта и непроизвольно закатывает глаза — вот тебе и причина. Он знал, что Волков ни за что не потащился бы на дополнительные занятия по алгебре в вечер летних каникул, если бы не имел своих планов. А планы у него оказались, по всей видимости, наполеоновские. Из открытых окон доносится шум листьев и голоса детей, играющих на соседней площадке. Летом все всегда какое-то свободное, живое, будто каждый это чувствует, даже воспитатели снисходительней проверяют в комендантский час и отчитывают меньше. Сережа мельком смотрит на профиль друга — пара царапин у самого носа и подбитая скула. В шестнадцать наступало то самое время проб и ошибок, многие ребята поддавались духу бунтарства, позабыв о правилах. В каком-то смысле Сергей тоже не любил правила, а нарушать их вместе с Олегом казалось увлекательным приключением, прямо как в детстве.       И давно ты это придумал, провокатор? Осторожно подсунув листик обратно под соседнюю тетрадь, Разумовский принимается старательно записывать пропущенное с доски, но мысленно уже зависает в перспективе сегодняшнего вечера. Алкоголь они пробовали всего пару раз и только в компании пацанов, с которыми обычно тренировался Олег. Воняло спиртом и в голову давало сразу так, что спать хотелось, но на гитаре потом играли классно.       Утром. Пока ты в душе зависал три часа, как обычно. Сережа тут же багровеет, лишь скользнув взглядом по строчкам. Его навязчивая паранойя заставляет вспоминать о недавнем случае в душевых при каждом кривом слове, вторя — а что, если он все понял? Но Олег не понял, он только смеется тихо в кулак, получая толчки колена под партой — в классе всего несколько человек, они как на ладони. Из-за повисшей паузы Волков забирает листок снова, дописывает что-то и отдает в конце концов, осторожно вложив прямо в Сережину ладонь. А потом как-то с интересом рассматривает ее, склонив голову вбок, отмечает положение проявившихся пятен на костяшках — этот взгляд от Сергея не ускользает и сердце мгновенно начинает биться громче. В Олеге нет ничего осуждающего, ничего плохого, только его неподдельное внимание.       Посидим на нашем месте у леса, сегодня погода что надо. Оторвав взгляд от заманчивых строчек, Разумовский наблюдает за тем, как Олег сдвигает брови к переносице, корча смешную щенячью моську. Сережа сдается, тут же улыбаясь одним уголком губ.       Ладно, погнали, — быстро черкает на полях. Он вспоминает, когда Им было девять. Конец октября контрастно обдает холодом, привыкнуть к перемене никто не успевает, потому когда все дети выходят на уборку территории, то вскоре очень быстро мерзнут. Опавшие листья нужно поскорее собрать, но зачем — Сереже совсем неясно. Они так красиво расстилаются по земле, поднимаются с порывами ветра и словно танцуют, а еще это единственное, что придавало окружающему миру красок (и темно-зеленая курточка Олега, конечно!). Сережа даже пытался нарисовать картину в своей тетрадке, но цветов у имеющихся карандашей оказалось слишком мало, чтобы отразить увиденное глазами. Листья загребают в небольшие кучки — это задача половины ребят, а другая же половина складывает их в потрепанные покрывала и уносит прочь, скидывая в яму на заднем дворе интерната. Девочки ухаживают за аккуратными грядками отцветших тюльпанов и гвоздик, подметают дорожки, воспитатели белят бордюры, которые непременно станут серыми спустя пару дождливых ночей. Сережа гребет в стареньких перчатках, но даже так кончики пальцев леденеют от ветра, его волосы торчат из-под шапки — еще короткие, но уже начали лезть в глаза, а курточка наоборот расстегнута, потому что от физической нагрузки становится жарко и липко, а вдыхать воздух до боли холодно. Олег собирает кучки в покрывало неподалеку, раз за разом относя их к яме. Мальчики уже явно устали, и когда Сережа заново загребает случайно рассыпанное содержимое носилок, то замечает, что Волков берет мокрые листья прямо голыми руками. Аж ладошки все раскраснелись. Разумовский ловит себя на мысли, что тому, наверняка, совсем уж холодно, раз сам он с граблями мерзнет. Думает недолго, снимает промозглые перчатки и протягивает другу. — Серый, чего ты, не холодно ж совсем, — врет, пальцев уже не чувствуется. — Не хочу снова конспекты все тебе носить, когда заболеешь. Листье вон мокрое, сырое, — Сереже не то, чтобы в тягость носить конспекты, но чтобы