Ураган, качавший его колыбель

      Третий месяц в году удивительно хорош. Ветер свеж, но не холоден, и солнце светит ярко, но не мучает жаром. И небеса, умытые уже сошедшими снегами, ясные и чистые, цвета лазури в драгоценных украшениях.       В этот день Тан Сяолинь просыпается рано, еще затемно, разбуженная торжественным предчувствием, шевелящемся в груди. Она, наполовину во власти сна, бредет к круглому окну и уже там ожидает, когда пробудится ее разум.       Первые робкие лучи едва озаряют ее лицо. Красоте этого юного лица могут позавидовать многие цветы, которые она видит из своих покоев. Золотистый свет ласкает скулы, задевает густые чёрные ресницы и сквозь их тень дразнит сонные глаза.       Она лениво принимается размышлять: что же заставило её пробудиться?       «Ах да, — думает Тан Сяолинь, и слабая улыбка трогает яркие губы. — В скором времени я выхожу замуж».       Выгодная партия: второй аллорийский принц. Он мог бы претендовать на наследование страны, будь у него побольше мозгов, решительности или хотя бы побольше властолюбивых дерзких родственников. Сложись такая ситуация в Ся — когда в знатном семействе старшей родилась дочь, а после этого появился брат — никто бы и не рассматривал дочь в качестве наследницы. Где это вообще видано, чтобы полновластными правительницами были женщины? Богам это противно. Женщины созданы для семейной жизни.       «Да, я буду женой, — размышляет Сяолинь. — И всего добьюсь. Я же не какая-то чокнутая аллорийка, чтобы сносить головы мечом, прокладывая себе тропу. На то природой задуманы мужчины. Рука женщины тонкая, легкая. В неё-то и стекаются все нити. Рука, качающая колыбель, управляет миром».       Сяолинь видела своего жениха только на портрете. У него были светлые, как пенные барашки на гребнях волн, волосы и ясные глаза, по цвету напоминающие водную гладь. Она нашла его достаточно симпатичным, хотя иностранцы все выглядели достаточно похоже друг на друга. Говорили, принц Маерт Вирмельт довольно слабого характера. А на портрете вовсе и не казался таким — статный, с прямыми плечами, твёрдым взглядом… впрочем, мало ли художников льстит?       «И все-таки хотелось бы, чтобы меня могли подхватить сильные руки», — почти мечтательно рассуждает Сяолинь, пока наливается дневным светом окружающий мир.       Отец и матушка делают вид, что довольны, что хвалят ее, но на самом деле им нисколько не нравится этот странный брак. Оно и понятно. Да где же это видано, чтобы юная госпожа из великого семейства вышла за иностранца, поклоняющегося ложным богам? Где это видано, чтобы благородная кровь джинзи была осквернена смешением с колдовской?.. Всем известно, что магия — оскорбление замысла великих творцов вселенной. Она низводит подлинное величие и отвращает от вечного блаженства, которого можно достичь лишь в следовании догмам учения Ду.       Саму Сяолинь все это причудливым образом злит и забавляет одновременно. И — совсем немного, в той части души, что почти пугает её саму — прельщает. В детстве она и вообразить не могла, что все повернется именно так. Но теперь уж дорога ей открыта — дорога, которую она выстроила собственным трудом. А к чему? Ответ здесь известен. К власти, разумеется. Ради власти она унижает себя этим союзом.       «Жизнь, похожая на сон», — ведь так было сказано в знаменитой поэме, когда великий мыслитель описывал жизнь юной девицы знатного семейства? Именно так и есть? Любые сладости, любые шелка, любые драгоценности — да и, если набраться дерзости для правды, грехи любые. Молодости все простительно. Громкой фамилии все простительно. Сень великого дома все сокроет. И более всего простительно звонкой монете — только и знай, что доставляй себе любую радость, на какую только найдешь в себе бесстрашия или бездушия, на какую только хватит фантазии.       «Жизнь, похожая на сон».       