Ураган, качавший его колыбель

      Гэбриел смотрит на лезвие, в котором осталась глубокая кривая зазубрина, и недовольно цокает языком. — Ну что за беда, — только и говорит он. — Я скоро на этих мечах разорюсь. Каждый раз одно и то же.       А всё дело в том, что при нападении очередной лотарской шайки на приграничную крепость Мирилл среди противников оказались иные. Столкнувшись с одним из них, Гэбриел использовал кенандзюцу — технику совмещения магии с оружием. В классическом варианте кенандзюцу с помощью колдовской энергии усиливалось тело, увеличивалась его скорость, но генералу приходилось проводить магию не через мышцы и кости, а через клинок — это уменьшало риск заново повредить искусственно восстановленные суставы. Такой способ сильно снижал его манёвренность, но силу ударов увеличивал почти до предела. Настолько, что мечи этого попросту не выдерживали.       Вот и сегодня днём. Стоило клинку столкнуться с другим по-настоящему хорошим мечом, как он повредился. Благо, Гэбриел успел сообразить, что произошло, быстрее своего соперника. Пока тот приходил в себя после нетипично сильной отдачи, генерал перерубил его шею.       Гэбриел ещё раз показательно вдыхает и отбрасывает безнадежно повреждённое оружие — клинок, просвистев, вонзается в доску на полу. — Ладно хоть, что целы вы, — ворчит Эрик, недовольно проследивший за выходкой генерала. — Целы и сами напишете чёртов отчёт. — Эй! Хватит говорить так, как будто я заваливаю тебя бумажками, ладно? Я уже сажусь, — скорбно провозглашает Гэбриел, коротким незаметным жестом нарисовав на столе печать против подслушивания. — А пока я тут буду разводить писанину, ты давай-ка свяжись с комендантом Барлоу. Надо перебрасывать резервы на юго-восток. Мне прям-таки упорно видится, что сегодняшний цирк спланирован кем-то поумнее и повыше очередного лотарского атамана. И главный сюрприз нас ждать будет не здесь, а изрядно южнее.       Усаживаясь, он незаметно дёргает плечом, как будто желая стряхнуть с него противную ноющую боль. Солоновато-металлический запах даже не успел полностью вымыться с его волос и кожи — он был неосторожен, и пару раз во время сражения его щедро окатило кровью. — Действительно… есть основания, Ваше Высокопревосходительство? — серьёзно уточняет Эрик.       Гэбриел, раскладывающий письменные приборы, молчит пару мгновений. А потом отвечает, тихо и насмешливо: — Не твоего ума дело. Пока просто делай, как говорю, — слишком уж много вопросов. — Да, Высокопревосходительство. Какие конкретно действия мы намерены предпринимать?       Он, подумав пару мгновений, конкретизирует инструкции. Эрик, выслушав их, коротко кивает, выдаёт стандартное: «Слушаюсь», — и исчезает в густой ночной темноте. Гэбриел, оставшись наедине с бумажками, зевает и ещё раз досадливо хлопает себя по плечу. Ему ещё предстоит много писанины. Он пару мгновений проводит в блаженной тишине и неподвижности, а потом берётся за перо. Все формулировки в такого рода документах весьма единообразны, поэтому, пока он переносит на бумагу то, что уже решил, его мысли становятся рассеянными.       …первый год во главе фракции был выматывающим. Сложным. На самом деле, ему повезло: многие, бросая взгляды на него, видели лишь грозную тень его отца. И эта тень вместо него всюду распоряжалась, говорила, кричала, а то и била, доказывая, что не столь важен возраст и «этот мальчишка» — генерал не меньше, чем был предыдущий. Тень жила его жизнь. Он позволял ей это, потому что тень, пожалуй, лучше справлялась с тем, чтобы держать ситуацию в руках.       Когда Гэбриел был младше, он частенько жил вместе с Алларом среди войск его фракции. Он злился на отца за его дотошность и строгость, предыдущий генерал казался ему жестоким до бесчеловечности и чуть ли не злобным. Ему представлялось, что всё это — всё, что он творит, — неправильно и даже аморально, что не может один взрослый мужчина свободно колотить и мучить людей вокруг ради мифического «так нужно, невозможно иначе», что всё это — одно тиранство и самодурство. Ведь должны быть другие способы. Ведь люди тем и отличны от животных, что управляет ими не только страх наказания, а более тонкие материи.       