Ураган, качавший его колыбель

Пока любишь кого-то всем сердцем — хотя бы одного человека, — в твоей жизни ещё остаётся надежда.

      Кто-то пытается схватить за шею сзади — он тут же бьёт локтем по лицу. Удары локтем очень болезненные. Противник приглушённо воет и отступает, закрывая лицо. Этим нужно воспользоваться: Ян тут же разворачивается и пинает его под колено, надеясь вывести окончательно.       Не успевает он среагировать, как череда ударов обрушивается сбоку. Это оказывается больно и чертовски опасно. Трудно не потеряться. Благо, он, несмотря на смазавшееся восприятие, всё-таки успевает поймать момент слишком сильного — значит, слишком долгого — замаха, и ударить в ответ. Челюсть тоже очень уязвимое место. Голова атаковавшего жалобно мотается, и он отступает назад. В принципе, это можно позволить себе, когда ещё трое дружков вполне стоят на ногах.       Ян выдыхает и обводит оставшихся противников испытующим злым взглядом в ожидании новой атаки. У него нет цели поколотить здесь каждого. Было бы глупо пытаться. Его единственная задача — сберечь себя.       Когда больно, то голова отказывается работать. Это главная проблема. Любой человек начинает бояться, когда его бьют. Особенно, когда нападают несколько. С этим трудно что-то сделать.       Но паниковать нельзя. Он уже усвоил, что оставить голову холодной, когда сталкиваешься с превосходящими силами, — самое главное. Не теряться. Не прекращать думать. И обязательно, во что бы то ни стало, держаться на ногах. Как бы сложно ни было. Если упадешь, то начнут пинать. Тогда едва ли встанешь. — Прекращайте, — тихо и зло говорит он с уверенностью, которой нет. От ударов голова звенит, и в горле клокочет тошнота.       На него смотрят в ответ с такой же тупой злостью. И всё же во взглядах мелькает сомнение. То ли из-за двух пострадавших, то ли из-за понимания, что они слишком далеко отошли от грани. Одно дело — оставить несколько синяков или выбить зуб; другое — нанести серьёзные травмы. И если они не остановятся прямо сейчас, то до этого, пожалуй, может дойти.       Любое обучение начинается с того, чего нельзя делать. Удары в кадык оставить для сражений — слишком легко прикончить, не рассчитав силу. Не бить в глаза. Не бить в пах. Это низко и недостойно.       Разумеется, бред. Когда люди переходят черту, после которой они готовы покалечить друг друга, им совершенно наплевать, что там высоко, а что низко. Генерал говорил об этом и раньше, и Ян убедился в этом лично сразу же. Даже в самой обычной драке, бьют не только в глаза и в пах, но и готовы кусаться, царапаться, выдавливать глаза. Отвратительная, животная часть человеческой сущности выступает вперёд: самым важным становится защитить себя и нанести противнику как можно больше вреда любыми способами.       Он ещё раз долго выдыхает и поднимает руки. — Просто не трогайте меня. Вам не нужны проблемы. Мне они тоже не нужны. — Иди к чёрту, грязная свинья, — ругаются в ответ.       Однако драка всё-таки угасает. Они медленно расходятся, глядя друг на друга с досадливой злостью и немым обещанием однажды разрешить это противоречие. Его шатает. Места ударов глухо гудят. Он надеется, что его не вывернет наизнанку.       Оказавшись в одиночестве, в относительной безопасности, он садится, тяжело опираясь спиной на стену. Проверяет костяшки: те, хоть и отбитые, гнутся. Уже неплохо.       Он не был совсем беззащитным к моменту начала обучения. Пао Су владела основами искусства вин-чун и сочла, что для него это тоже было бы полезно. Стиль вин-чун был достаточно простым и считался одним из «низких»; в основном его преподавали среди девочек из среднего класса, чьи родители желали, чтобы дочь, оказавшись в опасности, могла дать отпор. Яну он тоже подходил, потому что он был ниже и легче большинства мальчиков своего возраста.       Его первым учителем был тот же старый мастер, что ранее обучал Пао Су. Он был очень мягким. Вспоминая, Ян думал, что скорее всего это воспринималось всеми как нечто, вроде упражнений для общего развития. Наверное, дело было в том, что и мастер, и мама считали его слишком маленьким. Тогда его учили, не подразумевая под этим, что он и в самом деле будет с кем-нибудь драться.       