Олег болел и правда не хочется. За картиной внимательно наблюдает Давыдов — завидно, у него тоже перчаток нет, но свои никто не отдаст — он дразнил почти всех, даже псевдо-друзей. Только внимание быстро перемещается на другое, потому что на руках с протянутыми перчатками Паша замечает что-то... что-то, о чем точно смолчать нельзя. — Рыжий, а че это у тебя, лишай что ли? — мерзко так гогочет. — Я б на месте Волкова не брал, мало ли чем заразиться можно. И говорит он это так громко, что все неподалеку оборачиваются и упираются любопытными взглядами в Сережины руки, уже чуть нервно сжимающие влажную ткань. Лена с Ирой шепчутся, не стараясь скрывать интерес. На тыльной стороне ладоней Разумовского пересекающимся узором расположились пятнышки чуть светлее его кожи, немного схожие с облезающим загаром. Они появились не так давно, недели две-три назад, сначала напоминая обычное родимое пятно. Но никто особо не обращал внимания до этого момента — момента, когда Паша Давыдов решил выдвинуть свою гениальную теорию. Из-за посыпавшихся смешков Сережа убирает руки в карманы раньше, чем Олег успевает что-либо предпринять. Тот тоже замечает их, но замешательство быстро сменяется грозным взглядом в сторону ребят — мол, помолчите лучше, если себе еще дороги. Уборку заканчивают молча, воспитательница просит выстроиться в шеренгу по двое, и дети охотно встают, берясь за руки — наконец время к обеду и отдыху. Сережа стоит один и поодаль. Не сказать, что раньше был душой компании, но теперь из невидимки, кажись, превратился в «особо опасного». Дела ему до этого почти и нет, лишь злость немного берет. А Олега искать глазами страшно — вдруг он отвернется. Кроме того, Сереже самому неизвестно, что там у него на руках, может и правда заразно, может Волкову подальше бы держаться. Но все мысли рассеиваются, когда его руку сжимает чужая ледяная ладонь даже крепче обычного, Олег без каких-либо сомнений тянет Разумовского следом за всеми. Он не отсаживается на обеде, не отказывается играть после тихого часа в салочки, не забывает носить те самые перчатки. И общественный гул стихает меньше, чем через неделю, ведь на Олеге никаких пятен не наблюдается, а он с Разумовским неразлучен. Тогда впервые Сереже становится ясно, что даже один человек способен влиять на общество, менять его и ломать. Им по четырнадцать. Иногда Сережа скучает по времени, когда еще можно было держаться за руки и не думать о правильности происходящего. — Глядите, не то я вас так размалюю, что память на всю жизнь останется, — совсем недружелюбно бросает Волков двум нервно уходящим прочь одноклассникам — они снова пытались стянуть с Сережи футболку, чтобы посмотреть, поглумиться — и это становится отправной точкой к решению, давно Разумовским обдуманным. Последние годы переодеваться позже всех, отворачиваться в душе, жаться в эти моменты по углам и даже летом стараться носить кофты вошло в привычку. Почти никто и понятия не имел, что болезнь, название которой Сереже по-прежнему было неизвестно, распространилась еще по некоторым участкам тела. Конечно, Олег уловил изменения друга, от него тот не скрывался так тщательно, позволяя углядеть пятнышки в области локтей и, кажется, ребер, но и рассматривать чужое мальчишье тело слишком долго было как-то... ну, не по-пацански. А вопросы задавать боязно. Кожа у Сережи светлая, кажется даже чересчур бледная, оттого пигментация не выделяется слишком ярко, как могло бы то быть. Но ему и этого достаточно, чтобы думать, будто первое, к чему приковывается внимание при взгляде на него самого — уродливые пятна на руках. у.р.о.д.л.и.в.ы.е. — так он себе решил — постыдные, неправильные, отвратительные. постыдные, неправильные, отвратительные особенные, редкие, очаровательные — вот, что сказал Олег Волков в задушенной влажным воздухом раздевалке, хотя его никто и не расспрашивал. Сережа стоял в одних спортивных шортах, стыдливо потупляя взгляд в пол. Минуту назад он сам смиренно стянул с себя кофту — сбегать было поздно — и молчаливо стал ждать реакции друга. Тому пообещали доверие взамен на всю оказанную поддержку — Олегу сильно уж хотелось взглянуть на эти чудесные, как они их решили называть, родимые пятна. Но Волков боялся обидеть, переборщить — классно они, наверное, на теле смотрятся, как татухи, пока Сережа не предложил сам — хочешь посмотреть? У