Но, оказавшись на месте Аллара, Гэбриел вдруг обнаружил, что другие способы сохранять контроль попросту не работают. Всё то, что казалось ему правильным, жило лишь в газетных полемиках и пылких умах миролюбивых идеалистов, способных критиковать и мечтать, но не защищать границы от совершенно реального жестокого врага. Без полного подчинения, мало от тиранства отличающегося, всё теряло необходимую чёткость. И не существовало эффективных «правильных», не напоминающих собой издевательства над человеческим достоинством и самодостаточностью, методов для безоговорочного подчинения.       Ведь это как получается… вот есть толпа, и, говоря объективно, в её силах одного человека смести и растерзать на части, но тем не менее этой толпе нужно насадить чужую волю, заставить делать то, что для каждого в этой толпе тяжело и неприятно, а то и вовсе сломить естественное человеческое желание выжить и сохранить себя в целости. В такие моменты командующий становится кем-то, вроде божества. Сверхволи. А породить божество способны лишь страх и восхищение. С восхищением зачастую не возникало проблем, а вот страх попросту требовал жестокости. Боли. Состояния униженного подчинения.       Это всё было так неправильно. Это всё ощущалось так неправильно. Но, тем не менее, его рука всегда была тверда. Когда он чувствовал, что хватка слабеет, что его слово перестаёт восприниматься непреложным законом, когда кто-то смел поставить под сомнение божественную власть… о, он сёк. Не так сильно и не так часто, как это делал генерал Аллар, но своими руками, под чужими взглядами, доводя до такого предела, что после порки и подняться было невозможно. Кожа расползалась под его ударами, обнажая багровые куски мяса. Всё это нередко сопровождали скулёж и стоны. Но он никогда не прерывался раньше назначенного количества ударов.       И только эта омерзительная дикость действительно надёжно гарантировала, что взрослые мужчины, считающие себя сильными, и впрямь никогда не посмеют сделать того, что им запрещено.       «Идол взращивается кровью».       Отвратительно.       А ведь Гэбриел даже не был сильным. В своё время его небольшой колдовской потенциал стал огромным разочарованием для обоих родителей. Кроме того, что у него не было перспективы для развития магии, его тело так и не восстановилось после полученных травм. Правая, ведущая рука потеряла необходимую для их фамильной техники подвижность. В тайне от всех Гэбриел пытался переучиться на левую, но это было попросту жалко. Стэроллы отличались относительно хрупким телосложением, поэтому упор делался на скорость и лёгкость движений: ни то, ни другое для него не было доступно.       Несмотря на то, что Гэбриел старался тщательно скрывать свои проблемы, он был уверен, что многие, бывшие с ним в Ся, могли догадываться и предполагать. По крайней мере то, что с ним всё не так уж замечательно. Эрик-то уж точно что-то знал.       Это так нервирует.       Он не понимал, когда успел сделаться гордым до такой степени, но одна мысль, что кто-то сочтёт его слабым, вызывала злость и отторжение. Ведь «Ваша первая победа прогремела так рано», ведь «Вы поразительны, генерал». Возможно, это было странно. То, что гнев на собственную слабость смешивался в нём с частыми порывами наплевать на всё и связать петлю. Но это было именно так. Ему нужно было всем доказать, что он сильный, что его стоит уважать и слушаться.       Это было его собственным желанием или негодованием тени, живущей его жизнь?.. Кажется, за этот первый год он перестал различать. То ли от него вообще мало что осталось, то ли осело оно слишком глубоко. Кровавый идол, «Его Высокопревосходительство», кажется, бескомпромиссно требовал поклонения и от него самого.       И в какой-то момент всё это действительно перестало отталкивать столь сильно. Это просто сделалось естественным. Гэбриела вообще поражало, насколько легко всё чудовищное и жуткое оказывалось нормальным, если оно повторялось регулярно. Месяц сменялся месяцем, и первый год незаметно перетёк во второй.       