Ураган, качавший его колыбель

      Серое небо низко висело над землей, и с этого самого неба сыпало противным мокрым снегом — сыпало буквально не переставая. К полудню снег таял, оставляя после себя вязкую грязь и лужи, которые к вечеру замерзали, покрываясь тонкой ломкой коркой льда. Жители Ся удивлялись и недоумевали: впервые на их памяти выдалась настолько ненастная зима.       Естественно, при таких обстоятельствах полноценное выступление было невозможно. Они — две тысячи аллорийцев и королевская конница Ся — отошли от столицы на два с половиной дня пути, когда их настигло это безумство природы. С горем пополам, аллорийцев удалось разместить в приграничных поселениях Ся. Лошади вязли в грязи.       Эрика нервировало примерно все. Из-за сырости и холода у него ныли суставы, и он был искренне уверен, что эти ю-ци — темный, бестолковый и суеверный народец, который не в силах даже дома построить достойным образом. Да, даже в домах было сыро. Даже у крыс должен был развиться ревматизм. Эрик сбился с ног, всюду рисуя печати, чтобы хоть что-нибудь просушить.       А эти чертовы ю-ци были мало того беспомощными, так еще и неблагодарными! Хотя их командование стелилось перед аллорийцами шелком, простой народ поглядывал мрачно и недружелюбно. Эти взгляды так и говорили: «Катитесь, откуда вы явились, иностранцы». Женщины и дети прятались, если они появлялись на улицах. Им совсем не пришлось по душе невольное близкое соседство, и, спроси их кто-нибудь, они наверняка предпочли бы призрачную угрозу нападения оборотней присутствию совершенно реальных чужеземцев из плоти и крови.       Дурацкая страна. Больше вынужденного пребывания здесь Эрика раздражало только то, что он едва ли понимал подноготную происходящего. Это заставляло его теряться — он, не отслеживая, что конкретно происходит и почему, ощущал себя беспомощным слепцом. Но на сей раз он действительно не знал подлинных причин вмешательства Аллории. Он лишь смутно предполагал, что, возможно, генерал собирается укреплять свое влияние на юго-востоке, но не больше.       Напрасно его считали одним из ближайших приближенных. Эрик отлично чувствовал, что генерал держит его на расстоянии вытянутой руки и делится лишь тем, чем считает возможным делиться. Сейчас это ощущалось особенно остро.       Бывает, люди после тяжелого дня или во хмелю начинают безотчетно говорить о том, что у них на уме. А дальше дело нехитрое — только и знай себе, что поддакивай или возражай в правильных местах. И, если времени в распоряжении достаточно, никаких допросов не нужно.       Но Гэбриел, каким бы открытым и легкомысленным он ни казался, говорил только то, что хотел сказать, и не больше. По крайней мере, последние несколько лет. По крайней мере, в обществе Эрика.       «Он мне ни черта не доверяет, — мрачно думал Эрик, перебирая письма. — Разведку сам выслушивает, приказы передает лично. А мне шелуху всякую поручает и только. То табаку раздобудь, то девку проводи… не хватало только горничную из меня сделать вместо адъютанта, — он не удержался и цокнул языком. — Сам виноват. Надо было осторожнее». — Просто отвратительно, что мы здесь засели, — как-то высказался Эрик. Он сам не знал, делает ли он очередную попытку разговорить генерала или же просто жалуется Гэбриелу. — В Ся нас кормить нечем, а из Аллории при такой погодке много не подвезёшь.       Гэбриел был — во всяком случае казался таким — совершенно спокоен, спокоен вплоть до беспечности. Внезапное погодное ненастье его ничуть не выбило из колеи, как будто он только такого стечения обстоятельств и ожидал.       Вот и в тот момент, он курил с видом легкомысленного человека, у которого все складывается наилучшим образом. На его лице была непосредственная усмешка. Эрик с досадой понял, что прямо сейчас он даже близко не представляет, о чем он думает. Видимо, у Его Высокопревосходительства был план, в который он почему-то пока никого не посвящал. — Я никуда людей не поведу, пока эта дрянь не закончится, — невозмутимо сказал генерал, выдохнув дым. — Едва вылезем под это безобразие — промокнет даже та провизия и фураж, что пока есть, обозы завязнут, а половина народа сляжет больными.       