Ураган, качавший его колыбель

Гнев, основанный на расчёте, гораздо опаснее того, что базируется на слепой ненависти.

      Ян, остановившись за пару кварталов до дома, замирает у высокого забора. Он досадливо трёт всё ещё ноющее плечо и едва заметно морщится. Так неприятно.       Сегодня — день их выходного. Он, разумеется, намерен встретиться с матерью. Её здоровье не стало лучше, да и ему попросту хочется увидеть её. А вот заставлять лишний раз волноваться — этого не хочется уж точно. Пао Су слишком переживает за него (как будто ему всё ещё семь). Будет легче сделать вид, что ничего не произошло, чем убедить её, что это всё ерунда и не стоит её внимания.       Он глотает фырканье и ещё пару раз досадливо хлопает себя по плечу.       Нельзя сказать, чтобы учеников его возраста били по-настоящему жестоко. Это и впрямь скорее просто неприятно, чем действительно больно. Не оценивая с точки зрения волнующейся матери, вполне можно перетерпеть и не сделать из этого трагедию.       И тем не менее он чувствует себя уязвлённым. Синяки всё равно будут. Он уже ощущает, как они отзываются мерзким дискомфортом. Не так-то просто держать спину, как будто не произошло ничего.       «По какому праву один человек может колотить другого? Почему это надлежит «терпеть смиренно»?».       В один голос и наставники, и положенные к чтению трактаты, всё вокруг твердило, что боль — это хороший урок. Однако Ян не может согласиться. Он готов признать, что боль достаточно эффективна в качестве средства контроля. Но она уж точно ничему не учит. Напротив. Она сводит всё к чему-то примитивному, животному, очень простому: оскорбляет, буквально опускает человека до собаки, дрессируемой бессердечно.       «А я им не собака, — он заставляет себя ровно дышать, чтобы подавить вспыхнувшее раздражение. — Хотя и с собаками такое обращение отвратительно. Может, я чего-то ещё не понимаю?».       Даже если дело в нём, досада и недовольство не уходят. Из всех многочисленных наказаний, полученных им за время обучения в академии королевской конницы, это кажется ему одним из самых глупых и несправедливых.       Ответ, который он дал на уроке, был логичным. И он не услышал ни одного убедительного аргумента в пользу того, что был неправ. Если бы такие аргументы нашлись, если бы они прозвучали разумно, то Ян бы согласился, что его рассуждение было неверным. Но «крамольным» в сущности легко можно обозвать всё, что угодно. Это ничего не объясняло и ничего не опровергало.       Ну ладно.       Он, справившись с дыханием, заставляет себя двигаться дальше. Он соскучился по своей матери. Ему хочется домой. — Молодой господин так редко бывает, — ворчит открывшая ему Джун. За прошедшие четыре года она изрядно располнела, сделалась менее расторопной, но осталась очень доброй. — Вам следовало бы навещать нас почаще. — Я стараюсь приходить так часто, как это возможно, — указал Ян, скупо и чуть виновато приподняв уголки губ. — Но я же не могу отлучаться, когда захочу. Существуют правила.       Пао Су вышла ему навстречу — он радуется тому, что застал «хороший» день. Он видит, как лицо его матери озаряется искренней радостью. Как вспыхивает тёплой любовью её уставший взгляд. Она вскидывает было руки и делает шаг к нему, но неуклюже замирает, остановившись на половине движения. Мимолётно её выражение отражает сомнения и некоторое смущение. Он улыбается и обнимает её сам. — Что такое, матушка? — мягко, с проскальзывающей нежностью уточняет он. — Ты отвыкла обнимать А-Яна?       Пао Су виновато смеётся и всё же обнимает его в ответ. Крепко, хоть и нежно. Ему приходится спрятать лицо у её плеча, чтобы она не заметила, как он поморщился от моментально вспыхнувшей боли в спине. — Откуда же этой старушке было знать, что юного всадника не возмутят эти женские сантименты? — виновато шутит она. — Мой А-Ян совсем взрослый. Юноши обычно не терпят подобного. — Ну и пусть не терпят, — усмехается он, наслаждаясь теплом. Как будто ему хоть немного есть дело до того, что там считается мужественным, а что нет. — Мне всё равно. Я соскучился по матушке.       