Когда на южной границе впервые после заключения мира снова начались волнения, в нём уже ничего не содрогнулось. Гэбриел был уверен, что новая масштабная война им не грозит, не в том положении были их враги, но их наглость и безрассудная мстительность никуда не делись. То и дело происходила какая-то дрянь, какие-то стычки и столкновения, и гора трупов, возвышающаяся за его спиной, понемногу продолжала расти, но и это, в конце концов, тоже сделалось обыденностью.       «Стычка у реки Рейт, отбросили назад отряд из трёхсот человек, потеряли семерых».       «Разбойное нападение на поселение Брэевелл, захвачено тридцать лотар, потеряли одного».       «Попытка нападения на крепость Тант, отбросили назад отряд из трёхсот сорока, потеряли двенадцать».       Из столицы только и слышалось, как он талантлив для своих лет, а дело было лишь в том, что ему наконец стало удаваться рисовать стрелки на карте с тем же равнодушием, что и на уроках, как будто ничего за ними не стоит.       Время растягивалось, но вместе с тем неслось пугающе быстро.       Второй год был на исходе, когда ему принесли эту прелестную новость. Генерал Аллар в скором времени женится! Гэбриел расхохотался. Если в нём и шевельнулось раздражение, то совсем смутное. Не было секрета в том, что в браке его родителей никогда не поддерживались по-настоящему тёплые, подлинно супружеские отношения. Госпожа Мияко и генерал Стэролл, друг друга уважавшие, были далеки, как первый снег и пустынный полуденный зной. Гэбриел, конечно, очень сомневался, что его отец в принципе окажется способен на что-то более человечное, чем «с честью выполню все обязательства перед вами»… Но если вдруг нашлась женщина, искренне желающая стать для него нянькой, то всяческих им благ и счастья!       Будущую мачеху звали Мелисса Брем. Чтобы узнать о ней общие сведения, не нужно было даже стараться: она была бастардом лорда Ремми, до этого работала экономкой в замке отца, не имела магического потенциала. С Алларом они сблизились, когда она помогала ему восстанавливаться после травмы, полученной в Ся. Узнавать больше о Мелиссе Брем, привлекая к этому шустрых друзей, Гэбриел не посчитал правильным. Разумеется, это могла быть просто алчная девица, жаждущая или связать себя со знатным родом, или примерить фамильные драгоценности, или черкать свою подпись в приказах, касающихся их земель, или даже желающая делать это всё разом, однако травма, кажется, на рассудке предыдущего генерала никаким образом не сказалась. Даже оба глаза, вроде, остались на своих местах. Это жизнь Аллара и его выбор, лезть в которые для его сына не было ни права, ни интереса. Генерал попросту счел, что жизненного опыта его родителя должно хватить для понимания, какого рода женщин привлечёт богатый искалеченный вдовец.       «Что ж, если ты намерен попробовать насладиться, то не мне тебя судить, — только и подумал Гэбриел. — Верю, что твоё мрачное существование было любых наслаждений лишено. Я стал ловить себя на том, что понимаю тебя, гораздо чаще, чем мог себе представить. Наверняка тень генерала жила и твою жизнь тоже, и если ты наконец-то хочешь попытаться пожить её сам, то вперёд».       И всё-таки, когда он сел писать поздравление, перо сломалось в его пальцах.       Присутствовать на свадьбе Гэбриел не сумел. Это не было очередным обиженным детским жестом с его стороны, он правда был занят (впрочем, он не слишком огорчился). Через несколько месяцев ему принесли портрет, на котором его отец, состарившийся на десятки лет, нарочно нарисованный в полупрофиль, стоял у спинки стула, на котором сидела молодая женщина с открытым, кротким и улыбчивым лицом. Гэбриел рассмотрел изображение с любопытством, а потом отложил его куда-то в недры письменного стола.       Третий год вообще оказался единым вздохом. Остатки всего того, чему его учила мать, видимо, окончательно раздробило работающим механизмом третьей фракции. Гэбриел уже довольно мало думал, не давал никакой оценки и ничего не пытался осмыслять: просто делал то, что было его обязанностями. Лишь краткий визит в Ся мелькнул неожиданной ослепительной вспышкой.       