Эрик ощутил, что он до сих пор в немилости, и его затопила досада.       «Надо же, — мрачно подумал он, внутренне прекрасно понимая, что играет сам с собой привычными сомнительными методами. — Из-за такой мелочи! А ведь я его с пелёнок знаю».       Дело было совсем не «в той мелочи», конечно.       В действительности то, что Эрик слишком уж бесцеремонно лезет в дела командования, ему давали понять и раньше. Пару раз Гэбриел уже щелкал его по носу, но довольно беззлобно — дважды Эрик отступал, выжидал некоторое время, а после стремился осторожно вернуться к изначальному намерению. Намерение это было просто: он хотел расширить собственную власть и влияние. В этом — в том, ради чего он подле генерала — он никогда не заблуждался.       Да, природа его преданности с самого начала была двоякой.       Его мать, Сен, была глассердской простолюдинкой, когда-то совершенно случайно сыскавшей расположение госпожи Мияко Тодо. Отец его был аллорийским воином, погибшим в стычке до того, как Эрик успел его как следует запомнить. Мать всегда говорила о нем с нежностью, но заслужить у нее нежность было не слишком-то сложно.       Когда у самой госпожи Мияко родился сын и безродную Сен выбрали кормилицей, она была просто счастлива.       «Это же будущий генерал, Эрик! — твердила она, баюкая вверенного ей младенца. — Это будущий генерал и его качают те же руки, что и тебя! Поверить не могу, что нам так повезло! Благодари богов, мой мальчик, неизменно благодари богов!»       Эрик, которому было шесть лет, задумчиво кивал. Он уже тогда питал к своей добродушной матери какое-то хоть и довольно ласковое, но неглубокое чувство, более напоминающее снисхождение, чем любовь или благодарность. Ему было не за что на неё злиться, разве что на то, что она безродная, или на то, что ему неизбежно и слишком быстро предстояло стать намного умнее ее. Она безмерно гордилась им за самые простые вещи, и однажды это стало вызывать скорее неловкость, чем довольство.       То ли дело госпожа Мияко. Он видел ее не так уж редко, но каждый раз был как в первый. Сказочно прекрасная, более всего напоминающая волшебное существо, наделенное даром внушать благоговение, госпожа Мияко Тодо вызывала у него невольное восхищение. То, как она двигалась, как говорила, как улыбалась — все было слишком изящным, полным ускользающего очарования. Он сильно робел в ее присутствии.       Эрик не запомнил госпожу Мияко беременной. Она казалась слишком неземной, чтобы возиться с младенцем, чтобы кормить грудью, как обычные женщины из плоти и крови. Никому и в голову не приходило задаться вопросом, почему она бывает с сыном столь редко. Такая женщина, как она, не была создана для материнства. Она позволила кормилице поселиться в замке мужа, а сама большую часть времени проводила в Глассерде. Она была потрясающим оратораром, философом и политиком; она была сестрой лорда западных земель, одним из первых лиц «нового времени», идейным вдохновителем, музой нескольких поколений. Никак не женой и матерью.       Однажды, когда Гэбриелу было чуть меньше года, Мияко в очередной раз гостила у своего супруга, генерала Аллара. Она сидела у камина и в кои-то веки сама держала на руках ребенка. Заколки в ее черных волосах сверкали, как иней на солнце. Сен, как всегда счастливая от одного присутствия своей великолепной госпожи, радостно щебетала о чем-то.       