Она смеётся с проскользнувшим облегчением и легко целует его в макушку. Чтобы сделать это, ей приходится немного приподняться. Они практически сравнялись в росте. Ян долго был самым маленьким среди учеников своего возраста, но в какой-то момент вдруг резко обнаружил, что больше не должен смотреть снизу вверх.       Он и впрямь почти взрослый.       Это так странно.       Оказавшись в своей комнате, он испытывает облегчение. Он всегда был привязан к ощущению, что у него есть своё, безопасное место. В академии перегородки между ученическими спальнями бумажные, и через них все отлично видят и слышат друг друга. Это означает отсутствие «своего».       Он с едва-едва слышным шипением стаскивает надоевшую форму, приводит себя в порядок, моет волосы и заново собирает их. В этом нет необходимости: ровно то же самое он делал с утра. Но дома ему не хочется ощущать даже того характерного запаха благовоний и лошадей, въевшегося во всё. Что-то внутри так и требует его смыть. И одеться во что-то менее формальное.       На самом деле его существование в академии невозможно назвать невыносимым. Оно… ну… не такое лёгкое и приятное, но не омерзительное. Тренировки и уроки редко доводят их до изнеможения. Даже еда, якобы призванная воспитать в юношах скромность вкусов и стойкость, в действительности намного роскошнее, чем всё, бывающее на столе у далеко не бедной Пао Су. Да и спокойствия он вполне добился. Правда, для этого пришлось приложить некоторые усилия.       После той драки полтора года назад он окончательно уверился, что безмозглые соученики ему надоели. Они попросту мешались, а, кроме этого, существовал риск, что однажды они нанесут ему какие-нибудь серьёзные травмы. Приняв решение проучить их раз и навсегда, Ян занялся планом.       Спустя несколько недель, седьмого дня седьмого месяца, один из буйных учеников его возраста сумел протащить вино. Конечно, единственная причина такого поведения заключалась в строгом запрете наставников и родителей. Ночью компания из нескольких человек украдкой собралась в дровнике, где молодые господа в смерть напились. Ян, нанёсший им визит, наблюдал с изрядным любопытством.       В какой-то момент в стельку пьяные мальчишки обнаружили, что они не могут пошевелиться. Они настолько перепугались, что даже хмель повыветрился.       Ян прохладно улыбнулся, как ни в чём ни бывало устраиваясь на ящике, служившем столом. Он смотрел безразлично, без злорадства и без сочувствия, и лишь в самой глубине взгляда мелькало скупое злое торжество. Организовать нечто подобное стоило гораздо меньше труда, чем он думал. — Ну что, свиньи, понравилось вам вино? — тихо уточнил он, слабо усмехаясь.       Он не особенно рассчитывал на успех первой же попытки, полагая, что потомки знатных семей всё-таки очень осторожны с тем, что они едят и пьют. Однако он, видимо, был слишком высокого мнения об этих идиотах.       Ян подождал ещё пару минут, вглядываясь в перекошенные ужасом лица, — ему было необходимо, чтобы они хорошенько запомнили весь свой ужас, — после чего брезгливо раздал противоядие. — Как тебе удалось отравить вино?! — в безотчетном ужасе воскликнул Ли Аньхенг, валяющийся на полу. Его глаза были вытаращены, а рот глупо открывался и закрывался. Он был одним из самых высокородных учеников этого поколения. В окружении дружков, ищущих внимания и покровительства, готовых поколотить кого-то по его желанию, он был весьма самоуверенным. Сейчас от этой самоуверенности и следа не осталось: он напоминал выброшенную на сушу рыбу.       