Ураган, качавший его колыбель

      Неровный свет вздрогнул, насмешливо играясь с тенями. Ночная смена караула закончилась, и снова воцарилась обманчивая тишина.       Гэбриел перечитал последнее письмо Чжэн Яна в третий раз.       Генерал был уставший, как последняя собака: он был с очередным объездом в приграничных крепостях, проверяя, как тут справлялись в его отсутствие, и вернулся около часа назад, когда время пошло к четырём. Но подождать до завтра с чтением письма он себя не убедил. И, видимо, очень зря.       Всё это было как-то уж… слишком?       Нет, Гэбриелу самому когда-то было шестнадцать лет. А чуть раньше, до принятия жетона, он даже какие-то стихотворения писал, и в посвящении частенько указывал имя Койнацу, выражая особенное отношение. Не то чтобы любовь, по большей части именно что трепетное восхищение.       Но только Ян-то не стишки, которые в сущности дело довольно отвлечённое и более-менее свободное в трактованиях, писал. Он до сих пор следовал древней рекомендации генерала «писать, как хочется», и у него всё всегда было довольно просто. Даже откровенные выражения привязанности. И, что самое интересное, адресованы эти выражения были совсем не прекрасной танцовщице.       Гэбриел перечитал в четвёртый раз.       Это действительно выглядело слишком странно между двумя взрослыми мужчинами. Как будто бы даже?..       «Ну нет, — почти против его воли мелькнуло в голове. — Ну быть того не может. Он же у меня такой умный мальчик, правда?»       Проклятие. Хотелось бы Гэбриелу действительно иметь поменьше чуткости к чужим формулировкам. Он даже отложил подальше с глаз злополучное письмо. Если не вглядываться в иероглифы, то: «Да хватит уже невесть что надумывать, дурень хромоногий!» — звучало хоть немного убедительно.       Ян просто не стыдился… да ничего он не стыдился. Он всего лишь одинаково спокойно озвучивал и отсутствие чувств, даже если им полагалось бы быть, и их наличие, даже если кому-то менее смелому это оказывалось «как-то уж слишком». Это Гэбриел взял за привычку только зубоскалить и по плечу молотить, вот ему и сделалось дико видеть иное, особенно от юноши. Впрочем, даже немногочисленные дамы, с которыми он имел дела в последние несколько лет, все были из категории предпочитающих наблюдать выражение чувств не в нежных письмах, а в драгоценных сережках, колье и прочих вещественных проявлениях.       Гэбриел, закончив с делами, завалился спать и на следующий день написал ответ ровно так же, как это делал обычно.       Но, к сожалению, Ян взял новый странный тон за правило. Повторять «мне всё кажется» во второй и третий раз оказывалось уже довольно затруднительно.       Весной генералу потребовалось снова ненадолго приехать в Ся. Дела касались обстановки в Мглистых горах и свадьбы его кузена Маерта Вирмельта с девой Тан Сяолинь.       Гэбриел решил воспользоваться этим визитом и для того, чтобы увидеть Яна. Его семнадцатое празднование генерал благополучно пропустил, как, собственно, и большую часть празднований, но предполагалось, что поздно всё равно лучше, чем никогда. Он посоветовал себе не пытаться искать возможные подтверждения возникших предположений, но, разумеется, этим же и занялся в первую очередь.       Хотя, окажись вдруг и правда так, притвориться слепым и безмозглым до момента, когда с Яном пройдёт, виделось Гэбриелу самым логичным. Тем более, что для второго и притворяться-то много не нужно.       Ян был невозмутим. При встрече он сдержанно улыбнулся, прямым спокойным взглядом подтвердив, что он не намерен хоть сколько-нибудь смущаться своих писем. — Вы всегда являетесь так поздно, генерал? — чуть насмешливо уточнил он. — Матушка и Джун уже спят, на кухне никого нет. — Что, мне не осталось ни миски супа? — шутливо ужаснулся Гэбриел. — Этот мир действительно чудовищно жесток.       Ян тихо хмыкнул. — Осталось, разумеется. Я же вас ждал. Проходите, пожалуйста.       Гэбриел был не из тех, кто кривился в отвращении от связи двух мужчин или двух женщин. Напротив, он был из тех, кто, глядя на человека своего пола, вполне мог признать, что этот человек красив, из тех, кто мог даже что-то представить… он не считал это непростительным или хотя бы неподобающим, но дела всегда имел исключительно с женщинами. Просто потому что для его авторитета было безопаснее в десятки раз.       Однако сейчас, когда Ян все ещё смотрел испытующе, невозмутимо и даже чуть лукаво, мысль у Гэбриела мелькнула. Почти непроизвольно, но он посмотрел на него другим взглядом. Как мог бы посмотреть, например, на даму, флиртующую с ним.       «Не идиот ли? — насмешливо осведомился Гэбриел у себя, имея в виду себя же. — Юноше просто не хватило внимания отца или старшего брата, вот и весь разговор. Нечего здесь сочинительствовать».       …и пока они ели, продолжал как-то ненароком поглядывать на Яна, чуть ли не с любопытством пытаясь разобрать, что это вызывает и как откликается в нем самом. — Знаете, генерал, — довольно мягко сказал Ян уже после чая. — Мне недавно удалось найти кое-что очень любопытное. Позволите показать?       Ага. Кажется, ему доводилось слышать подобные фразы? — Ох, конечно, — непринуждённо отозвался Гэбриел. — Покажи, что там.       Они поднялись и в обволакивающе-ласковой тишине уснувшего дома прошли в комнату, где жил Ян. Глубокая ночь неспешно дышала уже по-весеннему мягкой прохладой, и слышно было, как шелестит ветер.       Ян ходил едва слышно — под его лёгким шагом не скрипела ни одна половица. Он был уже одного роста с Гэбриелом, и подростковая угловатость его почти оставила. Из-за смуглой кожи его вряд ли могли бы счесть красивым аллорийцы или глассори, но по меркам своего народа он обещал стать очень привлекательным мужчиной.       Как-нибудь… хотелось бы ещё раз нарисовать его? Хотя Гэбриел уже давно ничем подобным не занимался.       Ян подошёл к столу и достал альбом. Сначала Гэбриел не понял, к чему это, но, приглядевшись внимательнее, узнал обложку. — Боги великие! Откуда он у тебя? — с рвущимся наружу хохотом спросил Гэбриел. Очень кстати — на его мимолётную мысль о рисовании! — Не советую ни в коей мере: ничего, услаждающего хороший вкус, там не найдёшь.       Ян улыбнулся и ничего не ответил. — Это же вы, верно? — спросил он, подойдя ближе. — Мегуро Фудзи.       Гэбриел, забрав у него из рук несчастный альбом, насмешливо кивнул.       Он все ещё находил всё это довольно странным и не совсем понимал, как лучше держаться. Но ему было смешно. Не от того, что кто-то, видимо, потратил время и силы, чтобы отыскать его детскую мазню, а от того, что ему всего-то лет десять назад — ну чуть больше — правда казалось, будто это чего-то стоит. Когда-то он даже очень этим гордился: этим ничтожным тиражом собственного альбома в десять с половиной экземпляров. Впрочем, он и впрямь был совсем мальчишка, лет, кажется, тринадцать… да, незадолго до гибели матери. — «Фудзи» означает то же самое, что и «Тодо», фамилия моей матери, — объяснил он, подспудно прекрасно понимая, что едва ли Яну нужно это объяснение: он наверняка и так отлично знал. — «Глициния».       Гэбриел полистал альбом, поджимая губы, чтобы не смеяться. Порядком поистрепавшие страницы вкрадчиво зашуршали. Ладно ещё, что глупо, но, боги, как криво!.. Эти иллюстрации!..       На одном рисунке, где безраздельно царствовали алый и оранжевый, он, правда, остановился. Даже всмотрелся в плавные линии сквозь полупрозрачные ночные тени, припомнив, сколько раз перерисовывал, пытаясь хоть немного ухватить пленившее его невыразимое. Ян, заглянув ему через плечо, тихо прочел, как будто впервые видел: — «Койнацу», — внимательный, непоколебимо спокойный взгляд обратился к Гэбриелу. Этот взгляд напоминал тёплую воду ночного озера. — Кто это? — он спросил это без требовательности и даже без сильного любопытства. Как будто просто приглашая говорить этим вопросом. — Такая красивая. — Койнацу, — задумчиво повторил он, и слабая улыбка всё-таки скользнула к губам. — Ох, искра пламени, Койнацу! Как там я подписал? «Грациозна и горда, подобно птице, расправляющей крылья»? Как-то так, как-то так! — и он все-таки засмеялся, качая головой. — Возлюбленная? — тихо спросил Ян. Он даже не улыбался. — Вы ведь её довольно часто рисовали.       Гэбриел действительно задумался над этим вопросом. — Нет, — ответил он, чувствуя, что отвечает легко и с чистым сердцем. Он никогда не был таким чопорным и строгим в случайных связях, каким был его отец, но за его плечами не было ни одной обманутой и преданной женщины. Уж в этом-то ему, пожалуй, не находилось, в чем себя упрекнуть. — Просто яркое воспоминание. Мы друг друга не любили. Но мне она была — воплощенной мечтой. А я ей… Ну, водяным потоком, отразившим неповторимую красоту цветка.       Безродная сирота Койнацу была одним из талантов, расцветших под покровительством госпожи Мияко Тодо. Сестра лорда западных земель много занималась благотворительностью и сиротами, но каким-то образом ей удавалось отмечать особенно одарённых и способствовать дальнейшему их развитию.       Вот уж где и впрямь подлинная гениальность, не то что акварельки. Двадцать восемь оборотов: Койнацу и пятнадцати не было, когда она стала выполнять их безупречно, с непринуждённой грацией, со смеющимися глазами, как будто бы это ни требовало строжайшего контроля за каждым мускулом в теле.       Стоило только подумать — этот огненный всполох, играющий волнами разноцветного шёлка, явился перед ним, ничуть не потускневший, как будто и не минуло уже тысяч дней.       