Эрик, перебирающий клубки пряжи матери, тоже был там — и именно на него почему-то вдруг посмотрела госпожа Мияко. — Какой все-таки у тебя славный мальчик, моя милая Сен, — с улыбкой сказала она. — Такой серьезный. — Он очень смышленый, моя госпожа! — восторженно подхватила она. Этими легкомысленными словами, над которыми сама Сен не задумалась, она во второй раз в жизни оказала сыну великую услугу. Первой было то, что она произвела его на свет. — Он всегда помогает мне с маленьким генералом. У меня сердце тает, когда я вижу, как они играют!       Госпожа Мияко засмеялась и легким непосредственным жестом подозвала Эрика к себе. Он, внутренне потерявшись от ее красоты и очарования, повиновался, поклонился и встал перед ней слишком прямо. Ее темные глаза смотрели ласково — их взгляд обволакивал. — Что ж, Эрик, будь подле моего Мегуро, — мягко сказала госпожа Тодо. Его наполнила гордость от того, что она запомнила его имя. — Помогай мне и своей матушке. Пожалуйста, заботься и впредь о моем драгоценном сыне, всегда защищай его.       Когда Эрику исполнилось одиннадцать и его начали учить вместе с пятилетним наследником жетона, он понимал если не все, то самое главное — наверняка. Для всех вокруг это было просто небольшим капризом госпожи Мияко, не пожелавшей оставить сына без товарищей. Для Эрика это было шансом. Ни привыкни все вокруг, что рядом с наследником постоянно есть его то ли друг, то ли нянька, никому и в голову бы не пришло обеспечить сыну кормилицы обучение, в том числе и магии, у столь выдающихся учителей. Все это было с одной целью: только чтобы он был рядом с Гэбриелом.       Сложно было описать то, что он на самом деле испытывал к этому ребенку. Это правда, он постоянно был рядом с ним. Постоянно защищал его. Он видел и его первые шаги, и первые слова. Он таскал его на спине, ел с ним сладости и играл с ним в солдатиков. И разве его собственных смех и улыбки при виде этой кривой детской походки были хоть немного наигранными?..       Интересно, чем руководствуются боги, выбирая, кто чьим сыном родится? Генерал Аллар Стэролл был суровым и строгим человеком, более всего не терпевшим расхлябанности и нарушения предписаний. Он был тем, кто ценит ответственность и четкость. Для него, наверное, составил бы если не счастье, то хотя бы радость такой сын, как Эрик: сдержанный, послушный, исполнительный, сухого деловитого характера.       Однако его Гэбриел такому образу был противоположен практически во всем. Это был непосредственный, смешливый мальчишка: мечтательный, сообразительный, но озорной и довольно болтливый. Он не высказывал особого интереса к точным наукам и не жаловал строгие правила. Он любил слушать сказки и зачитывался поэмами, едва научившись читать; он рисовал акварели и без стыда восхищался цветущими деревьями; в его живой быстрой речи нередко мешались между собой глассердский и аллорийский. Ему постоянно приходили чудные идеи, из-за чего и Эрик оказывался втянут в разного рода авантюры, вроде выслеживания фейри или чего-то подобного.       Думая об этом во взрослом возрасте, Эрик не мог заставить себя сказать, что в детстве Гэбриел был совсем уж отвратительным и несносным. Вовсе нет. Так или иначе, все самые приятные и яркие воспоминания его детства оказались связаны именно с ним, с его «глупыми авантюрами». Гэбриел — Мегуро — просто был очень свободолюбивым. Храбрым и свободолюбивым. Но Эрик ни за что бы не заявил и того, что Аллар был отвратительным во всем. Скорее они… просто роковым образом не подошли друг другу? Но это было суждение уже взрослого человека, вспоминающего о прошлом.       Вспоминая о прошлом не столь далеком, он думал и о том периоде, когда Аллар только передал сыну сапфировый жетон. В разгар кампании в Ся, когда кругом была ужас, кровь и страдания. Эрик тоже был там.       Все-таки, каким холодным ни было его сердце, оно все-таки было. И когда он узнал, что шестнадцатилетний Гэбриел теперь генерал, его первым порывом было глухое болезненное отчаяние: «Как он это вынесет? В такой момент, когда мы не справляемся, когда нужна очень твердая рука и быстрота военной мысли!.. Да это же немыслимо! Это даже для взрослого мужчины — немыслимо, как можно было взвалить такое на подростка?».       