М-да. Неужели на настолько богатых людей действительно никогда не совершалось покушений, что его так впечатлила подобная мелочь?       Ян прищурился. Вот и главная часть веселья. — А кто сказал, что это я? — вкрадчиво уточнил он. — Ведь меня здесь не было. Это явно был кто-то из вас. — Ч-чего ты такое болтаешь?! — тотчас же донеслось из разных углов. В голосах, надломленных страхом, зазвучало судорожное недоверие. — Всего-то, что среди вас есть кое-кто, кто на моей стороне. И большое ему спасибо за помощь, — он беззвучно отряхнул руки и тихо закончил. — Впредь, если доставите мне хоть какие-то проблемы, советую отказаться от еды и воды. Ведь вы и представить не можете, кто из вас готов отравить остальных по моей просьбе. А он готов, стоит возникнуть неприятностям. Давайте вместе озаботимся тем, чтобы проблем не было. Ведь это очень легко, вам достаточно не трогать меня.       Его сказочка, конечно, была шита белыми нитками. Если бы он так легко мог отравить их всех в любой момент, то ему незачем было бы ждать, пока они соберутся втихаря выпить вина. И тем более тянуть несколько месяцев, прежде чем переходить к решительным действиям. Однако эта простая мысль никому не пришла в голову. Вероятно, все были слишком напуганы. Или слишком глупы.       С тех пор и воцарилось блаженное спокойствие. Все недоброжелатели прикусили языки и вели себя тише воды ниже травы. Больше его никто не толкал плечом, не портил его книги и свитки, не пытался отправить есть или спать на улице. Они и впрямь испугались. И рассказать никому, разумеется, не смели, ведь тогда им пришлось бы упоминать обстоятельства, при которых всё произошло.       Яну было немного забавно наблюдать, как соученики косятся друг на друга с подозрением. Естественно, никакого таинственного союзника в природе не существовало, но они изо всех сил стремились догадаться, кто это. В таких условиях они не могли доверять друг другу. И это было смешно. Рассорить их между собой было скорее небольшой местью за постоянные брезгливые взгляды и оскорбления, чем главной целью, но итог Яну понравился. Он был доволен.       Тем более, с тех пор ничего действительно серьёзного и опасного с ним не происходило.       Поэтому, когда они с Пао Су садятся рядом и он принимается разливать им чай, Ян вполне честно отвечает на вопрос о его делах и самочувствии: — Всё ровно, матушка. Мне нравится не всё, но я знаю, ради чего там нахожусь.       Она вздыхает, берясь за чашку. Ото дня к дню она выглядит всё более старой и уставшей. Это очень печально. Ему больно от этого. — Твои результаты очень хороши, А-Ян. Даже в фехтовании, хотя я боялась, что у тебя возникнут сложности из-за проблем с опорной ногой, — в конце концов, Пао Су сама изучала боевые искусства и потому могла понимать, как важны детали, вроде большого пальца. — Три поединка из пяти, верно? Это отличный результат.       Ему становится немного неловко.       Поединки были обязательной частью ежегодного экзамена по шести ключевым изучаемым искусствам. Три из пяти — это, говоря беспристрастно, далеко не «отличный», а весьма средний результат. Но в третьем поединке против Яна по жеребьёвке (то есть по решению наставников, конечно) оказался юный господин из семейства Мин. А экзамены были публичным событием. На них являлись смотреть и командующие конницей, и некоторые знатные господа, родители и родственники высокородных учеников. Открыто побеждать молодого господина Мин, подрывая репутацию семьи, входящей в правящий совет, — это неосмотрительно. Ведь, с точки зрения чужих мнений, одно дело проиграть соученику из другого знатного семейства, и совсем иное — полукровке-джинко, потомку рабов.       Ян не хотел создавать проблем для своей матери или отца. Протекция генерала, конечно, служила сильной защитой, но всё же рисковать лишний раз не стоило. Не ради таких мелочей.       