«Бояться следует молчаливого гнева».
Ходить по комнате туда-сюда достаточно простое занятие. Правда, не тогда, когда короткий путь от окна до двери повторяется десятки и десятки раз. Он ходит, мысленно рисуя прямую линию. Покалеченная нога всё ещё вихляет, подгибается, не находя необходимой опоры, и чертовски сильно болит. Время от времени он останавливается, чтобы подумать, понять, как работает тело, а после пробует ещё раз, тихо морщась от мерзких ощущений.
Все лекари подтвердили, что всё в порядке. То, что можно было исправить, уже исправлено, а с остальным придётся смириться. Даже в магической медицине есть пределы. Он уже получил гораздо больше многих, оказавшихся в положении куда хуже. Он убеждает себя в том, что здесь ничего страшного. Наверное, это пройдёт со временем. Наверное, однажды он перестанет ощущать этот чёртов палец так, как будто бы он всё ещё на месте. Как будто его только что начали резать.
Он раздражённо косится на забинтованную ступню. Пальца нет, разумеется, но он отлично чувствует, что на нём разошёлся, почти обнажив кость, тонкий слой кожи и мяса. Это правда очень больно. Он раньше и не мог представить, что у людей болит то, что от них уже отделено.
«Это не страшно, — убеждает себя он, в очередной раз сбившись с мысленно нарисованной прямой линии. — Однажды либо это пройдёт, либо я привыкну. В конце концов, это просто иллюзия в моей голове».
Ведь боль не может всегда быть настолько острой, правда?.. Она просто не может. Со временем всё притупляется. Так что дело даже не в том, что боль всякий раз обескураживает, словно впервые.
Его всего лишь нервирует это. Он не хочет считать себя калекой. Он не хочет, чтобы какой-нибудь человек, бросив взгляд на эту неуклюжую походку, тут же подумал: «Ага, он хромой!». Он уже понял, как ему лучше ходить, чтобы очевидная странность не бросалась в глаза слишком сильно. Осталось воспитать у себя привычку. А для этого нужно просто повторять много-много раз, пока это не станет естественным. И он повторяет.
Он всё ещё не понимает, чем они могли заслужить произошедшее с ними. Думая о прошлом, он часто замечает, что его память похожа на рванину. Однако жизнь «до» он помнит хорошо. Они с матерью, Пао Су, жили вполне обычно. Пао Су была состоятельной продавщицей одежды. Она каждую неделю ходила в храмы и каждый вечер произносила молитвы, которые он, не вдумываясь, повторял за ней. Они не совершали ничего страшного. Его мама сама была добра и учила его быть добрее к другим. Он старался её слушать.
Но ужас пал на всех без разбора, одинаково: на богатых, бедных, добрых, злых, благородных, подлых. Никакой разницы не было. Хотя страшные события помнились ему урывками, он был уверен, что видел и толстого купца, известного своей жадностью, и монахиню из храма богини милосердия, и нищего, всегда просившего подаяния на центральной площади, одинаково мёртвыми и даже лежавшими не столь далеко друг от друга.
«И в чём же тогда был смысл?».
Иногда ему представляется очень важным собрать заново те куски, которые остались в его голове. Это причиняет боль. Но ему кажется, что в какой-то момент он потерял нечто очень важное. Почти столь же важное, как и большой палец на ноге. Только не физическое. И, наверное, он надеется догадаться, что именно это было.
Он помнит начало дня, когда всё перевернулось. Они с матерью разбирали новые отрезы ткани, разговаривали и шутили. Стояла поздняя осень, ждали зиму. Было пасмурно и зябко. Потом… был какой-то шум, снаружи донёсся глухой долгий звук, от которого Пао Су изменилась в лице. Они выбежали на улицу, где уже царила страшная толкучка и неразбериха. Все шумели, голосили, кричали, громко ругались. Кто-то тащил узлы с вещами, кто-то — детей. Его мать тоже несла его на руках, крепко прижимая к себе, и шептала ему на ухо, чтобы он ничего не боялся. Что он обязательно должен будет как следует спрятаться и никому не попадаться на глаза, если мама его потеряет. Он чувствовал щекой её горячее частое дыхание и не мог понять, почему она может потерять его. Ему было дико и страшно, но он выдавливал: «Да», — когда Пао Су требовательно переспрашивала, запомнил ли он её слова.