Однако его разум тут же заработал, просчитывая возможные выгоды от такого ужасного стечения обстоятельств. Ведь Эрику это было… да, лично ему это было только на руку. Гораздо сложнее будет пользоваться расположением взрослого, умудренного опытом Гэбриела, чем вчерашнего мальчишки, потерявшего мать, практически потерявшего отца, растерянного перед лицом разворачивающейся катастрофы.       И первый расчет Эрика полностью оправдался. Вторым же приказом Гэбриела он, сын безродной кормилицы, был вознесен в звание личного помощника генерала сапфирового жетона. Поистине головокружительный взлет. И это могло бы стать лишь началом…       Действуя осторожно, шаг за шагом, стоило лишь выдвинуть мысль. Стоило лишь правильно сказать об этом — предложить избавить от бремени, от непосильной тяжести. Прежде, разумеется, уверив в своей надежности, сделавшись незаменимым человеком в командовании.       «Не может же он не осознавать, что дело было в нем, — думал Эрик уже после, когда кампания в Ся завершилась и они были в столице, ожидая дальнейших королевских распоряжений. — Никто еще не сказал этого, но это он, именно он, криво провел две попытки контрнаступления. И я Мегуро знаю. Он два дня не разговаривал после того, как по назиданию предыдущего генерала впервые срубил голову разбойнику. Он не переживет спокойно то, что люди, столько людей, погибли из-за его неуклюжего руководства. Его штормить будет отменно. И Аллара рядом нет, чтобы по крайней мере направить его первые шаги: он валяется с проломанной головой. Шестнадцатилетний подросток совершенно один, когда ему нужно удержать фракцию и не дать слабины. Он должен на кого-то опереться, непременно. Почему не на меня? Да хотя бы в силу привычки?».       Однако дальше мысли Эрика вдруг стали разниться с реальностью. Падения, которого он ждал, почему-то не случилось. Гэбриел взялся за дела на редкость невозмутимо. Да, он начал курить и слишком лихо для своего возраста обращаться с горячительными напитками, но даже если все прежнее в нем разбилось в осколки, то из осколков этих в горниле войны удивительно быстро выплавился прочный доспех.       Совсем не было похоже, чтобы юный генерал нуждался в какой-то опоре. Или в чьих-то советах. Он даже подавленым не был — только глаза разом похолодели. Откуда-то взялась и чудовищная суровость, вполне достойная приемника военной династии, и то, что он сам же нарекал бездушием… а глупым он не был никогда.       Возможно, в последние несколько лет Эрик начал терять терпение, а вместе с ним и осторожность. До этого его руку, протянутую к власти и влиянию, убирали мягко, почти шутливо. Но в конце концов по ней шлепнули сильно и красноречиво.       «Та мелочь» была поводом, не причиной. Эрик попросту сунул нос в бумаги, до которых его не допускали. Он полагал, что сможет это сделать совершенно незаметно, но его поймали на этом с поличным. Каким-то образом генерал, до сих пор неловкий после тех травм в Ся, оказался рядом беззвучно.       Эрик, помнится, замер. Он лихорадочно решал, стоит ли попытаться что-то придумать в свое оправдание, или лучше виновато опустить голову, принять все обвинения и ни с чем не спорить.       Гэбриел смотрел на него, слегка прищурившись. Он даже не выдал никакой шутливой тирады, которая, предшествуя жестокому наказанию, жути наводила не меньше, чем крики. — Эрик Нортон, ты совсем забываешься, — только и сказал он со сдержанной усмешкой, и ничего, кроме этой усмешки, не было в нем от легкомысленного юноши двадцати двух лет.       Пронзительно холодный, тяжелый взгляд принадлежал генералу Стэроллу, и необъяснимая жуткая властность слов совершенно отнимала волю.       