Если бы речь шла только о нём… то, возможно, гордость бы взыграла в Чжэн Яне. Но не тогда, когда существовала вероятность, что это скажется и на его родителях. Приоритеты следует расставлять. Поэтому в третьем поединке он поддался. В пятом — нет. Там он попросту не совладал с навалившейся усталостью.       Но, собственно, и чёрт бы с этим. Три из пяти — значит три из пяти. Таковы были его возможности в сложившихся обстоятельствах. Зато в экзаменах по счёту и верховой езде он оказался практически лучшим в классе. — Спасибо, матушка, — Ян чуть склоняет голову. Машинально. — Но почему ты говоришь о хороших результатах столь грустно? — Ох, милый, — она несколько неловко отставляет чашку и качает головой. — Не пойми неправильно. Матушка очень горда твоими успехами. Но гораздо больше успехов мне хотелось бы видеть искреннюю улыбку на твоих губах. Ты ни разу не рассказывал о времени, проведённом с друзьями. Неужели совершенно никто не стал близок тебе?       Ян пожимает плечами. Какие уж там друзья? Он рад, что эти идиоты усвоили преподнесённый жестокий урок и отстали от него. Да, он всё так же постоянно находится отдельно от всех, отдельно ест, отдельно спит и зачастую ни с кем не ведёт разговоров. Но ведь это его не тяготит. Ни капли. Возможно, некоторые знакомства, которые он мог бы здесь завести, и были полезными в перспективе, но всё-таки он не из тех, кто готов унижаться ради дружбы и покровительства человека более высокого статуса. Опять же, вопросы приоритетов… И, честно сказать, все они, «более высокого статуса», оказались слишком ограниченными и неприятными, чтобы ему захотелось сойтись с кем-то поближе. — Ян в этом не нуждается, матушка, — просто отвечает он вслух. — Пожалуйста, не переживай понапрасну. Всё в порядке. Моя цель не в том, чтобы обзавестись приятелями. Я хотел оказаться там ради учёбы.       …учёбы, которая от месяца к месяцу всё больше его разочаровывала. Но уточнять это было бы глупо.       Пао Су вновь качает головой. Они беседуют ещё довольно долго. Ян задаёт вопросы матери и слишком явно узнаёт в себе её привычки: «Всё благополучно, А-Ян, не беспокойся понапрасну». Но как здесь можно не беспокоиться? Ведь это не какая-то ерунда. Это не глупые, проходящие проблемы в учёбе. Это её жизнь и её здоровье. — В самом деле! — досадливо восклицает Пао Су, когда чай уже допит и сладости съедены. — Твоя старушка не при смерти. Видишь, А-Ян, я вполне в уме. Это не так страшно.       Ян вновь опускает голову. На сей раз осознанно. Ему не хочется показать выражения своих глаз. — Прости, матушка.       Он беззвучно целует костяшки её пальцев, прежде чем они решают расходиться. Кожа на её руках грубая и горячая.       Остаток вечера Ян с чистой совестью делает целое ничего. Его спина всё ещё болит, и он не считает нужным заставлять себя страдать в редкий день отдыха. Правда, разговор с Пао Су натолкнул его на определённые размышления. В частности, об его учёбе.       Благодаря рассказам генерала Гэбриела, Ян знал, что в Аллории конница делится на лёгкую и тяжёлую. У каждого вида были свои боевые задачи, в зависимости от его особенностей. Ян нашёл это достаточно интересным для себя, поэтому по совету Гэбриела Стэролла и по собственному желанию прочёл несколько книг об искусстве войны. Это было тяжеловато для восприятия, но довольно полезно. Он получил представление, как и для каких целей можно использовать всадников.       Многочисленные возникающие вопросы и предположения он выражал не наставникам, а генералу Гэбриелу по той единственной причине, что генерал рассказывал гораздо проще, понятнее и интереснее. И он никогда не выдавал чего-то в духе: «Лучше займись положенным уроком» или «Наставнику виднее, чему вам следует уделить больше внимания».       «Наставнику-то, конечно, виднее, — думал про себя Ян, ловя себя на том, что он злится. — Но в итоге эта королевская конница практически бесполезна. Неудивительно, что лотары смели их, как бумажную преграду».       Она действительно была бесполезна. Подняться в седле, перейти в галоп с нескольких шагов, миновать препятствие, — все эти фокусы хорошо подходили только для того, чтобы погарцевать перед понравившейся дамой или внушительно выглядеть во время смотров. Нет, это было тяжело. Это требовало времени и сил. Как бы снисходительно ни относились к молодым господам, это не отменяло, что после тренировок даже они были вынуждены ходить с ногами колесом и мозолями на бёдрах и ягодицах. Но какой смысл в этих жертвах, если толка нет?       Тяжёлая аллорийская конница считается ударной силой чудовищной мощи. В её силах проломить до десяти рядов пехоты. Но в Ся они никогда не учили характерных манёвров. Сначала Ян не понимал, почему они не могут пользоваться чужими достижениями, но потом до него дошло. Им попросту не хватило бы людей для подобного. Из одного с ним поколения в академии было примерно пятьдесят человек; всего обучалось порядка двух с половиной сотен юношей в возрасте от одиннадцати до шестнадцати; в коннице останется примерно половина из них. В итоге, если он правильно посчитал, королевская конница состояла из… ну, что-то около шести сотен человек.       Это были совершенно ничтожные цифры. Совершенно ничтожные. Это годилось только на то, чтобы быть вспомогательной силой с сильной пехотой, но пехота Ся вообще была равнозначна выражению «позор».       Ян злился, когда все эти мысли пришли к нему в голову. Богатое государство без сильной армии — всё равно, что мешок золота, оставленный в чистом поле. Он слишком явственно осознал, насколько они уязвимы. Но он не понимал, почему с этим не делают ничего все те люди, что сидят в государственном совете, Великие Господа. Неужели эта чудовищная катастрофа, произошедшая не столь давно, разрушившая столько жизней, не научила их ничему? Не вызвала желания добиться безопасности?       «Никогда не стоит рассчитывать на решения других людей, — как-то вынужденно признал он, в очередной раз без сна пялясь на балку. — Всё, что хочешь сделать, лучше сделать самому».       Но как?.. Он ведь не какой-нибудь гений. Он не один из будущих господ. Он даже не сильный иной. Он просто Чжэн Ян — сын торговки-джинко Пао Су. И на тот момент ему было всего тринадцать лет. Что он вообще может сделать?       Думать. Самое важное, всегда, при любых обстоятельствах — не прекращать думать. Держаться на ногах, как бы ни было тяжело. И использовать все возможности, которые есть.       «Генерал, к тому вопросу, который мы обсуждали раньше. Я думал об этом. Если у каждого всадника будет огнестрельное оружие, то это сразу же сделает каждую боевую единицу гораздо эффективнее».       «А-Ян, ты же не полагаешь, что из мушкета можно стрельнуть с лошади? Он весит порядка семи килограмм. Во-первых, ваши непуганные лошади вас за такой сюрприз не поблагодарят; во-вторых, это физически невозможно. Это не то же самое, что лук».       «Генерал, я понимаю! Но в Ся нет нормальной пехоты. Моя мысль была как раз в том, чтобы переложить часть функций пехоты на всадников. Я имею в виду, что нам совершенно ничего не мешает повесить ко всему прочему снаряжению этот самый мушкет — лошадь не сломается от дополнительных семи килограмм, правильно? — и в случае необходимости с лошади слезть. Хотя, полагаю, даже пистолета было бы достаточно. Но сейчас это невозможно. Мы слишком заняты, потому что учим сутры, а огнестрельное оружие не одобряет учение Ду. Но я хочу понять, как теоретически можно было бы сделать лучше».       «Эй, Ян-Ян, не кипятись так понапрасну! Дались тебе эти сутры. Я понимаю, что ты злишься. Сложно не думать о том, как всё хреново с конницей, когда видишь недостатки тут и там. Но ты попробуй взглянуть на ситуацию более широко. Это не моя юрисдикция, и я не могу знать, как у вас там на самом деле обстоят дела. Но прямо сейчас у вас есть только королевская конница из молодых господ, которая в основном существует, чтобы покрасоваться, и едва-едва обученное ополчение без снаряжения, без организации и вообще без ни хрена. Я к тому, что огромная часть населения, из которой можно было слепить нормальную регулярную пехоту, которую можно было бы подтянуть в регулярную кавалерию, просто свалена в это несчастное ополчение, которое, по-моему, существует по принципу «спаси себя сам». Если бы мне нужно было как-то навести порядок в Ся и сделать хоть немного лучше, то я бы, пожалуй, сначала подумал об этом».       Генерал, как всегда, был прав. Яну не следовало зацикливаться на чём-то одном. Вещи всегда стоило рассматривать в неразрывном единстве.       Ведь, если подумать, главная проблема Ся, которая привела к их бедственному положению, — это не то, что их конница хреново организована. Главная проблема, что никто не подумал про тех, кто беднее среднего класса, не говоря уже про джинко. Настолько, что их даже не попытались использовать более-менее полезно. Их как будто вовсе не существовало в этом мире.       У него начинала болеть голова, когда в своих мыслях он доходил до этого предела. Ему хотелось отвлечься, и он шёл к лошадям.       Если и был кто-то, кто стал ему по-настоящему дорог за время обучения, так это лошади. Часы досуга он старался провести вместе с ними. Он регулярно таскал им кусочки сахара и яблоки, а иногда и вовсе замирал на несколько минут, прикрыв глаза и прижавшись к теплому боку. Наверное, если бы погибла какая-то лошадь, он бы расстроился гораздо больше, чем если бы это произошло с каким-нибудь его «товарищем по учёбе».       В конце концов, люди умирали из-за других людей. Это было неизбежным результатом человеческих же решений. А когда из-за людей умирали лошади, то это, кажется, было в высшей степени нечестно, ведь лошади никаких решений не принимали. Ими просто пользовались. — Несправедливо, что мы втягиваем вас в свои войны, — как-то пробормотал Ян, протягивая на ладони очередное угощение. — Вы ведь доверяете нам, а мы заставляем вас страдать.       Но, к сожалению, он не в силах предложить никакой альтернативы. Это действительно расстраивало его тогда и расстраивает до сих пор.       Мысль о лошадях вдруг напоминает ему, как четыре года назад, когда он тяжело заболел и валялся в бреду, перед ним предстало то странное видение.       Ян встряхивает головой и приподнимается, погружаясь в произошедшее с ним тогда.       Те белые лошади были настолько прекрасными. Он никогда не испытывал подобного восхищения. Может, это был какой-нибудь знак? Не то чтобы ему верилось в божественное вмешательство. Собственно, за отказ в безусловном доверии к учению Ду его и поколотили. Но вот нечто, именуемое судьбой или роком… Яну кажется, что оно действительно есть.       «И хотя я болел так тяжело, я даже рад, что это случилось, — внезапно думается ему. — Ведь иначе я бы никогда не увидел тех белых лошадей. И, кроме этого, генерал приезжал меня увидеть; приезжал сюда только ради меня, и в какой-то миг он держал меня в своих руках… Я был так счастлив».       Он улыбается гораздо откровеннее, чем обычно, и достаёт припрятанный в одном из ящиков набросок. В день перед отъездом генерал был в добром расположении духа. Он неожиданно попросил кисти и бумагу и несколькими изящными штрихами нарисовал цветущую во дворе сливу. А потом, лукаво щурясь, и профиль сидящего рядом с ним Яна. — Цветок сливы, распускающийся каждый год в самый холодный месяц, это символ негаснущей надежды, — тепло, но насмешливо сказал генерал. Было не совсем ясно, шутит ли он. — И несгибаемой воли. Тебе он очень подходит, — он осторожно подул на подсыхающий набросок и расхохотался. — Боги, как криво вышло! Вы должны простить этого глупого генерала, молодой господин. Он очень давно не брался за кисть!       