После лотарской оккупации связь с мастером была потеряна. Скорее всего он просто погиб. Ян ничего не думал по этому поводу; ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. К счастью, через какое-то время об этом в переписке упомянул генерал Гэбриел. Тогда Ян понял, что ему в любом случае необходимо срочно продолжить учиться. Ведь он желал стать сильным. Менять стиль они сочли излишним, и вскоре новый мастер продолжил учить его вин-чун.       Ян относился к этим урокам так же, как и ко всем остальным: с равнодушной старательностью. Но, если честно, ему никогда это не нравилось. И дело было не в стиле и не в учителе; его в принципе не привлекали боевые искусства. Бесила необходимость выматываться. Бесконечное повторение одного и того же казалось безумно скучным. Тогда он не знал, кем планирует стать, и продолжал упорно заниматься, просто потому что понимал: ему нужны хоть какие-то возможности защитить свою мать и себя. Нужна хоть какая-то уверенность.       Мысли о том, что он должен защитить себя и мать, в конце концов привели его к размышлениям о будущем. В Ся никогда не стояло вопроса, чему посвятить жизнь: дети продолжали то, чем занимались их родители. Но от всего, что было у Пао Су, не осталось ничего. Они существовали только на содержание генерала Гэбриела и Чжэн Хунфэя, отца Яна. Задумываясь об этом, Ян натыкался на стену непонимания. Вопросы, вроде: «Что дальше? Что будет через пять лет, через десять?», — оказались слишком сложными для его возраста, когда ему было всего девять. «Быть сильным» не давало ответа, что именно он должен делать и как.       И тем не менее он думал. Он очень много думал, в тишине и темноте, глядя на балки под потолком. В итоге всё окончательно решил глупый случай.       Это произошло в первый месяц зимы. В Ся заморозки редки, но в тот год было достаточно холодно. Вода в реке Байхэ, спускающейся с гор Даншан, была ледяной. Маленькая рабыня-джинко, оступившись, свалилась с крутого берега.       Ян в тот день ходил в пригород за ягодами ша-дзи, которые требовались для одного из лекарств матери. Ни Джун, ни Пао Су не нравилось, что он бродит так далеко от дома, но Ян считал себя достаточно взрослым для этого. Так или иначе, его дом был далеко.       Он видел, как эта девочка упала. В его груди ничего не дрогнуло — он смотрел равнодушно, не чувствуя совершенно ничего.       «Кто-то ведь должен ей помочь», — безразлично подумал он, обведя пространство взглядом. Здесь были мужчины и женщины, в основном тоже пришедшие за ягодами или просто прогуливающиеся.       Девчонка цеплялась за обледеневший берег, но её пальцы соскальзывали. Намокшее шерстяное платье тянуло вниз. Она пронзительно заголосила. Вопль был полон боли и ужаса.       Но никто из присутствующих не торопился. Будь это юная госпожа, ну или хотя бы девочка-джинзи, то мужчины бы поспешили её вытащить. Но ради рабыни-джинко, видимо, никому не хотелось лезть к ледяной воде, рискуя сорваться и оказаться рядом с ней. Две другие рабыни, шедшие вместе с упавшей, неуверенно переглядывались между собой, как будто спрашивая: «Ну что?», — и тоже оставались стоять на месте.       Поняв, что ещё немного и девчонку будет не спасти, Ян скинул с себя тёплую верхнюю одежду, быстро спустился по крутому берегу и кое-как вытянул её. Это оказалось очень тяжело, несмотря на то, что она была примерно одного с ним возраста и веса. Он промок весь до нитки, испортил одежду, и ему было чертовски холодно. Она ревела.       «Ведь это был правильный поступок, — как-то отстранённо думал он, выжимая ханьфу. — Так надо было поступить. Никто другой не собирался помогать. Но мне так наплевать на неё… — его руки, которые иголками колол холод, чуть дёрнулись. — Так наплевать, выжила бы она в итоге или нет. Мне ни капли её не жалко. Это мерзко».       Сняв с дерева застрявшего там котенка, он и впрямь испытал гораздо больше радости, чем в тот момент, когда спас человека.       