Эрик в ту секунду как никогда ясно ощутил, что все повисло на тонком волоске. Он неподвижно стоял, не в силах выдавить из себя ни слова в свою пользу. Да и имели ли какой-нибудь смысл его слова? Скорее всего, уже никакого. Вся его жизнь в тот миг зависела только от чужого решения. Чувство было сродни клинку, занесенному над шеей связанного по рукам и ногам, не больше и не меньше. Оно сковывало невольным оцепенением и унижало беспомощностью. В сравнении с человеком, стоящим напротив, он вдруг оказался ничтожным.       «Ну все, — пронеслось в голове. — Сейчас он выставит меня прочь. Или вообще прикажет высечь. Или…».       Повисшее молчание показалось Эрику дольше всех лет, прожитых до этого.       Потом Гэбриел усмехнулся — не рассмеялся, переводя все в шутку, как это бывало обычно — и коротко хлопнул его по плечу.       Только после этого Эрик обнаружил, что он все еще умеет дышать. — Здесь ничего такого, друг мой, — насмешливо сказал он. — Это письмо явно не стоило риска. Дела семьи и только.       Эрик кивнул, переводя дух. Значит, помиловали. Простили.       И вдвойне обидно было, что он оказался в таком дурацком положении из-за бессмыслицы — из-за донесения горничной, работающей в фамильном замке Стэролл!       Он встряхнул головой, пытаясь прогнать остатки трепета и оцепенения. Стыд — спутник предательств и преступлений. Желая показать, что он не стыдится, а значит и не совершил ничего крамольного, Эрик решил спросить вслух: — Ваше Высокопревосходительство, если мне дозволено будет спросить, зачем вам вообще… зачем вам шпионить за собственным отцом?       Гэбриел фыркнул, садясь за свой рабочий стол, недавно освобожденный помощником. — Ну не надо это так называть, ладно? Я просто хочу быть уверен, что мои сестры действительно в порядке, вот и все.       «Я ведь правда не знал этого, — с подлинным изумлением подумал Эрик. — И как давно длится «не-шпионство»? И, главное, зачем? Что он на самом деле подразумевает?»       Вслух он только коротко кивнул. — Разрешите идти? — Катись уже, — все так же насмешливо подтвердил Гэбриел. На его губах все еще была улыбка, когда он, проводив своего помощника внимательным взглядом до самой двери, вдруг негромко произнес: — Я последний раз говорю тебе это, Эрик. Ты забываешься.       Эрик не решился задавать больше никаких вопросов. Он тихо поклонился — ниже, чем должен был — и вышел на негнущихся ногах. В его ушах, в его голове, еще долго грохотало, как бесконечное эхо от громового удара: «Ты забываешься».       Он брел почти как оглушенный. Сердце все еще бешено колотилось. Он допустил оплошность. Он чуть все не испортил.       Однако когда первая оторопь прошла, голова его снова заработала, и он задумался о последних словах, сказанных генералом. Якобы переживает за единокровных сестер, значит?.. Ну что ж, если взять на веру, причины для этого находились.       Необыкновенно яркое воспоминание вдруг встало перед ним.       Эрик сидел в большом зале и что-то чинил. Обычно он не занимался такими пустяками, но это получилось буквально само по себе: взгляд зацепился за какую-то мелочь, исправить которую было легко и быстро, и руки зачесались сделать это немедленно. Солнце клонилось к закату. И тут комнаты огласил грозный рёв: — Где этот паршивец?!       «Этот паршивец» молнией сбежал вниз по начищенной лестнице, перепрыгивая ступеньки. Ему было восемь, и несся он так, как будто за ним гналась половина преисподней.       «Ну что за глупый мальчишка, — устало и досадливо подумал Эрик, бросая работу. — Было бы гораздо лучше, если бы он был послушнее. Для него самого лучше, в первую очередь».       Показалась фигура генерала — тогда еще совершенно здорового Аллара Стэролла. Его почему-то все описывали, как человека высокого роста, но это было не совсем так. Он был обычного роста, и его грудь и плечи были широки, но не чрезмерно. Если бы не вечное мрачное выражение, его многие назвали бы симпатичным мужчиной.       