Глава 4
14 марта 2026 г., 00:40
Лондон, Англия. Декабрь 1888 года.
Зима – великолепная пора, пропитанная чувством предстоящего праздника и приправленная горечью окончания года. Конец декабря – первый шаг к началу новой жизни. Лондон оживал, пропитывался атмосферой праздника и ощущением, что очередной год станет переломным пунктом и подспорьем для перемен. Для перемен в лучшую сторону.
Но изменения волновали лишь тех, кто стремился к ним. Отдалённый Уайтчепел не ждал и не желал позитивного прогресса. Испорченный, прогнивший, заражённый скверной – истинный и неизменный облик района, в котором царило беззаконие. Вечный ужас добропорядочных граждан и неизлечимая гниющая язва города.
Для законопослушного обывателя появление в Уайтчепеле было сродни добровольному шагу в пасть зверя, из которой никто не выбирался невредимым. Тот, кто появлялся в цитадели порока и жестокости с неприкрытым намерением остаться человеком, нарушал неписаные правила игры. Ступивший на узкие улочки прогнившего района смельчак неизбежно становился жертвой безобразных тварей, обитавших в пределах осквернённой зоны.
Дайне Лакайен не впервые переступал черту, отделявшую спокойный Лондон от опасного Уайтчепел. Для молодого врача грешный район являлся лишь местом, где можно раздобыть восточные травы и настои. Непримечательная лавка старого китайца, запрятанная среди неказистых построек, предлагала доктору доступ к азиатской нетрадиционной медицине. И даже несмотря на то, что он сомневался в доказательности подобного лечения, мужчина не мог отрицать того факта, что оно безупречно справлялось с затяжными симптомами. Поэтому, грея за пазухой целебные снадобья, Дайне завершал вечернюю прогулку по злополучной местности и возвращался в клинику.
Приглушённые свежим снегом шаги, раздавшиеся за спиной, доктор услышал до появления их обладателей. Он резко развернулся, предполагая парировать очевидный удар, но неверно оценил свои возможности. Тяжёлый ботинок угодил ему в грудь и опрокинул наземь прежде, чем он успел осмыслить произошедшее. Глухой стон сорвался с его уст, а затем их обдало жгучей болью. Язык обволокло тёплой солоноватой кровью, а глаза застила белёсая пелена, сквозь которую проступали смутные очертания лица напавшего на мужчину душегуба. Кривые губы исказились в надменной усмешке, оголив гнилые зубы. Запах гнили и перегара ударил в нос крепкой смертью, от которой к горлу потерпевшего подкатил плотный горький ком. Он попытался отвернуться, но холодное острие плотно прижалось к обнаженной шее, ограничив движения.
– Выкладывай всё, что есть, – хриплый голос разрезал оглушающую тишину. – И без глупостей! Попробуешь выкинуть что-либо, и я выпущу тебе кишки!
В глазах преступника горела ледяная решимость. Дайне понял: любое неосторожное движение будет расценено как вызов, поэтому оставалось лишь принять чужие правила. Он провёл языком по разбитым, окровавленным губам и, переборов рвотный спазм, с усилием протолкнул вязкий комок глубже в горло.
– Умоляю, не трогайте меня!
Наигранный ужас в сдавленном голосе жертвы распалил агрессию. Гримаса злости и гнева исказила уродливое лицо. Острый клинок рассёк нежную кожу, выпустив наружу алые капли, которые горячими дорожками скатились за ворот одежды. В голубых глазах Лакайена, до сего момента оставашимися абсолютно спокойными, отразился проблеск тревоги. Пострадавший затаил дыхание и замер, опасаясь необдуманными действиями побудить душегуба к жёсткому принуждению.
– Не верещи! – склонившись над ухом жертвы, прошипел грабитель. – Ещё один писк и попрощаешься с жизнью. Выворачивай карманы.
– Хорошо, – удивительно спокойно ответил Дайне.
Тело пробрала дрожь отвращения. Как бы мужчина не противился подчиняться чужой воле, но для того, чтобы сохранить жизнь, ему приходилось отыгрывать роль испуганной жертвы.
Его ладонь неспешно скользнула за пазуху пальто. Узкие пальцы нащупали плотный гладкий предмет во внутреннем кармане и плотно сжали его. Не кошель. Не склянки с лечебными отварами. Гладкая рукоять ножа, знакомая и привычная.
Резкий взмах – Дайне нанёс точный удар в подреберье. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, и вышло также свободно, оставив после себя кровоточащую рану. Преступник взвыл от боли и повалился на влажный снег, окропив белоснежную дорогу багровыми каплями.
Момент для бегства. Лакайен воспользовался выпавшей на его долю благосклонностью судьбы. Внутренний фаталист говорил мужчине – если Фортуна поворачивается к тебе лицом, не смей пренебрегать её милостью. И доктор не пренебрегал. Резво поднявшись на ноги, Дайне поспешил ретироваться, пока душераздирающие вопли не привлекли ненужного внимания.