И вдруг всё завопило. Толкучка превратилась в страшную давку. Орали, кажется, все. Орали, плакали, так невыносимо громко, все разом… мать то ли упала сама, не выдержав напора охваченной ужасом толпы, то ли она просто его выронила, и он даже не услышал её крика в общем гвалте. Если бы он оказался на земле, то просто умер бы под чужими ногами. Но его кто-то схватил, проволок ещё несколько шагов, а затем бросил за шкирку в оставленную телегу. Там он спрятался среди дров, боясь, что толпа его затопчет, раздавит. Вопли не прекращались.
Он видел сквозь щель между досками, как смерть появилась на улицах в виде всадников. Они топтали и рубили всё на своём пути. Он зажмурился и закрыл глаза руками. Дальше был чёрный провал, но, должно быть, он просидел там, боясь даже дышать, очень долго. Он не двигался, даже когда всё стихло. Эта тишина была невыносимо жуткой. Слёзы беззвучно лились из его глаз, а он только и знал, что мысленно повторять: «Мама, мамочка, пожалуйста». Почему-то ему казалось, что во власти его матери прекратить любой кошмар.
…прямая линия снова превращается в косой зигзаг. Он качает головой и продолжает ходить туда-сюда, безжалостно заставляя себя мысленно разглядывать всё, что осталось в его голове.
Прежде, чем чудовища его поймали, какое-то время он был один. Он либо прятался, либо пытался где-то отыскать мать. Он плохо помнит, сколько это продолжалось. Помнит только эти невыносимые вопли, грохот. Гораздо позже ещё начались выстрелы. Сейчас он догадывается, что выстрелы были связаны с появлением в Ся аллорийских войск. Но тогда он ничего такого не думал. Кажется, он совсем не думал от потрясения и ужаса.
Что он вообще ел? Вроде, что-то ел, ведь, в конце концов, не мог же он вообще ничего не есть. Во всяком случае, точно было то, от чего его мучительно рвало. Хотя, может, это было от запаха. Всюду валялись мёртвые люди, у некоторых все внутренности были наружу, и воняло невообразимо. Или его рвало от ужаса? Он слышал, постоянно слышал, как кто-то кричит нечеловеческим голосом. Женщины и мужчины, уже взрослые, выли одно и то же: «Мама, мама!».
Он умолял, чтобы это прекратилось. Он просто хотел снова оказаться с Пао Су. Он просто хотел, чтобы его собственная мама обняла его и сказала, что всё будет хорошо и всё страшное позади. Ему было очень холодно. Он был весь в грязи. Вокруг был ад.
Однако генерала Гэбриела и всё, что с ним связано, Ян помнит очень хорошо. Когда тот пришёл, чтобы спасти его, он правда был похож на величественное милосердное божество. У него были такие… такие невероятно красивые синие глаза, похожие на воду. И быть у него на руках было так безопасно. Так замечательно. Он бы хотел всегда быть у генерала на руках, если бы не осознание, что нужно отыскать маму.
Что было дальше? Кажется, его поручили какой-то женщине, у которой было двое своих детей, девочек. Они были добры, но он не сумел бы ни описать их внешности, ни назвать их имен. Они куда-то шли, и снова была толпа, но уже не такая страшная. Было очень много детей, женщин и стариков. И были богатые повозки и даже паланкины. Позже он узнал, что уводили их в горную крепость Дэшэн Бао на случай, если аллорийцы проиграют битву за столицу Ся. Яну совсем не хотелось уходить от генерала, но он знал, что не должен мешаться. Он искал маму в этой толпе. Но голоса у него всё ещё не было, и позвать её по имени было не в его силах. Он просто надеялся её увидеть.
Потом снова шла чернота. Из этой сплошной темноты его разум выхватил только один яркий эпизод: вокруг очень много людей, он сидит, прижавшись спиной к холодной каменной стене, зашивает рукав одной из дочерей женщины, которая о нём заботилась, и слышит разносящийся в толпе недовольный гул. Почему вообще именно это?
— Крепость переполнена, — устало объяснял кто-то с сильным акцентом. — Госпожа, вам придётся потерпеть.
— Я драгоценная супруга господина Тан! Как вы смеете говорить мне, что я должна «потерпеть»? — возмущённо кричала какая-то женщина в очень красивых богатых одеждах. На ней было столько украшений, что они звенели, когда она взмахивала руками. — Почему мои дети должны спать в одном помещении с грязными джинко? Это недопустимо! Отвратительно!