Генерал бушевал. Гибкий водяной хлыст, взявшийся из ниоткуда, стегнул беглеца по ногам — тот запнулся и свалился, обо что-то ударившись. Он повернул окровавленное лицо, искаженное яростью, совсем не подобающей ребенку. — А ну отпустите!.. — завопил он, швыряя ногами, скованными водяным заклятием. Он был зол, но никак не испуган. — Сейчас же отпустите!..       Аллар Стэролл быстро спустился следом. Кажется, даже воздух загустел от напряжения и злости. — Тебе было сказано стоять, Гэбриел! — Вам было сказано, что я не стану опять учить о войне! Мне не нравится! — Кто-то спрашивал, что тебе нравится? Урок снова не выучен! Снова просидел половину дня за бесполезной мазней? Глупый мальчишка! — К черту!       Обычная порка розгой никак не могла быть осуществлена: мальчишка вместо того, чтобы стиснуть зубы и потерпеть, брыкался слишком бешено. Этим он себе только вредил, поскольку наказание переросло в абсолютно безобразную драку.       Иной ребенок ходил бы по струнке и пикнуть бы боялся при таком строгом родителе, да еще под угрозой побоев. Но только не Гэбриел. Этот как нарочно шел наперекор. А генералу никак не удавалось его подавить и подчинить, что его, командующего тысячами взрослых людей, отменно оскорбляло, — и все это по итогу превращалось не в воспитание, а в яростное противостояние двух сильных характеров. Характеров, к сожалению, слишком во многом противоположных и одновременно слишком схожих.       «Какой позор, — скорбно подумал Эрик, без особенной надежды рисуя на стене печать, заглушающую звуки. — Опять разорались на весь дом. Это никому не полагалось бы ни видеть, ни слышать. Ладно, что маленький паршивец, но генерал Аллар… взрослый человек и так терять самообладание!».       Отнюдь не редко противостояние между отцом и сыном переходило на вполне телесный уровень. Пока это был единственный способ столкновения, при котором победа отца была безоговорочна.       В конце концов, глупо говорить о «драке», имея в виду восьмилетнего ребенка и сильного взрослого мужчину. Это выглядело уже совсем нехорошо, даже опасно. Эрик уставился во все глаза.       Холод пробрал его. Боль за другое живое существо, которое так или иначе, но все-таки было ему дорого, смешалась со страхом перед простым осознанием: случись что серьезное с мальчишкой — так это же конец, смерть всем амбициям и целям. Тот, с кем рядом он рос, мог бы очень высоко вознести сына простолюдинки, но прибиться так же к кому-то другому, столь же высокого звания… о, это потребует очень много сил и времени, и совсем необязательно, что получится.       Он решился. То ли он счел, что иногда ради достижения цели нужны смелость и риск, то ли он попросту больше не вынес, ведь это ему, Эрику, а не генералу предстояло потом наблюдать все последствия. Он бросился защищать наследника жетона от его разъяренного родителя. — Ваше Высокопревосходительство, убьете!.. — страх в его голосе был не наигранным.       Конечно, едва ли это и в самом деле могло случиться. Генерал совсем не часто доходил до таких крайностей. Но Эрик боялся, что он и сам попадет под горячую руку. И вот это как раз-таки было вполне возможно.       Однако, как ни странно, в тот раз страшные слова сработали. Генерал Аллар прервался и глянул на своего наследника холодно и надменно. Вспоминая об этом, Эрик не мог не удивиться. Ведь спустя много лет именно так смотрел сам Гэбриел, получив жетон, — и эффект этот усиливался одинаковым неестественным цветом глаз, передающимся в роду Стэроллов, да и вообще, сильным фамильным сходством. Как будто некая жестокая сущность, жившая до этого в Алларе Стэролле, вместе со званием перешла к его первенцу. — Вы же сами виноваты, — бормотал он гораздо позже, с опаской проверяя, как гнется пострадавшая рука. — Вы знали, что будет, и все равно до этого довели. Не могли же не знать, в конце концов. Выучили бы прежде свой урок, а после садились рисовать, вот и все. И зачем это?.. да, вы сами виноваты. Вам стоило бы прежде как следует подумать, а только после этого делать.       