Две другие рабыни пытались согреть упавшую. Ян посмотрел на их платья и увидел, что они принадлежат знатному дому Тан. Идти им нужно было очень далеко. Двум другим девчонкам было попросту нечего снять с себя, и Ян отдал им свою оставшуюся сухой верхнюю накидку. Не было смысла спасать её, если бы она в итоге замёрзла насмерть по пути. У него с собой было достаточно денег, чтобы не идти раздетым и мокрым. Девчонки поблагодарили его и спешно ушли.       Ян хотел куда-нибудь зайти, чтобы согреться. Но хозяйка первого же попавшегося чайного дома едва на него взглянула и тут же воскликнула, недовольно и брезгливо: «А ну прочь, грязная крыса!».       Ну что ж. Хотя по Яну было сложно сказать, походит ли он больше на мать-джинко или на отца-джинзи, но испорченная одежда и его растрёпанный вид сыграли свою роль. Его приняли за джинко. — Нет, госпожа, подождите, у меня есть… — он хотел сказать, что у него есть деньги. Он уже потянулся к кошельку, обычно висящему на поясе, но пальцы наткнулись лишь на пустоту. Ян осекся, поняв, что потерял все деньги, когда вытягивал девчонку из воды. Хотя его зубы стучали от холода, ему стало смешно от этой глупой ситуации. Он криво ухмыльнулся. — Ничего.       Дверь захлопнулась перед его носом. Ровно как и следующая. Двери простых домов просто не открывались. Он знал дом, где жила швея-джинко, старая знакомая его матери, но и там ему не открыли. Наверное, можно было попробовать обратиться к другим джинко, но до их отдельных бедных кварталов идти пешком было долго. В конечном итоге, ему ничего не осталось, кроме как идти до своего дома. Ну то есть, вероятно, существовал и какой-то другой выход из этого положения, но Ян не сумел его придумать.       Когда он рассказал перепуганной Джун, что случилось, та посмотрела на него со смесью гордости и недовольства. Она сказала, что с его стороны это был очень достойный поступок. Ян в ответ на это пожал плечами. Он не чувствовал, что поступил достойно, только потому что ему было наплевать на девчонку. Ничто внутри него не отозвалось даже на её ужасный вопль. Он ощущал себя бессердечным. И ему почти было противно.       «Я не испытывал желания ей помогать, — думал он, свернувшись под одеялом. — Я сделал так, только потому что так полагалось, а не потому что мне хотелось. Но почему? Разве так должно быть? Неужели я действительно такой ужасный человек? Ужасный человек без сострадания в сердце?».       Эти мысли были очень тяжёлыми. Они давили на его голову. Появлялась дурнота. Такая сильная, что Ян стал путаться в том, о чём думал. В какой-то момент перед его взглядом начали расплываться цветные пятна. Из этих пятен выступали странные образы. Он видел прямо в своей темной комнате шагающие силуэты, и они все были серыми, покрытыми коркой пепла или пыли. Это даже не пугало, он просто смотрел. Толпы этих силуэтов шагали в ногу, проходя сквозь стены. Он наблюдал, как они появляются и исчезают, пока ему не начало мерещиться, что он уже вовсе не в комнате, что он стоит где-то на возвышенности, и кругом всё беспросветно серое, пыльное, бесцветное. Потом он увидел лошадей, очень красивых, белых-белых, напоминающих облака, и ему так захотелось их погладить… — Боги, у него жар! Джун, скорее беги за лекарем!       «Зачем куда-то бежать? — мелькнуло в его голове. — Здесь ведь такие славные лошади. Джун было бы лучше посмотреть на них вместе со мной. Надо позвать маму».       Ему осталось только догадываться, какой сильный жар поднялся, если он провалился в бред. Такого никогда не случалось раньше.       Он болел настолько сильно, что не запомнил почти ничего из того, что было с ним во время болезни. Но безусловно то, что тогда генерал Стэролл приехал к нему лично. Наверное, он привёз с собой лекаря, способного лечить магией. Это объяснило бы последовавшее за этим чертовски быстрое выздоровление.       И именно тогда Ян впервые произнёс вслух: «А что дальше?». Он не обсуждал этого ни с Джун, ни с Пао Су, хотя безоговорочно доверял своей матери. Но он не хотел говорить, что всё, что его волнует, — это обеспечить ей безопасность. Она наверняка снова расстроилась бы, потому что он, говоря о «будущем», в первую очередь имеет в виду её и лишь во вторую себя.       