Надо признать, он здорово перепугался, когда получил то письмо. Хотя жизнь и смерть в его голове давно потеряли те чёткие границы, которые характерны для них в нормальном состоянии человеческого существа, у него чуть в глазах не потемнело, когда он прочел в письме Джун «самые неутешительные прогнозы», неуклюже прикрывавшие страшную правду.       «Возможно, он умрёт, Ваше Высокопревосходительство».       …от этого воспоминания Гэбриел дёргается, чуть не поставив кляксу, и мрачно насмехается над собой за это.       И ведь до этой угрозы у него и мысли не было, чтобы выкроить время для личной встречи. Хороша забота! И ведь искренне казалось, что нет возможности отлучиться, ну вот просто ни малейшей! А как припекло — так мигом нашлась. Надо же как.       Он угрюмо хмыкает, насильно возвращая мысли к настоящему.       Со злосчастными бумажками Гэбриел возится очень долго, то раздражённо потирая плечо, то хлопая по нему в пустой попытке приглушить боль. Он старается рассказать об очередном столкновении на пустом месте более-менее пристойными выражениями. И таким образом, чтобы его опасения выглядели понятными и обоснованными. Время давно перевалило за полночь. Чернильный мрак за окном клыкастым зверем рвётся в зыбкий светлый круг.       Гэбриел уже заканчивает, когда в двери после короткого стука появляется Эрик с очередной охапкой корреспонденции. — Что-то срочное есть? — тут же уточняет генерал. Ему не хочется заниматься всей этой дрянью и дальше. Он давно думает о глотке вина. Он последний раз спал больше суток назад. — На сей раз срочного нет, Ваше Высокопревосходительство, — ровно следует в ответ. Правда, почти тут же тишину оглашает тяжёлый вздох. — Этот ваш Чжэн опять доставляет проблемы.       Гэбриел вскидывает слабо гудящую голову. «Чжэн»? Серьезно? Сейчас?.. — Это какие? — только и переспрашивает он. Как всегда, насмешливо. Мысленно он недоумевает, что они вдруг решили обсудить Яна в такой момент: после очередного столкновения, над грудой рабочих бумажек, в без десяти два ночи. — Вы содействовали его учёбе, так что теперь на ваше имя то и дело приходят жалобы. Наставники сетуют, что этот мальчишка дурно воспитан, и его постоянно ловят на драках с другими учениками.       Гэбриел едва удерживает при себе фырканье. Какая ерунда. Зачем вообще уделять время обсуждению таких тривиальных вещей? — Ну, ничего иного и не ожидалось, — лениво пожимает плечами он, разминая шею. — Ребенок защищается. Он же полукровка среди отпрысков знатных семей. По правде сказать, я был бы встревожен, если бы сообщений о драках не было, потому что это бы означало, что он не в силах дать отпора.       Короткое посещение Ся оставило у него смешанные чувства и странные впечатления. Без всяких сомнений, он был счастлив увидеть Яна. Чжэн Ян был и остается для Гэбриела чем-то гораздо большим, чем просто поводом для продолжения выматывающей борьбы со скрипом петли. И гораздо большим, чем какой-то там спасённый ребёнок, чья жизнь позволяет с облегчением сказать себе: «Вот, я сделал хоть что-то действительно хорошее». Гэбриел ни разу не думал о нём как о своём ребёнке или как о младшем брате, но узы, связывающие его с этим мальчиком из Ся, — это самое настоящее, самое тёплое и самое его из всего, что сейчас его жизнь составляет.       Но в то же время, лишь встретившись с ним лицом к лицу, лишь заглянув в чужие глаза, лишь впервые услышав спокойный тихий голос, которого он даже не знал, собственными ушами, Гэбриел внезапно осознал, что, чёрт побери, прошло практически три года. Три года.       Время текло мимо него. Почти одинаковые дни, оседающие во рту привкусом вина и табака вечера, мучительные ночи — это всё сливалось, потому что оно было совершенно единообразно. С тех пор, как он стал «генералом Стэроллом», к нему будто бы прикипел вдруг многовековой доспех, принадлежавший отцу, и отцу его отца, и всем их предкам, и доспех этот ни знал ни тления, ни ржавчины, никаких изменений. А Ян был уже не таким, совершенно не таким, каким Гэбриел этого ребёнка запомнил.       