Не то чтобы в тот момент Ян мог знать, что означают цветки сливы в художественных традициях Ся и Гласссерда. Не то чтобы он мог оценить, насколько «криво» вышло. Он просто глупо уставился, смущённый до крайности, а потом несколько неуклюже потянулся вперёд. Ему пришло в голову, что генерал может пожелать избавиться от «неудачного наброска». — Генерал, п-пожалуйста!.. — всполошился он. — Оставьте мне!       Гэбриел покосился на него с недоумением. — И для чего же юному господину эта неуклюжая мазня? — Мне нужно. Пожалуйста, — повторил он.       Генерал хмыкнул и неловко взъерошил волосы. Этот жест выглядел так необычно и непосредственно. Так до странности человечно. — Ладно-ладно, — сказал он. В его тоне смутно мелькнуло то ли смущение, то ли снисхождение. — Как хочешь. Забирай. Но подписать-то ты мне позволишь? Надо хоть какое-нибудь стихотворение добавить… так положено, хорошо?       В углу листа действительно красуется несколько иероглифов, в каллиграфии которых ясно находит отклик глассердское происхождение генерала. Ян тихонько обводит их пальцем, не касаясь, и беззвучно прикрывает глаза.       Если бы кто-то когда-то спросил Чжэн Яна, зачем он выбрал именно этот жизненный путь, он бы, наверное, не решился озвучить правду целиком. Она прозвучала бы очень глупо и наивно. Особенно из уст почти взрослого юноши. «Защитить мать и генерала» было общей формулировкой. Но он много думал об этом. И на самом деле…       «Если здесь вновь окажутся чудовища, я больше никогда не хочу прятаться и замирать в ужасе. Я не хочу, чтобы меня пришлось закрывать, отодвигать за спину. Однажды я хочу встать с генералом плечо к плечу и, будучи во всём ему равным, вместе с ним защищать нуждающихся в защите. Особенно мою маму. Я знаю, что стараюсь именно ради этого».       Тихий стук выдёргивает его из потока размышлений. — Да? — тут же вопросительно уточняет он, аккуратно убирая набросок обратно в ящик. — Господин Чжэн, принесли счётные книги, — вежливо следует в ответ. — Желаете просмотреть прямо сейчас? — Да, — спокойно отвечает Ян, поднимаясь и отряхивая одежды. Ему приходится чуть дернуть головой, чтобы окончательно сбросить пелену. — Можете зайти. Я сейчас займусь этим.       Собраться и переключиться ему удаётся очень быстро. В учёбе это свойство характера очень полезно.       Поскольку раньше Ян был слишком мал, чтобы взять на себя ведение их хозяйства, а Пао Су не могла справиться из-за болезни разума, в большей степени этим занималась Джун. Сейчас Ян предпочитает разбираться самостоятельно, иногда советуясь с матерью и экономкой. Это оказалось несложно. Хотя обе женщины долго убеждали его, что Ян ещё слишком молод для вопросов быта, он не встретил особенных затруднений с этими самыми вопросами.       Сейчас он подумывает о том, чтобы вернуть жизнь торговле, которой занималась Пао Су. В конце концов, до того момента, когда он начнёт получать жалование всадника, ещё два года, а полностью зависеть от содержания Чжэн Хунфея и генерала ему становится несколько некомфортно. Просто нужно подумать и нанять честных и грамотных людей в качестве управляющих. Но пока рано: на сей раз его опыта пока и впрямь недостаточно. — Молодой господин, — тихо произносит служанка, глядя в пол. — Кроме этого, для вас есть послание из дома Чжэн. Оно не названо срочным, но тем не менее я сочла правильным сообщить вам тут же.       Отец?.. Что ему понадобилось? Возможно, это что-то, связанное с грядущим четырнадцатым празднованием Яна? Он должен получить взрослое имя. Формально, дать его — обязанность отца.       Ян чуть прищуривается. — Интересно, — тихо говорит он. — Оставьте на столе, пожалуйста. Я посмотрю.