Он отлично помнит то утро. Как раз зацвела зимняя слива — единственное дерево, оставшееся от прежнего сада Пао Су. Генерал сидел на крыльце, там же, где в хорошие дни частенько сидела матушка, и, видимо, так же, как и она, любовался цветами. Шёл мягкий снег. — Привет, — улыбнулся Гэбриел Стэролл. — Разве тебе уже можно выходить на улицу? — протянул он с некоторым сомнением.       Ян встал специально для того, чтобы наконец увидеть его лично. Он вскочил и оделся сам, просто потому что боялся. Боялся, что генерал уедет, не дождавшись разговора. Боялся, что больше он не зайдёт, а Ян и не вспомнит, как он был здесь. Письма — это важно. Но это не то же самое, что видеть чужие глаза.       Он их видел. В них отражался холодный зимний свет.       Ян, вспомнив об усвоенных с таким трудом манерах, открыл рот, чтобы ответить. Это оказалось бессмысленно: его язык едва ему повиновался. В груди что-то болезненно сжалось, и он просто замер, глядя неотрывно.       Это было сродни встрече с божеством. — Вы ко мне приехали, — наконец выдавил из себя Ян. Это звучало нелепо даже на его собственный взгляд. Ему захотелось себя ударить.       Он мечтал об этой встрече так сильно. Закрывая глаза, он иногда представлял, что чужие сильные руки держат его. Это успокаивало и дарило ощущение безопасности. Когда ему снились кошмары, он никогда не шёл спать к матери. Но он думал, что снова мог бы заснуть под боком генерала Гэбриела.       А теперь он, похоже, был намерен выставить себя невоспитанным идиотом. Но в горле стоял ком, и Ян ничего не мог с ним сделать. — Джун написала, что тебе очень плохо, а лекарь даёт мрачные прогнозы, — чуть задумчиво ответил генерал. — Я за тебя испугался. — Простите.       Он засмеялся, покачал головой и похлопал по месту рядом с собой. — Уверен, что ты заболел ненамеренно. Иди сюда, раз уж поднялся.       Ян подошёл на негнущихся ногах. Он уже давно не ходил настолько неуклюже.       Его тут же подняли и, пусть даже он и без того был одет достаточно тепло, с головой завернули в тяжёлый аллорийский плащ. У него не хватило духа протестовать. Он боялся, что расплачется, и вот это уж точно будет жалко. — Ты подрос, Ян-Ян, — одобрительно хмыкнул генерал.       Если он и подрос, то ничтожно мало. С прошлого года отметка его роста на деревянном косяке поднялась едва ли на палец. Но он лишь смущённо кивнул, всё так же жадно всматриваясь в чужое лицо. Оказывается, его черты успели смазаться в памяти. Он чётко помнил лишь необыкновенный бирюзовый цвет глаз и то, что генерал казался ему «невероятно прекрасным».       Он подумал, что тогда, то есть почти три года назад, во время оккупации, принял генерала за взрослого мужчину, только потому что сам был маленьким и напуганным. Гэбриел Стэролл был совсем юным. Его густые чёрные волосы были распущены, и некоторые шальные снежинки в них путались. В Ся так не делали: мужчины, особенно воины, всегда носили тугие прически на затылке, даже в неформальной обстановке. Поэтому вид человека с распущенными волосами казался немного диким и смущающим.       Ян поплотнее завернулся в чужой плащ. Незаметно вдохнул в себя его запах. И тоже послушно уставился на припорошенные пушистым снегом цветы, ожидая, когда пожар в груди уляжется. Розовые бутоны сливы были покрыты крошечными кристаллами инея. Он подумал, что со стороны природы было очень странно выкинуть такой фокус: заставить деревья распускаться зимой. — Вы побудете ещё? — глупо спросил он. — Пару дней, — отозвался Гэбриел Стэролл. — Всё-таки я не могу надолго оставить южную границу. — Хорошо.       «Надеюсь, ко времени вашего отбытия я заново научусь разговаривать нормально, а не как идиот», — досадливо усмехнулся он.       Задать свой вопрос он сумел только на следующее утро. Он думал об этом всю ночь.       