Однако избежать встречи с пособниками незадачливого грабителя не удалось. Они поджидали жертву в узком переулке, готовые прийти на помощь товарищу. И его крик стал для них сигналом к действию. Двое крепких мужчин выскочили из-за поворота и бросились вдогонку. Несмотря на свои габариты и ловкость врача, они сокращали дистанцию.
Осознание, что ему не удастся скрыться от преследования, явственно настигло Лакайена, когда грубые пальцы сомкнулись на его плече. Сильный рывок повалил Дайне на обледенелую дорогу. Неудачное падение привело к серьёзному удару – в ушах загудела кровь, а перед глазами вновь повисла мутная пелена. Зрение подводило мужчину, но не чувства – увесистый пинок выбил воздух из лёгких.
Впервые доктор Лакайен ощутил реальный страх за свою жизнь. Ведь раньше судьба всегда благоволила ему, позволяя избегать серьёзных неприятностей. Но даже в любви высших сил есть исчерпаемый лимит. И его лимит был исчерпан.
***
Зима – отвратительное время года, сотканное из беспощадной вьюги и коварного холода. Конец декабря – подготовка к суровому испытанию. Короткий отрезок, когда спесивый нрав погоды становился всё капризнее и смурнее. Мороз вступал в полноправные владения. Колючей шалью он обволакивал тело и сковывал движения, стужей просачивался в лёгкие и будто покрывал их инеем – шаги давались непереносимой болью, а от глубоких вдохов внутренности пронзали раскалённые иглы. Но холод – лишь малая толика его бед. Гораздо тяжелее было нести неподъемный груз собственного тела: старые травмы ныли, новые вытягивали оставшиеся крупицы жизненных сил. Ноги обмякли, стали словно ватными – они подкашивались под тяжестью собственного веса. Содранные в кровь ладони скользили по щербатой каменной кладке, не в силах ухватиться за выступы на стенах домов. А мир перед глазами распался на мутные очертания – последняя нить, связывающая юношу с реальностью, грозилась оборваться. Оборваться под остиём оружия жнеца, собирающего жатву. Дио не желал прощаться с жизнью. Даже несмотря на то, что на шее смыкались холодные пальцы смерти. Даже несмотря на то, что на плечи давила невыносимая тяжесть бессилия. Даже несмотря на то, что у него не осталось возможностей бороться с приближением собственной кончины. Он продолжал хвататься за остатки ускользающей энергии и перебарывал коварную слабость. Шёл, оскальзывался, падал, полз, вставал и продолжал идти дальше. До полного изнеможения. До безоговорочного истощения. Очередное падение. Ноги поскользнулись на заледеневшей дороге, и юноша упал на колени. Протяжный стон сорвался с его губ. Боль жгучей волной прокатилась по телу. Сердце пропустило удар, а затем зашлось в бешеном ритме. Упираясь израненными ладонями в сырой снег, Дио попытался восстановить сбивчивое дыхание и встать. Безрезультатно. Травмы исчерпали все запасы энергии. Остатков сил хватило лишь на то, чтобы сесть и прижаться раскаленным затылком к холодной каменной стене. Долгие скитания подвели его к порогу смерти. Однако иного выхода не было. Тюремное заключение – сомнительная перспектива. Отбывать наказание за преступление, которое юноша не совершал, – насмешка над справедливостью. По этой причине, совершив побег, он старался скрываться и не останавливаться. Ему казалось, что стоит осесть где-либо на долгое время, и его настигнет слепое правосудие. А нести бремя чужого греха страшнее жестокой смерти. Смерти, которая поджидала в грязной холодной подворотне. Брандо огляделся. Знакомые улицы ливерпульских трущоб выглядели иначе. Старые обветшалые дома принимали незнакомые формы. Крыши вытянулись вверх. Проулки между выщербленными стенами стали шире и длиннее. Непривычные оттенки: желтовато-серые кирпичи выложены в ровные ряды, бурая брусчатка под слоем белого снега сменила вязкую грязь, коричневая, почти черная черепица добавляла неестественной мрачности. Масляные фонари, некогда бывшие роскошью, освещали маленькие островки. Привычные запахи помоев и нечистот казались более едкими и тошнотворными. Но больше всего поражала тишина. Холодная и гнетущая. Такая непривычная для оживлённых задворок Ливерпуля. Ни пьяных возгласов, ни детских криков, ни женской ругани. Ни пьяниц, ни беспризорных детей, ни безобразных женщин. Безлюдно. Бездушно. Неживо. Контраст действительности и детских воспоминаний натолкнули Дио на мысль – возможно, он уже скончался от незаживающих травм и лютой стужи? Хороший вариант, который был предпочтителен юношей, так как мог даровать освобождение от страданий. Однако холод и боль напоминали о том, что он всё еще жив. Пока ещё жив. – Смотри! – скрипучий неприятный голос выдернул Брандо из раздумий. – Легкая нажива! Пустой взгляд Дио скользнул туда, откуда донеслись слова. В нескольких шагах от него застыли три коренастые мужские фигуры – смутные очертания на фоне ночного переулка. Различить лица и отражённые на них эмоции для юноши было непосильной задачей, но в фразах и интонациях скрывались их намерения – они желали быстрого «заработка». И