Как сам Эрик, например. Он всегда прежде думал, а только после этого делал. Поскольку ему было всего четырнадцать, он, говоря это, и впрямь ощущал себя старшим братом, делящимся житейской мудростью. Чуть-чуть, какой-то крошечной частью себя, он признавал даже то, что ему льстит такая роль, что она ему приятна. — Ничего я не виноват! — немедленно взвился Гэбриел. — Нечего звать меня болваном и отвешивать подзатыльники, если я плохо выучил урок, который мне не нравится!.. И я уж точно не виноват, что он меня колотит. Он не должен даже помышлять о таком!       Тогда Эрик с удивлением увидел, что яркие синие глаза будущего генерала совсем темны от гнева.       «Надо же, — неуместно удивился он. — Все-таки недаром госпожа Мияко нарекла первенца Мегуро ».       Эрик прервался и внимательно посмотрел на него. Хотя перед ним сидел ребенок, которому лекари недавно вправили руку, жалость шаг за шагом отступила. На смену ей явилась едкая злость и обида. Наверное, истоком для них служила зависть.       «А как же иначе тебя звать, если ты и есть болван? — гневно подумал он. — Неблагодарный! Тебе самой судьбой под ноги брошено такое счастье, которого иные не могут добиться десятками лет упорной службы. Ты, черт тебя дери, будешь генералом! От тебя только и требуется, что хорошо учить свои уроки, да показывать то, что от тебя хочет увидеть отец! Велика задача! А ты даже этого не можешь, болван, вместо этого доводишь все до вот этого предела и сам же после ходишь с разбитым носом и не можешь сесть. Будь я сыном генерала и наследником жетона, разве я был бы таким несносным и капризным? Разве не справился я бы, пусть даже и в восемь, с тем, чтобы промолчать, где нужно, да делать то, что требуют?».       Увлекшись мысленными сетованиями, он не сразу осознал, что наследник жетона внимательно разглядывает его в ответ. Негодование почти ушло из его выражения, и теперь Мегуро смотрел на него с некоторой задумчивостью. Эрику почему-то не понравился его взгляд. Ему стало слегка не по себе. — Это вам госпожа Мияко сказала? — сухо спросил он, постаравшись не допустить в голос признаков досады. — Что вы не виноваты?       Госпожа Мияко была та ещё любительница тонких материй и сомнительного милосердия. Эрик в этом не очень-то разбирался, но безусловно то, что она умела восхищать: восхищать собой и своими идеями. Гэбриел, свою неземную мать любящий беззаветно, впитывал как губка не только то, что она говорила, но и то, что витало в воздухе вокруг неё. «Свобода», «красота», «гармония», «святой дар жизни», «власть слова и доброго помысла»… И все бы хорошо, да не очень эти красивые идеи ложились на то, что было нужно генералу от сына-наследника.       Сейчас Гэбриел не ответил ничего. Он продолжил смотреть на Эрика, как будто крутя в собственном разуме так и эдак какую-то сложную важную мысль. Эрик ощутил, как по спине вдруг побежали противные холодные мурашки.       «Нужно быть поосторожнее, — строго напомнил он себе. — Он должен неизменно относиться ко мне с дружеским расположением. Не стоит забываться. Этот ребенок не глуп, что бы ни говорил генерал Аллар».       …но, как выяснилось, даже у его осторожности были пределы. Думая о том, что лучше всех знает Гэбриела, он постоянно забывал, что и Гэбриел знает его отлично. Эта неосмотрительность обошлась дорого. Она стоила того, что желанная цель не приблизилась, а удалилась, удалилась еще больше.       «Да, хуже и не придумаешь, — уныло признает Эрик, в очередной раз наблюдая за метущим снаружи мокрым снегом. — Еще и эта мышь снова вертится поблизости…»       Чжэн Ян не понравился Эрику с самого первого взгляда. В этой задачке он явно был лишним неизвестным. Еще когда Гэбриел подобрал его, Эрика посетило дурное предчувствие. Меньше всего ему нужно было, чтобы у действующего генерала на воспитании оказался какой-то мальчишка. Меньше всего ему нужно было, чтобы близкие отношения сложились у Гэбриела с кем-то другим: это здорово снижало шанс самого Эрика быть самым близким, самым доверенным, а значит и по-настоящему могущественным.       