Ему уже давно пришло в голову, что, наверное, больше всего ему хотелось бы быть кем-то, похожим на генерала. Тем, на кого можно рассчитывать. Тем, кто может защищать. Но это всё ещё было слишком… не чётко. Всё-таки нужно было спросить и услышать его ответ.       Письмо — не то же самое. Письма всегда проходили через Джун. В основном именно она читала вслух то, что присылал генерал, и писала общие ответы. Яну доставалось лишь право сделать короткую приписку о своих успехах в учёбе: это было всем, что позволяли его навыки в каллиграфии. Он сильно сомневался, что генералу интересно читать то, о чём рассказывала Джун, то есть что нового они прикупили и какая плохая нынче погода, но требовать поправить содержание не решался.       Пару месяцев назад он попробовал обратиться к своему учителю с просьбой составить личное письмо. Учитель, узнав, как они переписывались раньше, схватился за голову и долго вздыхал об этикете личной переписки. Под его диктовку и под его тщательным контролем Ян написал официозное послание, где каждый иероглиф был верхом его каллиграфических способностей и… и где в общем-то не было ни одного слова о том, что его волновало и о чём ему действительно хотелось бы сказать генералу. Учитель остался доволен. Ян не совсем понял, на что он вообще потратил столько времени и сил. Но если этикет переписки и впрямь таков, то личная встреча была его единственным шансом.       Утром Пао Су нездоровилось, и она осталась в своей комнате. Ян, внутренне сгорая от стыда, судорожно пытался вспомнить хоть что-то из порядка обязанностей хозяина дома. Он мало представлял, на что походит аллорийская система рангов, но, вроде, генерал происходил из влиятельной знатной семьи и никак не мог быть меньше, чем «бо» или даже «хоу» . Появление такого гостя в доме бывшей торговки одеждой, джинко, было довольно невероятным. А у них даже чая подобающего качества не нашлось.       Гэбриел Стэролл только посмеялся над его неловкостью, заявив, что его не волнуют подобные пустяки. Ян чуть успокоился и перестал пытаться придумать выход. — Генерал… — наконец решился он. — Пожалуйста, подскажите мне, что дальше. Ян не уверен, что он должен делать.       Каким-то образом он сразу же понял, что речь не о том, что он должен делать завтра, послезавтра или в ближайший месяц. Генерал повернулся и внимательно посмотрел на Яна. — Ну а чего ты хочешь? — все ещё с ухмылкой, но довольно серьёзно ответил он. — Защитить маму, — просто признался Ян. И вновь задумался, чуть стискивая пальцы (нога опять разболелась). — Наверное, я хотел бы быть таким же сильным, как вы.       Он грустно засмеялся и покачал головой. — Надеюсь, ты имеешь в виду не то, чтобы тоже стать военным?       Ян имел в виду не совсем это, однако чужая фраза его озадачила. Он замолчал на пару мгновений, пытаясь всё обдумать. — А почему нет?.. — наконец переспросил он. — Ведь военные должны всех защищать. — Должны, — просто и как-то чуть досадливо подтвердил генерал. — Но, во-первых, это опасное дело. Ни я, ни твоя мама не будем довольны. А во-вторых, военные не могут защищать «всех». Более того, защищая одних, они убивают других. От этого никуда не денешься. И это тяжело.       Если честно, Ян слабо представлял себе, что вообще делают военные в мирное время. Ну то есть. Он понимал, что они должны защищать жителей своей страны от чудовищ, вроде лотар, когда те нападали. И это наверняка должно быть сложно. Но ведь это не могло быть всем, что они делали. Генерал никогда не писал ничего о своей работе. В большинстве своих писем он предпочитал либо расспрашивать об их делах — о самочувствии Пао Су, об успехах Яна в учёбе, о том, сподобились ли они наконец купить новые ширмы, — либо писать всякую еру… ну то есть достаточно пространные вещи, вроде того, что нынче была прекрасная полная луна, что в этом году вишня зацвела раньше срока или что он начал подкармливать рыжую собаку, слоняющуюся недалеко от лагеря. — Ян был бы очень благодарен, если бы вы рассказали, что… — он осёкся, глядя в чашку и мысленно пытаясь выбрать подобающее выражение. — Какую работу выполняют военные.       