Джинко называли потомков рабов и крестьян. Часто они были ниже ростом и более смуглыми. К ним относились презрительно и брезгливо. Ян действительно был джинко, но только наполовину. А вот девочка, которой он зашивал рукав, скорее всего была джинко. Как и её мать. Но Ян ничего возразить не мог. Он всё ещё не разговаривал. Он лишь покосился на кричащую женщину.
— Куда же вы прикажете их деть? — устало спросил аллориец. — Друг на друга положить? Госпожа, мы объяснили. Места больше нет.
— Мне всё равно, куда вы их денете! — возмутилась женщина. — Да хоть выкидывайте из окон. Я не намерена переносить эту вонь и галдёж! Если будет нужно, я заплачу. Наследники Тан должны находиться в подобающих условиях.
Кажется, её собеседник лишился дара речи. Наверное, ему было очень дико, что ему предлагают убить нескольких женщин с детьми, только потому что они мешают драгоценной супруге господина Тан. Кажется, аллорийцы гораздо меньше различали ценность жизней джинко и джинзи. Однако для всех в Ся эта разница была столь очевидна, что это никого не поразило.
Ему вдруг вспомнилось, что в этот самый момент рядом с кричащей женщиной стояла очень красивая девочка в богатых одеяниях. Видимо, это была её дочь, юная госпожа Тан. И она смотрела прямо на него: долго, задумчиво и неподвижно. Ян, не зная, как на это реагировать, опустил голову.
Интересно, о чём она думала?
…уйдя в мысли, он перестаёт контролировать движения. Перетруженная больная нога тут же выкидывает издевательский фокус, и он падает. Это тоже происходит не впервые.
«Ничего, — снова убеждает он себя, крепко сжимая кулаки. — Ничего. Этого никто не видит. За этим я и тренируюсь. Скорее всего я неизбежно буду иногда падать ещё какое-то время. Главное, что я могу встать сейчас».
Но это так злит.
Походка не единственное, что его тревожит. Самое главное — голос. Он начал возвращаться несколько месяцев назад, но какой-то совершенно чужой, слабый и, кажется, почти не похожий на тот, что был раньше. Любое слово, длиннее двух слогов, становилось испытанием. Он заикался, запинался и, как ни старался, не мог заставить себя выдать хоть что-то погромче шелестения сквозняка. У матери даже в хорошие дни глаза становились такими, как будто у неё внутри что-то ломается, когда он пытался разговаривать с ней. Но она улыбалась, конечно. Беда в том, что одной улыбки уже было недостаточно, ведь он видел её взгляд.
Ничего. Это тоже должно пройти. Ведь раньше он вообще не мог говорить. Нужно просто контролировать речь. Выбрать правильную манеру. Скорее всего тогда это перестанет казаться настолько жалким. А до тех пор… слова — золото, распределять которое стоит с большой ответственностью. «Умные люди не растрачивают слов попусту», — так что немногословность, пожалуй, многие даже сочтут признаком сдержанности и ума.
В дверь стучат. Он вздрагивает.
— Что?.. — короткое слово удаётся выдать без запинки. Уже небольшая победа.
— А-Ян, всё хорошо? — дверь тихо приоткрывается, и в проёме показывается чуть встревоженное лицо Пао Су. — Я увидела, что у тебя до сих пор горит свет, и решила проверить, — она улыбнулась. Сегодня явно был «хороший» день. — Надеюсь, молодой господин простит эту старушку за её навязчивость?
Он улыбается, сидя на полу. Каждый раз, когда она возвращается к нему, становится поводом для счастья.
— Всё хорошо, — он выдерживает паузу, глядя, как она садится рядом. Просто если бы он попытался сказать длинную фразу единым духом, то скорее всего запнулся бы. — Как ты себя чувствуешь?
Обычно женщинами-джинко брезговали даже горные варвары — их считали грязными. Часто они действительно были неопрятными и мало за собой следили. Но Пао Су происходила из довольно состоятельной семьи; примерно поколение назад её предки смогли разбогатеть на торговле одеждой, так что её родители сделали всё, чтобы она не нуждалась ни в чём. Она получила хорошее образование, обладала аккуратностью и отличным вкусом и в сущности мало в чём отличалась от женщин-джинзи, кроме характерной смуглой кожи и чуть более узкого разреза глаз.
Ян всегда считал свою мать очень красивой, но даже он вынужден был признать, насколько сильно она переменилась. За несколько месяцев оккупации она состарилась на десятки лет. Он не узнал её, когда увидел впервые после того, как они потеряли друг друга в толпе.
«Самое главное, что моя мама жива».