Лучше бы этот Чжэн умер. В самом деле, лучше бы он умер.       Сейчас, пока они торчали в Ся, вдруг выяснилось, полумертвая хромоножка живее всех живых. Чжэн постоянно крутился рядом с Гэбриелом, а тот и не возражал. Даже напротив, щедро делился с ним знаниями, которые в него вколотил отец и которых он сам добился ценой чужих жизней. А Чжэн Ян — ныне всадник Чжэн Юнвэнь — слушал крайне внимательно.       Хуже всего, что Чжэн не был глуп. Особенно как для своего юного возраста. Эрик далеко не всегда присутствовал при их беседах, но если речь заходила о тактике… стоило Эрику — взрослому воину с реальным боевым опытом! — подумать что-то о предмете обсуждения, как Чжэн говорил именно это Гэбриелу вслух, ничуть не стесняясь и ожидая оценки чуть ли не с интересом. А иногда бывало еще безрадостнее. Бывало, что Ян говорил то, до чего Эрик не успевал додуматься… или то, что вообще не пришло бы к нему в голову.       «Ну конечно, — совсем уж злобно кривится Эрик, чуть сжимая пальцы. — Конечно. Хочет пойти моей дорогой. Выжать из расположения генерала все, что только можно. Но вот только нас двоих таких будет слишком уж много, всадник Чжэн Юнвэнь. Ну а Гэбриел чего?.. Зачем он вообще учит иностранца, еще и какого-то рядового всадника?»       Эрик чувствовал в Чжэн Юнвэне угрозу своему положению, и без того ставшему слишком шатким. Предательское: «А что если?..» — червем засело у него в голове. Да, этот Чжэн — ю-ци. Но он талантлив, это уж наверняка. Задатки у него блестящие. А в роду Стэролл больше нет никого, подходящего на роль наследника жетона.       Эрик видел Гэбриела тогда, после столкновения с лотарским королем Агнаром Данаальтом. Эрик был одним из первых, кто решился подойти. И что-то такое… Эрик не был готов поверить, что оно может пройти без последствий. Особенно если учесть, что магическое лечение уже применялось: чем больше лечить магией, тем менее эффективно это будет.       Гэбриел мог сколько угодно заразительно смеяться и утверждать, что он здоровее всех самых здоровых, но Эрик слишком часто был рядом с ним. И глаза Эрика оставались при нем. Генерал, как он ни скрывал это, хромал; его движения, никогда не служившие эталоном воинского искусства, после полученных травм сделались еще хуже и даже спустя несколько лет не вернулись в норму. Он часто пил зелья, снижающие боль. Едва ли его жизнь должна была быть долгой. Эрик, как ни странно, испытывал от этой мысли искреннее сожаление.       Но главное даже не это. Главное то, что, будучи пока в расцвете сил, генерал не спешил жениться и заводить детей. Ни наблюдай Эрик его немногочисленные кратковременные романы с певичками и танцовщицами из приграничных городов, он бы засомневался, что Его Высокопревосходительство вообще может оставить потомков. Хотя, может, он и не мог. Наличие любовных приключений ведь не означает, что мужчине ничто не мешает стать отцом?       Так или иначе, вопрос оставался повисшим в воздухе: так кому Гэбриел в конце концов собирается передавать жетон, если у него нет сыновей и он не делает ничего, чтобы успеть их должным образом воспитать?.. Ведь не кого-нибудь из единокровных сестер он назовет наследницей, верно? Генерал изумрудного жетона Эриала была скорее исключением из правил: в роду Стэроллов звание крайне редко передавалось женщинам. Насколько Эрику было известно, Элин не намеривались готовить для подобной роли.       «Знать бы, о чем они беседовали с Алларом, когда Его Высокопревосходительство ездил туда в отпуск, — досадует Эрик. — Многое бы отдал, чтобы разузнать. Ведь вполне вероятно, что Гэбриел потому меня и отдалил. Он ведь меня знает и представляет, как я отнесусь к этому его ю-ци в качестве будущего генерала».       А противный мокрый снег продолжает мести — и угрюмый цвет небес не сулит его превращения.