Генерал вздохнул. — Этот старик не в праве влиять на твои решения, касающиеся твоей собственной судьбы, — довольно мягко сказал он. — Разумеется, я постараюсь дать честные ответы на все вопросы, которые у тебя есть. Но неужели никакое другое дело не кажется тебе привлекательным и интересным? Ведь ты можешь выбрать какой угодно жизненный путь. Чтобы стать достаточно сильным, необязательно быть военным. Ничуть не меньшая сила может быть сокрыта в деньгах или в остром уме. Ну и, в конце-то концов, ты можешь учиться боевым искусствам для себя.       Ещё бы ему хоть чуть-чуть нравилось заниматься боевыми искусствами. Он каждый раз заставлял себя. Мастер про него говорил, что у него нет особенного таланта в этой области. Есть только старательность и обязательность, которые со временем могут позволить стать чуть-чуть получше многих. Вряд ли больше. Если говорить о том, что Яну нравилось… то даже вести счетные книги и выбирать ткань под ханьфу вместе с Пао Су казалось ему гораздо более интересным и приятным. Даже шил он с куда большим удовольствием, чем бесконечно отрабатывал удары. Наверное, матушке тоже пришлось бы по душе, если бы он предпочел спокойную жизнь, где сражаться нужно разве что с капризными заказчиками.       Но как это возможно? Как он сможет спокойно продолжать дело своей матери, зная, что в любой момент могут объявиться чудовища?.. Зная, что эта мирная жизнь — картина вилами по воде? В Ся было много людей, владеющих боевыми искусствами. И это их не спасло, когда пришла беда. — Ян благодарит генерала за его великодушие, — опомнившись, он поспешно отвесил вежливый поклон. И тихо добавил после небольшой паузы. — Наверное… мне нужно как следует подумать. — Подумай, — одобрил Гэбриел, беспечно потрепав его по голове. И, хитро прищурившись, добавил. — И если в следующий раз захочешь написать мне и задать важный вопрос, то, будь добр, отгони подальше своего учителя. «Ваш покорный слуга», «нижайше просит»… Меня чуть наизнанку не вывернуло, пока читал. Поверь, А-Ян, этой ерунды мне и без того хватает. Пиши сам. Так, как захочешь; так, как получится.       Ян испытал нечто странное: ему захотелось провалиться под землю от неловкости, но в то же время уголки губ неудержимо поползли вверх. Он рассмеялся. Это случалось очень редко. Настолько, что собственный смех тоже успел стать почти чужим. — Как скажете, Ваше Высокопревосходительство.       Ещё через день генерал уехал обратно. Едва они проводили его, как Джун схватила Яна за ухо и устроила выговор. Как выяснилось, бедняга перепугалась до полусмерти. «Я думала, он меня на месте зарубит за то, что я тебя не уберегла, несносный ты мальчишка! Не вздумай выкинуть такое ещё хоть раз!». Ян с чистой совестью пообещал, мало прислушиваясь к причитаниям экономки. Он был уверен, что она преувеличивает, и его жутко нервировало, что она трогала его без разрешения. Такое было допустимо только для матери и генерала. Увидев, что её слова производят мало эффекта, Джун вздохнула и сварливо выдала: — Ладно, потрудись хотя бы не беспокоить генерала ещё раз. Он приехал сюда через двое суток после того, как получил письмо. Он наверняка скакал без сна и отдыха!       Услышав об этом, Ян почувствовал, что в груди что-то дрогнуло. Он всё ещё не знал, что заставило генерала выделить его из сотен других детей, оказавшихся на улицах Ся без надежды на спасение. Но, видимо, он и впрямь был для него важен. От этой мысли становилось горячо между ребрами.       Ян долго, действительно долго, стоял на крыльце, пока Джун не вышла напомнить ему об обеде. — Прости. Я сейчас подойду, — Ян осёкся и вдруг неожиданно даже для себя спросил. — Джун, пожалуйста, скажи, господин Чжэн Хунфей приходил ко мне хоть раз за то время, что я болел?       Она мигом смутилась и опустила взгляд. Её тёмные глаза забегали, пытаясь ускользнуть от его взгляда, как будто она могла быть в чём-нибудь виновата. — Господина Чжэн не было, — вынужденно признала Джун. — Ну ты же знаешь… у него сейчас… не так много времени, да и ему не так просто ходить… Не стоит обижаться на это. Твой отец благородный человек. — Я не обижаюсь, — рассеяно ответил Ян. Если честно, ему было всё равно, был он здесь или нет. Он сам не понимал, для чего вдруг задал вопрос о господине Чжэн.       