Нет, и вовсе не так. Вовсе это не счастливый сон. Это — затянувшийся, тягостный, противный бред. В нем бесконечно вязнешь, лишаясь сил, лишаясь сильных чувств, лишаясь однажды даже мыслей. Даже желаний, даже такой непристойной вещи, как желания, самые темные, самые немыслимые, — и их лишаешься!       Блеклое, пресное счастье беззаботного существования. Сяолинь давилась им, как безвкусной кашей, которой ее пичкали в детстве, выхаживая после болезни. Она лишь кривила губы, когда ее более впечатлительные подружки, начитавшиеся глассердской ерунды, что-то вздыхали о золотых клетках и нелюбимых мужьях. Боги, да какие еще клетки? Какие птицы? Разве что курицы. И, что, могли бы эти глупые курицы понять, что все это — оно само по себе лишь вечная мерзость без конца и края?       «Жизнь — величайший дар. Созидание — вот, что угодно всесильным богам. Человек должен преумножать счастье, собственное счастье и счастье других, — в этом величайшая гармония, подлинная благодать».       Большего бреда и вообразить невозможно.       Сяолинь-то понимает.       Она понимала уже с самого раннего детства. Даже тогда, когда пред ней что-то значали слова матушки, слова наставников и наставниц или слова богов. Ребенок привыкает к мысли, что взрослые умнее и с ними приходится соглашаться. Она была ребенком, не доставляющим больших неприятностей. Она была любопытна, но отнюдь не до дерзости, не до бесцеремонности, ровно до той меры, что нравится всем взрослым. Она скоро усваивала все прочитанное, все сказанное. Она быстро думала, но никогда не пускалась в слишком опасные или слишком пылкие споры. Она соглашалась — о, она соглашалась, но в глубине себя она ощущала истину, чудовищную и прекрасную, настоящую истину.       Ныне она сама не может ответить, сколько наигранного и сколько подлинного было в ее послушании. Она сама в этом немного запуталась, но она разберется. Она ведь еще молода. Она всегда разбирала сложные задачи куда скорее, чем этого могли ждать от девочки. Но бесспорно то, что она звала плохими вещи, которые так же звали родители, которые так звали ее наставники, книги и боги.       Да, эти вещи были «плохими». С этим она не спорила.       Сяолинь было восемь лет, когда лотары напали на Ся. Знатные семейства затворились в Золотом Дворце до тех пор, пока к ним не явилась помощь. Разумеется, в тот момент Сяолинь не понимала ровным счетом ничего. Все вокруг рыдали и дрожали. Кричали, ибо были злы от страха. Она плохо это запомнила. Ее нервировал весь этот шум. Она не верила, а, честнее сказать, попросту не умела вообразить, чтобы что-то произошло. И лишь однажды, когда слово соскользнуло с чьих-то губ, она замерла, ощутив холодные мурашки под одеждой. Слово это было — «смерть».       О, Сяолинь знала, что это такое. Во всяком случае она полагала, что знает. Когда она вместе с наставницами выслушивала жизнь доблестных благодеятельных жен, в конце нередко звучало: «Скончалась, окруженная своими возлюбленными детьми, в таком-то году». Скончалась — значит предстала перед лицом богов, чтобы после сойти в подземное царство. Не то чтобы это было очень страшно. Этим все всегда заканчивается.       «Так значит, там, за стеной, люди умирают?» — думала Сяолинь, пока вокруг все рыдали. Ей сделалось не по себе, но совсем немного.       Спустя какое-то время их перевезли в крепость. Вокруг стояло зловоние. Толпилось куча народа. Совсем рядом с ними были бедняки в лохмотьях. Даже сопровождение из слуг и охраны не могло отделить богатых от бедных, когда все были охвачены единым страхом, придавлены единым потрясением.       Для Сяолинь все это было довольно необычно. Она осматривалась, разглядывая то, что ей ещё никогда не доводилось видеть так близко и в таких масштабах. Ей, пожалуй, даже понравилось это незаурядное приключение, просто потому что ей было любопытно.       И вот тогда, незаметно скользя взглядом по толпе, она увидела его. Что-то в нем тут же привлекло её жадное внимание.       