Да, он всё так же смотрел на генерала с восхищением столь болезненным, что это почти вызывало неловкость. И, хотя Ян закономерно для ребенка, которому было шесть, а стало девять, подрос, он остался маленьким и очень лёгким. Однако на дне его взгляда появилось что-то тяжёлое, сумрачное и пронзительное. Даже несколько… подавляющее? Гэбриел не знал, как он должен реагировать на это. Он, разумеется, не мог ожидать, что ужасы, пережитые и увиденные, пройдут бесследно, и в итоге этот мальчик вырастет легкомысленными и жизнерадостным, но…       Но ему казалось, что он что-то безвозвратно упустил. Как будто у него был шанс что-то исправить, спасти ещё что-то, но он не сумел этого сделать, не воспользовался возможностью. Это ввергло его в глубокую задумчивость, потому что на сей раз он искренне не понимал, где ошибся и что сделал не так.       «Впрочем, — с мрачной усмешкой думает он, наконец оставляя подпись в последнем на сегодня приказе. — Мало ли можно упустить за три года? Мало ли можно не сделать, ни разу не посмотрев вживую, пока сердце собиралось по осколкам?». — Мне думается, что в нём много внутренней силы, — чуть отстранённо, больше для себя, бросает Гэбриел. — Я почти уверен, что когда он вырастет, он станет одним из тех людей, на чьё мнение всегда стоит оглядываться.       Выражение лица Эрика становится совершенно недовольным: он буквально морщится, как будто речь идет о чём-то, нервирующем до крайности. — Одни неприятности, — мрачно повторяет он.       Гэбриел смеётся, качнувшись на стуле. — Ну и чего ты взъелся-то? — насмешливо интересуется он. — Ребёнок как ребёнок. Нормальные дети шёлковыми просто не бывают, — наверное. — Ну да, — угрюмо кивает Эрик. — В конницу его понесло, надо же как. Зачем только? Я его помню, он ростом с мышь, да и скорее всего хромой. Джинко наполовину. Было очевидно, что травля начнётся. Не знаем мы, что ли, этих зазнаек? Разве они стали бы терпеть сына торговки одеждой? А мне-то что с вами делать потом, если вдруг… если вдруг что?       Гэбриел, потянувшись за трубкой, отмахивается от него. И что ему вообще за дело? Он просто не понимает, почему Эрик так прицепился к мальчику. Как костью он ему поперёк горла встал!       Ну да, допустим, Гэбриелу тоже совершенно не понравилась внезапная мысль Чжэн Яна связать свою жизнь с военным делом. Это опасно, это очень тяжело, да и он и впрямь казался для этого слишком маленьким и хрупким. Но всё-таки Гэбриелу представилось очень важным сохранить за ребёнком возможность выбора. Потому что, говоря о нём самом, его судьба определилась в момент, когда он родился мужчиной. Было не столь важно, каковы его природные склонности и искренние желания. Он в любом случае должен был стать наследником жетона. И Гэбриелу действительно хотелось предоставить этому мальчику, от него зависящему, полную свободу, и он, разумеется, вполне осознавал, что свобода не должна закончиться в тот миг, когда Гэбриел окажется с ним не согласен. Он сделал, что мог: попытался объяснить, что это такое на самом деле, создать более-менее реалистичное представление о том, с чем придется столкнуться.       Но намерения Яна были всё такими же твёрдыми. Гэбриелу оставалось лишь зубами скрипеть на эту внезапную решительность. — Конкретно со мной ничего делать и не надо, — насмешливо, но твёрдо напоминает он. — Если уж… вдруг что. Но, знаешь, вряд ли это «что» будет. Дальше здесь обсуждать нечего. Я закончил, собираюсь спокойно покурить и пойти спать. И тебе советую поступить так же.       Однако, когда Гэбриел всё же оказывается в постели, он обнаруживает, что сон не идёт к нему, несмотря на усталость. Для вина не время: слишком напряжённая обстановка на границе, и генерал просто ворочается, пытаясь что-нибудь сделать с чёртовым плечом и коленом. Он, раздражённый бессонницей, недовольно жмурится, до кругов перед глазами. Разговор о Чжэн Яне заставил его задуматься.       Если говорить на чистоту, с Гэбриелом всё могло закончиться гораздо раньше, чем петля начала призывно петь. Всё могло завершиться ещё во время сражения за столицу Ся.       Когда из Аллории прибыло подкрепление во главе со старшей принцессой, через несколько дней было принято решение наконец дать масштабный бой. Ни Ее Высочество, ни Гэбриел не собирались сидеть в ставке. Ровно как и лотарский король.       