Когда они после всего стали снова жить вместе, их жизнь чётко разделилась на хорошие и плохие дни. В плохие дни разум Пао Су помутнялся. Это было последствием того, что она пережила. Но всё же Пао Су изо всех сил старалась оставаться стойкой. Вопреки всему. И Ян следовал её примеру.
«Самое главное, что она рядом».
Она качает головой, глядя на него с грустью и нежностью.
— Мне кажется, что уже нет смысла постоянно говорить, что всё хорошо. Ты же меня насквозь видишь, — она вытягивает руку и ласково гладит его по голове. Её рука сухая и горячая. — А-Ян, А-Ян… мама так виновата перед тобой.
Не так давно он услышал разговор Пао Су с их экономкой Джун. Не то чтобы он сделал это намеренно. Он собирался зайти проведать маму и, уже стоя у двери, случайно уловил обрывки фраз, которыми обменивались женщины. Обычно, если случался хороший день, они обсуждали что-то, касающееся хозяйства, или просто болтали о пустяках. Но, очевидно, не в этот раз.
— Ну, госпожа, хватит грустить, — бормотала Джун. Она была очень доброй женщиной и относилась к Пао Су и Чжэн Яну тепло. — Я принесла вам османтусовых пирожных. Они очень вкусные. Попробуйте, пожалуйста.
Пао Су в ответ на это рассмеялась — тихо и грустно. Он никогда не слышал от неё такого смеха. Он звучал, как последний шепот приговорённого. Рука Яна, занесённая для стука, так и замерла в воздухе.
— Спасибо, Джун. Боюсь, пирожные здесь не помогут, — она ненадолго замолчала и продолжила совсем тихо. — А-Ян всегда был таким добродушным и энергичным ребёнком. Частенько болтал без умолку, спрашивая меня обо всём, и я чувствовала себя невероятно счастливой. А сейчас он едва разговаривает, и, когда я смотрю на него, я вижу взрослые глаза, на дне которых лежат страдание и злость. Это так несправедливо, Джун! Женщины рожают детей для того, чтобы те были счастливыми. Не для того, чтобы им приходилось страдать.
Джун несколько растерялась. Генерал нанял её уже после войны, поскольку Пао Су больше не была способна вести дела из-за болезни разума, а Ян пока не мог взять это на себя. Джун не знала их до того, как они прошли через ад. Наверное, ей было слишком тяжело представить Яна «болтающим без умолку».
— Слишком мало времени прошло, — наконец ответила она, вздохнув. — Раны затягиваются, госпожа. Возможно, однажды всё снова будет как прежде.
— Раны затягиваются, а шрамы остаются навсегда. Мы уже никогда не станем прежними: ни я, ни А-Ян, ни Ся У, — она вздохнула и, промолчав ещё какое-то время, продолжила чуть надломлено. — Я ведь понимала, Джун!.. Ещё когда во мне только зародилась жизнь, я знала, что нам двоим стоит рассчитывать только на меня. А-Фей никогда не пытался притвориться, что он готов, что он хочет, что он хоть чуть-чуть рад… он был изрядно младше меня, сам ещё совсем дитя. Но мне так хотелось ребёнка, Джун, так сильно хотелось сына! И почему-то мне показалось, что я достаточно сильна.
— Достаточно сильны, чтобы?.. — робко уточнила экономка.
— Чтобы защитить своё дитя и обеспечить нам счастливое будущее, — чуть устало закончила она. — Что говорить, я была очень самоуверенной девчонкой. Теперь за это расплачиваются двое. И самый ужас в том, что вместо твёрдой опоры я теперь навсегда останусь камнем на его шее.
— Но… дети должны заботиться о своих родителях? — осторожно попробовала утешить её Джун. — Госпожа, всё не так уж плохо.
— Дети ничего не должны своим родителям по той единственной причине, что они никогда не просят о своём появлении на свет. Это было моим желанием. И моей ответственностью. Но теперь… Ведь болезни разума не лечатся, — на последней фразе голос Пао Су, некогда сильный и уверенный, скатился к шепоту, который было тяжело разобрать, стоя за дверью. — Больше всего я боюсь, что когда он ещё немного подрастёт, я перестану даже узнавать его…
В тот момент ему показалось, что внутри всё покрывается льдом. Ян, стоя за дверью, почти перестал дышать. Он понял, о чём она говорила. Каждый раз, когда случался плохой день, Пао Су всегда начинала искать его: «Где мой сын? Вы не видели моего сына?..» — это было всё, о чём она могла говорить. Конечно, он тут же приходил к ней, чтобы успокоить. Это всегда срабатывало: терзавшие её демоны отступали. Но в последний раз она смотрела на него дольше, чем обычно, и впервые в ставших дурными глазах отразилось сомнение. И впервые с её губ неуверенно сорвалось: «Кажется, А-Ян был помладше?..».