Он походил на джинко, но не совсем. Он был не старше её, скорее даже чуть младше. Бледный худой мальчик зашивал рукав девочке, сидящей рядом с ним. Он косился сначала на драгоценную госпожу Тан, которая громко скандалила, потом посмотрел и на стоящую у её ног Сяолинь. И в нем было что-то; что-то, отличающее его от множества других испуганных детей. Тогда Сяолинь не могла бы понять, но сейчас… сейчас она была почти уверена.       Его черты были отмечены смертью, и Сяолинь, впервые увидевшая эту страшную отметку так явно, замерла в благоговении. Она смотрела внимательно, и всё в ней трепетало. Она жаждала это узнать. Она хотела к этому прикоснуться. Она сама не отдавала себе отчета в том, что с ней происходило, и не сумела бы облечь в слова, — к чему именно её так тянет. К чему-то… подлинному. К тому, что истина, а не липкий счастливый сон. К тому, что на самом деле, что чудовищно, восхитительно и мерзко.       «Я хочу, чтобы этот мальчик принадлежал мне», — пока ее мать ругалась с аллорийцами, Сяолинь все готовилась произнести эти слова. Она прекрасно знала, что для матери не составит никакого труда купить ей такую мелочь.       Правда, случилась какая-то неразбериха. Стоило ей на секунду отвести взгляд, разрывая вдруг связавшую их незримую нить, как все заполонила толпа жужжащих насекомых в человеческом обличии. Они все чего-то шумели, ссорились — кажется, они боялись, что погибнут. Кажется, они все хотели жить.       Все это и впрямь было сущей мелочью, Сяолинь они совершенно не тревожили, почти как муравьи, ползающие по красивым цветам в ее саду. Иногда она невольно смотрела и на копошащихся муравьев: они бывали забавны, но чаще всего они нервировали, портили гармоничную красоту ярких цветов, оттеняли и опошляли ее. Ведь не забудешься же в созерцании прекрасного, когда тут эти маленькие и противные существа, вполне земные, даже весьма таки приземленные… Вот и тогда-то, другие люди, как муравьи, все испортили. Не дали ей проникнуться, дотянуться до тайных глубин, которые ей как ребенку еще никто не растолковал.       Она потеряла его из вида. Когда попыталась найти — его уже не было.       Сяолинь была несказано раздосадована. Её матушка все причитала что-то про комнаты, про свои платья, про тесноту, про неподобающие условия, и Сяолинь даже сказала ей: «Да полно вам, матушка». Сяолинь в глубине души было глубоко наплевать на все, о чем так переживала ее мать. Нет, она любила свои платья и красивые заколки, но стоили ли они… хотя бы чего-нибудь на самом деле?       Она почти поняла, что же стоит чего-нибудь на самом деле. Почти. Но ее прервали.       И, в конце концов, все просто вернулось на круги своя. Не прошло и двух недель, как они с матерью и старшим братом снова оказались в пределах Золотого Круга. «Страшные последствия» Сяолинь едва ли ощутила на себе. Она улыбалась и продолжала свои уроки. Ходила в храмы каждую неделю. Молилась каждый вечер. Слушала о благочестии. Смеялась, пела и танцевала. До того самого момента, как это не сделалось совершенно невыносимо. Она задыхалась в этом… порядке.       Однажды увидев что-то истинное, как можно вновь втиснуть себя в пресные радости? Как можно довольствоваться дающей насыщение, но безвкусной кашей, однажды вкусив острое?       Ей было просто необходимо срочно сделать что-нибудь. Да даже не «сделать», а «вытворить». Упасть. Говорят, со дна колодца можно увидеть звезды?.. Так вот, ей непременно требовалось упасть. Это должно было помочь ей. Или… или просто поменять местами верх и низ?.. этого будет достаточно?       И тогда Сяолинь решилась. Она до смерти запугала двух своих рабынь, чтобы они никому ничего не растрещали. Дома оговорилась уединенной молитвой, чтобы никто не посмел её отвлечь. И поменялась платьем с джинко. Попрала то, во что верила.       Джинко презренные, грязные существа. Джинзи — те, что над ними возвышаются и властвуют. Те, что самими богами с начала времени были вознесены на другую ступень жизни. Это — великая, всеобъемлющая гармония, когда каждый находится на правильном месте, определенном природой.       