Агнар Данаальт был чудовищной и жуткой силой. Столкнувшись с этой силой впервые, Гэбриел ощутил, что его ноги лишились сил, а сердце буквально замедлило бег от страха. Это было в первый месяц кампании, когда Гэбриел был в качестве помощника при своём отце. Ему ещё не хватало хладнокровия и силы воли. Не говоря о том, что гневного чародея он лицезрел впервые — и это поражало, сковывало всё внутри каким-то инстинктивным первобытным ужасом. Человеческие жизни разлетались из-под чужого меча, как брызги.       Гэбриел, беспомощно замерев, почти обратившись в камень, видел, как его отец сошёлся с этим жутким созданием, которое язык не поворачивался называть ни человеком, ни иным. Он слышал, как захрустели ломающиеся кости, и под его неподвижным взглядом на холодные камни брызнули густые капли крови. В том бою жизнь Аллара Стэролла повисла на тонком волоске, и лишь чудо не позволило этому волоску оборваться.       Когда Гэбриел пересёкся с предводителем лотар во второй раз, ничего не изменилось. Охваченный яростью чародей в бою был подобен буре, сметающей всё на своём пути, безжалостному, смертоносному урагану. Не в человеческих силах было противостоять стихии.       Рефлекта Вирмельт на тот момент считалась практически лучшим воином королевства. Она действительно была сильна (сильна и очень самоуверенна). Когда её клинок столкнулся с мечом Ангара Данаальта, магическая отдача прошила дрожью всех на десятки метров. Скорости, на которых они двигались, было тяжело улавливать взглядом. И тем не менее принцессе не удалось выдержать жуткий напор противника. Не прошло и пары минут, как она оказалась лежащей на земле.       «Ты так и будешь стоять тут и смотреть испуганным котенком? — холодно произнес голос его отца в голове. — Взгляните-ка на это трусливое ничтожество. Ты просто позволишь погибнуть принцессе-наследнице?».       И он поднял меч.       Он отлично понимал, что у него нет совершенно никаких шансов. Всё, что он мог сделать в этой ситуации, — бессмысленно умереть. Уровни их мастерства были несравнимы.       Это и впрямь было похоже на противостояние свирепого тигра и слепого котёнка, едва стоящего на ногах. Агнару Данаальту потребовалось буквально несколько секунд, что справиться с ним.       Миг, когда враг замахнулся, неоправданно растянулся, давая рассмотреть всё в деталях. Это был широкий и, по меркам кенандзюцу, долгий замах — вероятно, король собирался снести ему голову одним ударом. Гэбриел даже узнал это движение — именно им был повержен Аллар Стэролл.       Время замедлилось, почти останавливаясь. Гэбриел мог поднять руку с мечом и попробовать закрыться: но какой в этом смысл? Продлить своё существование на несколько мгновений?.. Смерть, предлагавшаяся ему, была относительно гуманной. Он умрёт быстро, наверняка, даже не успев осознать боли, а его после запомнят как молодого героя. И всё завершится.       Тень отца в его голове вновь встрепенулась, но он внезапно понял, что это — лучший исход. Это его шанс сбежать, не переживать чудовищного осознания всего, произошедшего здесь. Даже если он попадёт в ад за свои грехи, то всё в порядке: скорее всего, госпожа Мияко должна быть там же. Он воссоединится с матерью.       Но вдруг в его голове вспыхнуло воспоминание о том ребёнке, который засыпал у него на руках. После того, как его забрали у лотар, он не произнёс ни слова. Однако в какой-то момент он написал на земле два иероглифа. Гэбриелу врезалось в память то, как мальчик, закончив выводить палкой неуклюжие черты, вскинул на него глаза, и глаза эти впервые выглядели хотя бы немного живыми. В глубине взгляда далёким отблеском мелькало нечто, напоминающее надежду. Или просьбу, робкую, отчаянную. Как будто ему очень хотелось услышать от другого человека или скорее именно от генерала, что он ещё есть в этом мире, что он действительно существует. — «Ян», — полувопросительно сказал Гэбриел, узнав по крайней мере второй из знаков. — Это твоё имя, да? «Ян»?       Его лицо посветлело, и он закивал, прижав ладонь к груди.       