в погоне за ним они явно не гнушались испачкать руки. Тревога, возникшая с чужим голосом, переросла в панику вместе с пониманием, что «лёгкой наживой» преступники назвали Брандо. Он хорошо знал, каким образом поступают с теми, кого желают обобрать до нитки – лишают жизни. И даже несмотря на близость своей кончины, юноша страшился смерти. Смерти бесславной и унизительной. К сожалению, Дио не мог ничего предпринять. Даже произнести несколько простых слов стало трудной задачей. – Глаза разуй! – пробасила одна из фигур. – Чё у него брать? Жизни-то осталось на пару вздохов, а ты ещё что-то у него отнять хочешь! Мерзкие смешки звучали отвратительно, будто принадлежали не людям, а прислужникам жнеца, направленным за несчастной душой. Но смех резко оборвался. Не потому, что бандитам стало совестно, а потому, что их вниманием овладело нечто более интересное, чем умирающий юноша. Брандо ощутил перемены – ехидство сменилось глухой тишиной, в которой можно было услышать, так изменилось дыхание головорезов. Позабыв о Дио, они направились дальше по проулку, но не скрылись из поля зрения парня. Он мог видеть, как они дружно выглядывали из-за угла – наблюдали за жертвой. А затем от них отделился один и направился за тем, с кого они намеревались получить прибыль. Мольбы о пощаде прозвучали слишком надрывно и неестественно, словно актёр на сцене неумело играл роль потерпевшего. Юноша рефлекторно повернулся в сторону криков, но не увидел ничего, кроме двух широких спин подельников, готовых прийти на подмогу своему товарищу. Но слух помогал ему представить происходящее. Взывание о сохранении жизни сменились угрозами, после которых наступила затишье. Не долгое, достаточное для того, чтобы отдать кошель с монетами. Затем её разрезал истошный крик, полный боли и страданий. Еще одно мгновение – и в проёме между двумя домами мелькнула тень. Пробежала мимо, не останавливаясь. И по тому, как быстро бросились вдогонку бандиты, стало ясно – неудавшаяся жертва пыталась скрыться. Погоня не продлилась долго. Брань и стоны огласили пустые улицы, и сквозь шум в сознании Дио пробилось острое чувство – сочувствие к жертве. Юноша представлял ужас положения незнакомца. Вряд ли пойманный преступниками человек заслуживал смерти. Также как не заслуживал её и Брандо. Но единственным отличием между ними было то, что случайный прохожий мог избежать её, если кто-то придёт ему на помощь. Юноша лёг на подтаявший снег и подобрался к углу здания, подтягивая руками немощное тело. Перед ним открылась картина жестокой расправы: душегубы самозабвенно избивали мужчину, опрокинув его на землю. Он пытался оказать им сопротивление, но справиться с двумя вооружёнными головорезами в одиночку – непосильная задача. На их стороне перевес силы, преимущество положения и холодное оружие, которое они могли применить в любой момент. Исход был очевиден. Сперва душегубы насладятся страданиями жертвы, а затем без жалости и сожаления расправятся с ним и заберут все, что имело хоть какую-то ценность. Типичный сценарий, который Дио с незавидной частотой наблюдал в детские годы. Но привыкнуть к нему не смог. Как и смириться с тем, что он чувствовал непреодолимую потребность вмешаться. Небольшая передышка позволила скопить силы. Их хватило на то, чтобы подняться на ноги и совершить резкий выпад, навалившись всем телом на одного из нападавших. Головорез, не ожидавший постороннего вмешательства, повалился наземь и, ударившись головой о крепкий лёд, потерял сознание. Дио упал рядом, истощив последнюю жизненную энергию. Но внезапного появления хватило, чтобы отвлечь второго преступника. Мир сильнее изменил очертания и потерял чёткость. Глаза застила белесая пелена, сквозь которую юноша различил темный силуэт. Он занёс руку, в которой сверкнуло острие ножа, нёсшего скорую погибель. Но Брандо был готов принять её. Был готов стать разменой монетой, потому что у него не было шансов выжить, в отличие от мужчины, которому не повезло стать случайной жертвой. Смерть, которая несла в себе оттенок благородства, куда лучше бесславной кончины в суровых объятиях зимы. Клинок вонзился в плоть. Резко и точно вошел в податливую шею. Теплая кровь окропила лицо и обожгла кожу. В остекленевших глазах промелькнуло удивление, а затем тело обмякло. Рука выдернула нож и обтерла клинок о замызганную одежду раненого, бесформенной массой растекшегося по алому снегу. Поворот событий поразил смирившего со своей смертью Дио, но не внушила несбыточных надежд. Спасение – лишь маленькая отсрочка. Отсрочка перед тем, как он окончательно лишиться рассудка, а затем и своей жизни. Но пока даже маленькая возможность продлить существование казалась великим подарком. Брандо разомкнул пересохшие губы, чтобы поблагодарить мужчину, но сил не осталось даже на простые слова. А вскоре и сознание истощилось полностью. Темнота и тишина овладели его чувствами. И последнее, что он запомнил – лёгкие прикосновения. Такие невесомые, будто его коснулись руки ангела.