Хотя Яна растила и воспитывала Пао Су, он не мог отнести себя к детям, брошенным отцами. Он видел Чжэн Хунфея. Ещё до лотарской оккупации, он присылал им деньги, подарки и даже несколько раз заходил лично, чтобы взглянуть на своего сына. Это и впрямь было благородно. Некоторые люди столь высокого статуса иногда приказывали слугам разогнать джинко, прежде чем просто пройти по улице. А Чжэн Хунфей согласился дать ребёнку-полукровке свою фамилию, не отказался от связи с Пао Су и никогда не демонстрировал брезгливости. Кажется, он даже пару раз брал Яна на руки.       Он был очень красивым мужчиной, но Ян помнил, что чувствовал себя неловко рядом с ним. С Пао Су они говорили доброжелательно и вежливо, но без пылкости. Чжэн Хунфей происходил из рода великих господ и заключить брак с женщиной-джинко никак не мог. Да и, наверное, не слишком хотел.       Ян догадывался, что его мать любила отца, во всяком случае она всегда говорила о нём с большим теплом и нежностью, но он сам не испытывал к Чжэн Хунфею ничего. Ни привязанности, ни благодарности, ни злости, ни досады. Ян попросту в нём не нуждался. У него была мать, самая лучшая мать на свете, и этого было вполне достаточно.       А ещё здесь был генерал Гэбриел. Которому Ян почему-то был действительно дорог, и Ян это ощущал.       Он вдруг подумал, что он должен обязательно стать сильным. Настолько сильным, чтобы быть уверенным, что он сумеет защитить маму, себя и генерала тоже. Чтобы на него однажды можно было положиться.       В конечном итоге, решение связать жизнь с конницей не свалилось на него с балки, на которую он постоянно пялился перед сном. Он действительно задал много вопросов. Он узнал о том, что представляет из себя армия вообще и армия Ся в особенности, всё, что мог узнать. Благодаря советам генерала, Ян сумел сделать вывод, что конница, пожалуй, наиболее перспективна из всех. Да и он обожал лошадей. Должно же было быть хоть что-то приятное в том, чем он планирует заниматься.       Да, попасть в королевскую конницу или хотя бы в их академию своими силами он не мог, но личная просьба командующего третьей военной фракцией Аллории решала любые проблемы. Не то чтобы Яну было хоть немного стыдно. Он не понимал, почему бы вдруг не использовать ту возможность, которая у него есть. Для генерала это всё равно не составляло ни труда, ни сложности.       Ян опасался, что будет отставать от остальных в академии, потому что те скорее всего учились чуть ли не с рождения, да ещё и у лучших учителей. Но оказалось, что большого разрыва не было. Он относился к учёбе серьёзно, а многие из молодых господ как будто сидели здесь, только потому что им было нечем заняться. Обучение, кроме верховой езды, включало шесть обязательных искусств: фехтование, стрельбу из лука, литературу, этикет, счёт и богослужение. На кой дьявол им сдались богослужение и этикет, Ян не понимал абсолютно. Вряд ли противников, бросающихся с намерением убить, действительно впечатлило бы зачитывание пятидесяти пяти сутр очищения разума, которые они заучивали вместо боевых тренировок. Или, например, цитирование сто раз переписанной Яном в наказания за постоянные драки третьей главы трактата «О благочестии доблестных мужей». Но он делал то, что от него требовалось.       Он понимал, что, оказавшись здесь, он будет среди молодых господ. И не то чтобы он не осознавал, как они отнесутся к сыну торговки одеждой, да ещё и к полукровке. Он был готов к этому, поэтому встретил всеобщую враждебность равнодушно. Если честно, ему и не были нужны друзья. До тех пор, пока это не мешало, он не обращал внимания. Конечно, иногда его злило то, с какой брезгливостью смотрят на него, но… не всё ли равно?       «Но иногда это и впрямь начинает мешать, — раздражённо думает он, сгибая и разгибая пострадавшие пальцы. — Нужно будет их проучить. Раз и навсегда, чтобы они и думать перестали пытаться меня побить. Я ведь не хочу, чтобы они меня покалечили».