Он был таким маленьким и слабым. Он весил меньше, чем щенок и, подволакивая покалеченную ногу, ходил с заметным трудом.       Наверняка он бы умер, если бы остался в одиночестве.       Гэбриел не принимал никаких решений, просто потому что глупая попытка спастись не отменяла неизбежности его смерти в этом бою. И тем не менее, в его голове быстрее вспышки молнии вспыхнуло осознание того, где ошибся его отец, пытаясь отразить подобный удар. И Гэбриел опёрся на правую ногу и всё-таки закрылся лезвием собственного меча.       Чародейские удары несравнимы ни с магически усиленными атаками любых других иных, ни, тем более, с человеческими. Ощущение были такие, словно в него как минимум врезалась лошадь на полном скаку. Сустав в руке, держащей клинок, если не раздробило к чертям собачьим, то как минимум вышибло, колено на опорной ноге подломилось с тошнотворным звуком. Боль была настолько сильной, что он даже закричать не сумел, подавившись воплем.       Видимо, боги хоть в чем-то оказались милостивы: он мало запомнил из того, что последовало дальше. Кажется, ещё какое-то время он был в сознании. Но, откровенно говоря, не в его силах рассказать, что конкретно произошло дальше. Всё смазывалось: были какие-то вопли, был вкус крови во рту, и была боль, которая была слишком невыносима. А потом всё поглотила сплошная чернота.       Уже намного позже он узнал, чем закончился бой. Выяснилось, что сознание не возвращалась к нему несколько дней: сначала из-за травм, а после потому что медики, взявшие контроль над его состоянием, погрузили его в магический сон для упрощения работы с повреждениями тела.       Обычно такой сон столь глубок, что подобен смерти, и в нём не мелькает никаких образов. Однако перед ним тогда почему-то предстали, ярко и объёмно, картины из прошлого.       Он увидел длинный светлый коридор с широкими окнами, увидел своего отца, гораздо моложе и симпатичнее, чем тот был перед роковой травмой, и он увидел свою мать, как всегда, сказочно прекрасную. Они медленно шли по длинному коридору, и громкий чёткий шаг генерала и лёгкие, напоминающие более всего о ложащихся на землю снежинках шажки госпожи Мияко сливались друг с другом.       Белое лицо матери застыло, как инеем покрылось, сохраняя выражение отстраненного спокойствия; отец, как обычно, хмурил брови. — Недопустимо, — с обманчивой мягкостью непоколебимого политика говорила госпожа Мияко, спрятав руки в изящных рукавах. — Это отвратительно, пошло и не несёт никакой пользы. А кроме того, Ваше Высокопревосходительство, ваш сын — потомок двух великих родов, и вам следовало бы думать о его чести уже в таком возрасте. Ваши методы просто оскорбительны. — Что ж, госпожа, если он ведёт себя, как сын кухарки, то и удивляться не стоит, что методы к нему применяются такие же, — сухо ответил ей Аллар Стэролл. — Этот мальчишка невыносим. Он капризен, неусидчив, лишён представления о дисциплине. Я забочусь о его будущем, только и всего. Если в нём не будет достаточно твёрдости, то груз, который должен на него пасть, его переломит. Этого нельзя позволить. Я не желаю ему дурного.       Гэбриел, наблюдая, как силуэты родителей медленно таят в зыбком сиянии, испытывал странные чувства. Голова его плыла, и едва ли он в этом видении мог похвастаться ясностью мысли, но в его сердце откликалась какая-то едкая, старая обида. Он, вроде бы, злился, и ему было бесконечно досадно, но он стоял безучастно, позволяя генералу Аллару и госпоже Мияко удаляться всё дальше и дальше.       «Интересно, — думает он, смежив сухие от усталости веки. — И чего это я тогда, во сне, так злился? Чувствовал себя преданным. Обманутым. Так и хотелось бросить им в спины что-нибудь этакое, надрывное, обиженное. И в детстве это именно так ощущалось, а? Впрочем, наверное, головой я тогда тоже ударился весьма ощутимо. И кто же знает, как человеческая голова работает после сильного удара? — он тихо фыркает, ощущая, как сонливость всё же неохотно налипает на его сознание пыльной паутиной. Размышления принимаются вращаться хаотичным хороводом. — Умер ли бы я, если бы не захотел привести людей на тот вопль, если бы не поднял на руки Чжэн Яна?».