Сяолинь поменяла верх и низ местами.       И какой же беззаветно счастливой она была, вымазав свое лицо в грязи!.. Её прекрасный облик никто не мог узнать. Сердце колотилось у неё в горле. Старшая придворная дама даже ударила её палкой по голове, когда она зазевалась с поклоном. Сяолинь, у которой слегка зазвенело в ушах от удара, пообещала, что ей отрубят руки, но, разумеется, сделала это мысленно.       Их, ее и ещё двух девочек, отослали в город за ягодами шанцзи. Это был великолепный шанс взглянуть на всё иначе.       Идя по улице в простом жестком платье, которое терло ее нежную кожу, Сяолинь почти задыхалась от восторга. Она чувствовала, что сломала хребет этой громадине — этой лицемерной гармонии, жалкому счастью и священному порядку. Она смогла это сделать. Разрушить порядок — разве это не возводило её в один ранг с теми, кто его сотворил? Разве не ставило выше?       О, она ничего этого не знала. Не думала. Да и что ребёнок может знать и думать о столь сложных предметах? Знала она лишь то, что смогла.       Их могли схватить. Конечно, на платьях рабынь был вышит иероглиф дома Тан, — и скорее всего никто не решился бы. Но если бы вдруг… едва ли хрупкие девочки, оказавшиеся на улице одни, могли защититься. Любой мужчина мог бы свернуть им шеи. Ей, ей, драгоценной юной госпоже!..       Когда они пришли к реки, одна из девочек свалилась. Она упала прямо в ледяную воду. И никто не бросился её спасти — никто не хотел рисковать жизнью ради неё.       Слова застряли в горле Сяолинь. Ведь ей достаточно было только крикнуть: «Я драгоценная юная госпожа Тан! Спасите мою рабыню!» — эти люди так привычны были повиноваться фамилиям, что наверняка бы и не задумались, прежде чем подчиниться. Но Сяолинь молчала. Голос ей изменил: у нее не получалось выдавить ни звука.       Девочка барахталась и верещала. Намокшее платье тянуло ее вниз.       «Боги, — пронеслось в голове Сяолинь. — Она же умрет. Она же сейчас умрет в такой холодной воде. Да, джинко, рабыня… и что же? Больно ведь ей непонарошку. Она же все-таки живая, ничего плохого не сделала. Надо приказать. Прямо сейчас прикажу. Да!..»       И она молчала.       Сяолинь неуверенно покосилась на вторую рабыню, как будто бы созерцание почти такой же, но безусловно живой девочки могло ей что-то подсказать. Та, не зная, кто перед ней, в ответ смотрела вопросительно. Она, вероятно, не думала о том, чтобы звать на помощь, она не ждала храбрости или милосердия от прохожих. Ее взгляд выражал лишь сомнение по поводу того, что им двоим стоит лезть к воде и помогать упавшей.       Руки Сяолинь заходили ходуном. Она часто задышала, из-за чего холодный зимний воздух обжигал её легкие.       Ведь ей стоило только крикнуть. Она могла спасти эту жизнь. Или не спасать. Или… лицезреть смерть, прямо здесь и сейчас.       «Я хочу, чтобы она умерла, — мысль, страшная, слишком страшная, поднялась из глубин ее души. — Да… я хочу, чтобы она умерла. Хочу посмотреть, как это будет. Как она перестанет барахтаться и застынет неподвижно. Да, да! Как славно это будет, как интересно!»       И тут вновь вмешался издевательски фокус судьбы — или воля провидения? Так или иначе, в тот же день на том же месте был и он.       Он и сам был ребёнком. Но он был единственным, кто не испугался. Он спустился… спустился туда, куда побоялись лезть взрослые, и кое-как вытянул упавшую рабыню. Сяолинь не сразу его узнала, но как только увидела вблизи — тут же. Она даже не выдавила из себя благодарности, диктуемой приличиями.       Он снова обыграл ее. Как-то ненароком. В той ситуации он ухитрился стать хозяином над жизнью и смертью — и не столь важно, что по итогу он сделал выбор в пользу жизни. Как будто не Сяолинь выбирала, хотя она была уверена, что выбирает именно она. Как будто бы над ней кто-то разом возвысился. Но он ведь никак бы не мог — это был точно такой же вызов порядку, чтобы джинко возвысился над юной госпожой. И это она… это она была тем, кто должен менять местами верх и низ?       