правого ребра тянется тускло проступающий узор, ползет к солнечному сплетению, но едва не достает; с обеих сторон на тазовых косточках скрывается за линией шорт, трогает ключицы, локти и ладони. Он светлее естественного оттенка кожи, лежит хаотично, расцветает неровными краями, словно акварельные разводы. Впервые кто-то одаривает россыпь не так давно прогрессировавших пятен таким восхищенным взглядом, но их обладатель слишком поглощен собственным страхом, чтобы это заметить. трус, слабак, слабак, слабак, такой глупый, подумал, нужен кому-то, кроме меня. закройся. С минуту Олег просто смотрел, чувствуя свою привилегию — доверено ему и только. От этого обдавало приятным жаром изнутри, трепетало почти у самого горла — так драгоценно. Разумовскому момент казался настолько интимным, что даже слегка пугал. Было в этом что-то такое — стоять покорно, открыто, в пустой душной раздевалке, пока кто-то рассматривает твое тело. Сам Олег был из тех ребят, которых обычно не обделяли вниманием девчонки и парни считали за своего — хорошо сложен, спортивный и… красивый, в общем. От затянувшейся паузы Сережа начинал жалеть, что предложил, как вдруг: — На материки похоже. — Материки? Сережа неловко переминается, чувствуя, как к щекам приливает жар. Он ни с кем еще это не обсуждал. Натягивает кофту обратно, машинально спуская рукава пониже, и поднимает полный заинтересованности взгляд. — Ну да! Почти как континенты, только... только каких нигде в мире больше нет, — Волков даже улыбнулся так легко, что сердце вдруг защемило, — понимаешь? Ответа ему не последовало, но Разумовский уже не выглядел таким сконфуженным и угнетенным, он будто машинально расправил плечи и правый уголок его губ пополз вверх. Никогда раньше он не думал о своих...ну, особенностях в таком ключе. Но теперь стал, пока они молча шли к своим комнатам, лишь изредка встречаясь взглядом. И, если Олег Волков считает, что это похоже на другой мир, то Сережа с радостью впустит его туда. Сейчас. Облупленная оранжеватая краска с широких труб мгновенно пристает к одежде, а железо неприятно холодит через ткань, но это мало волнует опустошивших уже половину бутылки ребят. Они устроились на привычной импровизированной скамье — водоснабжающей трубе, проходящей понизу рядом с лесополосой. Тут особо красиво садилось и вставало солнце, редко ходили люди и деревья густо возвышались над головами. Венок из ярко-желтых одуванчиков съезжает чуть вбок по густым темным волосам, но никто его не убирает. Сережа плел старательно под восхищенным взглядом — все умел в искусство превращать. Волков глазам бы не поверил, посмотри он на себя сейчас со стороны — такой наивный, млеющий, тянет глоток за глотком фруктовую настойку. Закат распаляется, добавляет всему вокруг красок, лучами-зайчиками играя в рыжих волосах. Пьянеют по-разному: Олег переходит в режим слоумо, затуманенными блестящими глазами впиваясь в смеющегося друга — слова больше не вяжутся, а Сережа же напротив веселеет, крутится как юла, что аж щеки пунцовые, и говорит без умолку все подряд, даже не думает. — Ты мне так нравишься, Олеж, особенно с этой штукой, — Разумовский жестикулирует невнятно в районе головы и улыбается во весь рот. Несколько секунд сидят с теми же выражениями лица, а потом доходит. И Сережу так окидывает холодком, что он будто трезвеет даже, сразу робея и поджимая под себя ноги. — Я… я сказал, имел в виду, что венок тебе идет, — звучит жалко, и думается, что лучше было уже молчать. — Ну, ты понял. Олегу не ясно, Олегу очень трепетно в груди, тепло и приятно. — Да. Как мне твои волосы, например, нравятся и пятнышки, все такое, — Волков удивительно тверд и спокоен снаружи, пожимает плечами — мол а что такого? И смущает еще сильнее. Нет, Олеж, если тебе мое вот это нравится т а к, то я бы… что? Сережа пьет и жмурится, жадно впиваясь в прохладное стеклянное горлышко, не смотрит больше на Волкова. Снова немного ведет и неловкость тает за глотками спиртного, оба смеются и толкают друг друга в плечо. Но где-то остается невысказанное, старательно запрятанное по самым глубоким углам. Ноет внутри — долго так не продержаться, вырвется и смоет все, но это потом. А сейчас просто приятно положить голову на чужое плечо, закрыть глаза и сидеть в тишине, пока прохладный ветер не заставит вернуться в унылую детдомовскую спальню.