Глядя сейчас в лицо Пао Су, осунувшееся, прежде времени состарившееся, он вновь испытывает мучительный отклик того ледяного страха. В какой-то момент он даже ловит себя на мимолетной мысли, что было бы лучше не вырастать. Если это грозит риском потерять маму… Но это ерунда. Он не сумеет быть по-настоящему сильным — достаточно сильным, чтобы его мать была в безопасности, — если не станет мужчиной из мальчика.
— Матушка не м…м-может… — он переводит дыхание и продолжает ровно. — Матушка ни в чём не виновата перед Яном. Что заставляет её говорить так?..
Она смотрит: беззлобно, но требовательно. И внезапно произносит со странным выражением:
— У тебя пахнет лекарствами.
Ему становится неловко. В первые несколько недель запах лекарств, стоящий в комнате, был действительно очень густым и тяжёлым. У него постоянно болела нога, болели следы порезов на спине, всё болело, и это было невыносимо. Он не мог спать от боли и страха, что из темноты вдруг снова выскочат чудовища, что всё начнётся заново, что он потеряет свою мать. Ему очень хотелось снова оказаться на руках у генерала.
Но это уже позади. Всё, что он пьёт сейчас, всего лишь травы, которые делают сон не таким мучительным. Они позволяют надеяться, что, заснув, он не встретит чудовищ в своих сновидениях.
— Это просто для крепкого сна, — он поспешно поднимается. Ему досадно, что такая мелочь может заставить её расстроиться или волноваться. — Я… открою окно.
— Не нужно, — она легко ловит его за руку и привлекает к себе. Спустя мгновенье он уже в её крепких объятиях. И от неё тоже пряно пахнет лекарствами. — Такие юные мальчики не должны страдать от дурных снов. Мама виновата, что это происходит с А-Яном.
Он качает головой и несколько минут молчит, слушая биение её сердца. Она не может быть виновата. Она сделала всё, что могла. Её тоже не защитили.
Это вызывает ненависть.
Он уже не в том возрасте, когда подобные проявления нежности по отношению к мальчикам считаются допустимыми, но, нужно признать, его это абсолютно не волнует. Человеческая жизнь и всё в ней — они чудовищно хрупкие. Никогда не знаешь, когда всё ускользнёт и разобьётся. Никогда не знаешь, что придётся потерять в следующий момент. Поэтому ему наплевать. Тёплые объятия матери для него слишком значимы.
— Матушка, ты… т-ты вовсе не камень на шее, — он ненавидит свой мерзкий голос, который не даёт ему произнести это достаточно твёрдо. И тем не менее он чуть отстраняется и смотрит ей в глаза: уверенно и очень спокойно. — Ты никогда им не будешь. Разве… разве может быть человек… которого ты л-любишь… быть камнем на шее? Нет.
Она замирает на мгновение. Что-то бледно вспыхивает в её темных глазах, но отступает прежде, чем он успевает поймать эту эмоцию. Потом Пао Су смеётся, как ни в чем ни бывало, и мягко нажимает пальцем на кончик его носа.
— Ах ты несносный мальчишка! — шутливо ругается она. — Неужели матушка не научила тебя, что подслушивать чужие разговоры нехорошо?
— Это вышло случайно, — без капли раскаяния признаёт он. Куда больше его тревожит, имели ли его слова хоть какой-то толк. Смогли ли они заставить Пао Су переживать хоть чуть-чуть поменьше? Наверное, нет. Как может убедить что-то, звучащее так жалко и слабо?
«Ничего, — вновь повторяет он себе, чуть стискивая зубы и бережно поглаживая пальцами материнское плечо. — Я повторю попозже. Когда голос станет чуть послушнее, я сумею сказать лучше. Думаю, когда я перестану заикаться, от слов будет больше толка».
— Ладно-ладно, — смешливо говорит Пао Су спустя пару минут. — Хочешь пойдём посмотреть на звезды? Мы давненько не делали этого вместе. Кажется, на кухне осталось немного пирожных. Захватим их.
— Очень хочу, — просто соглашается он. — Только… надень что-нибудь. Ночи уже… прохладные.