Или не только она?       Тогда она ничего не разобрала в своих мыслях и впечатлениях. Она просто брела домой, как оглушенная, охваченная жаром, совсем дурная. Рабыня все ещё дрожала. Хотелось влепить ей пощёчину, но Сяолинь не стала, почувствовав внезапную брезгливость.       Едва оказавшись в своей постели, она громко расплакалась, — и прорыдала весь вечер. На следующий же день она слегла с тяжелой болезнью. Неизвестно, была ли тому причиной простуда или то, что делалось в ее душе, что кипело в ее голове и в ее сердце. Два месяца ей потребовалось, чтобы выздороветь.       Она часто возвращалась к произошедшему. Мысль о самоосуждении растаяла быстрее, чем она могла того ожидать. Она предпочитала не произносить этого, даже в своих мыслях, слишком часто: «Я хотела, чтобы она умерла». Однако иногда Сяолинь не сдерживалась — и тогда вместе со страхом в ней разгорался какой-то насмешливый, темный огонек, доставляющий радость и даже наслаждение.       «Так что же именно меня так радует? — не раз и не два беседовала она с собой. — Что доставляет наслаждение, такое глубокое, такое яркое? Я никогда не любила много смотреть на казни. Но тогда, на том холодном берегу, я приобщилась к чему-то. Постигла некое таинство. Как будто все до этого и впрямь было бредом, и вот, неуловимая истина почти предстала передо мной. Но что, что?..»       Тот мальчик отдал ее служанке верхнюю накидку — на ней был вышит иероглиф «Чжэн». Значит, он был сыном Чжэн Хунфэя, опозорившего себя связью с джинко. Какой-то полукровка, жалкий полукровка. Наверняка он был на улицах, когда люди там умирали, а Сяолинь сидела за стенами. И смерть его коснулась. Смерть его коснулась.       Она долго думала и однажды поняла. В конце концов, она всегда решала любые задачи, даже очень сложные. И она поняла.       Её вновь объяло слабой дрожью.       Так вот оно.       Власть.       Вот что ей было нужно на самом деле!       Власть. Власть!       Не какие-то жалкие представления с поклонами и поцелуями ее подола, не золотые тарелки, нет-нет, вовсе даже не это, а истинная, чудовищная, безграничная власть над другим существом, над самой его сутью, над его истоком. Да! Сжимать в руках трепещущую жизнь — вот, что она хотела!       Бабочка в её кулаке — вот, что подлинно. Щекочущие ладонь крылышки за секунду до того, как их раздавить, — вот момент, когда сквозь муть проступает что-то яркое, перехватывающее дыхание, неповторимо прекрасное. Излом жизни и смерти.       О, как же Сяолинь жаждала над ним властвовать. Втоптать его в грязь. Чтобы он принадлежал только ей. Разрушение — гарантия обладания, его единственное верное свидетельство. И потому ничего нет слаще разрушения. И ничего нет величественнее разрушения.       Вызов миропорядку — это, пожалуй, проявление… глубочайшего чувства к нему, правда?       Она была ещё так мала. Слишком мала, чтобы полностью осознать эти страсти и их странную природу. Но они не покинули ее по мере того, как она взрослела. Они кипели в ее сердце, кружились в ее голове сворами хищных мыслей. И почему-то этот полукровка оказался втянут в них — почему-то он стал их неотъемлемой частью.       «Мы можем быть полезны друг другу, всадник Чжэн».       «Ах, генерал-генерал, — с улыбкой думает Сяолинь, безотчетными плавными движениями поглаживая пряди своих густых волос. — Как же я счастлива, что вы согласились: из всех знатных дев Ся У именно я — самая достойная невеста для вашего драгоценного кузена. Моя рука будет качать колыбель наследников силы вашей семьи. Род Тан сумеет распорядиться этой силой. И вы всерьёз полагаете, что взамен вашего предпочтения я действительно буду хлопотать о позициях вашего ненаглядного Яна, как я пообещала? Генерал-генерал, вы же своими руками выпустили дракона из подземелья. Мужчин легко провести. Природой они задуманы для того, чтобы ими правили».