Они с ней, помнится, иногда танцевали в паре. Когда он бывал в Глассерде, у матери, разумеется. Его самого учителя, преподававшие сложное искусство глассердского танца, тоже хвалили, особенно прыжки: очень высоко он, видите ли, он отрывался от земли.       Но с Койнацу они танцевали совсем не ради тренировки навыков, а просто потому что им обоим это было весело, им обоим это создавало особенный, тонкий мир. Она любила играться, вечно ускользала, но почему-то именно с ним она впервые сделала вдруг не двадцать восемь, а тридцать два оборота. И никто этого фокуса не ждал — чистая импровизация. — «Сколько ни смотрю на вишни лепестки, в горах, покрытых дымкою тумана…», — не без труда припомнил Гэбриел, — «…не утомится взор. И ты — как те цветы. Любоваться тобою не устану», — он закончил, позволив словам, овеянным дымкой воспоминаний, рассеяться, и фыркнул, качая головой. — Вот как, а!..       Сейчас Койнацу уже была замужем и не так давно родила второго ребёнка. — Так почему вы теперь смеётесь? — вдруг спросил Ян. Он всё ещё смотрел на него внимательно, но без требовательности. — Да просто это всё, — он махнул рукой с альбомом, как будто от чего-то отмахивался. — Очень уж наивно, А-Ян. Очень. — Я вообще не очень-то такие вещи люблю, — вдруг честно признался Ян. — У меня просто нет тонкого вкуса сына благородной семьи. И я разве что в тканях действительно хорошо разбираюсь. Но я думал, — он вздохнул, — разве плохо стремиться к хорошему и красивому, любить это? Так уж ли лучше сразу сказать, что мир — грязь, в ней живут мерзкие чудовища, а человек ничего не стоит? Цветы… в лучах заката ведь тоже в этом мире есть. — Да нет, совсем не плохо, — Гэбриел мимолетно подумал о своей матери. — Многие в этом находят путь к человеческим сердцам. Ничего плохого нет в том, чтобы говорить о красоте и идеалах. Ты же не утверждаешь тем самым, что грязи нет. И мир это, конечно, не изменит, но однажды на ком-то сработает, хоть даже на одном человеке из ста. И кто-то, быть может, не захочет сделать зло, когда будет стоять перед выбором.       Но тут уж как-то… или-или, да? Или уж про «полевой цветок в лучах заката» писать или головы мечом сносить? А то глуповато выходит. — Вот, вы улыбаетесь опять, — и Ян вдруг как будто бы угадал его мысль от начала до конца. И впервые его тихий голос стал чуть досадливым. — Это же не смешно. Мне уж точно ни капли не смешно. Да и вам тоже. Я думаю, что вам попросту больно, генерал. У вас было доброе сердце, вот и все. Доброе и чуткое сердце, отзывающееся на красоту, желающее её показать другим тоже. И что здесь нелепого? Что плохого?       Ян забрал из его рук несчастный альбом — на удивление бережно. И вдруг, выдержав паузу, неожиданно позвал совсем тихо: — Мегуро.       Гэбриел чуть было не дёрнулся. — Ян, — он постарался сказать это ласково, прежде чем потрепать его по голове. — Не надо отдавать этому столько своих сил и внимания, — он покачал пальцем на альбом. — Это всё просто старые дела. А ты о слишком многом хочешь лично позаботиться.       Ян чуть дёрнул плечом. — Прямо сейчас — только о Мегуро Тодо. Вы с ним очень уж злы, генерал.       Гэбриел только фыркнул и хлопнул его по плечу. — Позаботься-ка лучше о Чжэн Ювэне, которому завтра подниматься с рассветом, — посоветовал он. — О нем-то я и так забочусь неизменно, — заметил Ян. Чуть самодовольно. Честно слово, этому оставалось лишь восхититься! — Чжэн Юнвэнь вам пишет чуть ли не списками, где и что ему не нравится, где и что его тревожит. Да и, кроме меня, о Чжэн Юнвэне некоторые другие люди тоже готовы позаботиться, если это окажется необходимо, к счастью. Вы Мегуро такого шанса не даёте. Но вы правы, генерал, час поздний. Вы с дороги тоже устали. Выспитесь как следует.       Покинул Гэбриел комнату Яна в странной задумчивости. Он смешливо проглотил этот последний упрёк, хотя где-то внутри все ещё ворочалось, обжигая холодом, готовясь подняться к глазам и устам: «Ты совсем забываешься, Чжэн Юнвэнь».       Рекомендация «выспаться как следует» никак не выполнялась: Гэбриел всё ворочался с боку на бок и вспоминал.       Он как будто бы чужими глазами взглянул на причудливую двойственность своего прошлого. Это, если так посудить, было презанятно.       Согласно договоренности между Тодо и Стэроллами, мальчик, рождённый в браке Аллара и Мияко, должен был стать наследником жетона. Но мать, даже будучи иностранным политиком, не отстранилась от него. Она пыталась… быть матерью. Только она при этом совсем не переставала быть сестрой лорда западных земель, и она не собиралась приносить ни свои земли, ни свою работу в жертву материнству.       В результате в детстве его то швыряло в ад, то возносило к небу. Разумеется, не буквально, но маленьким ребёнком он ощущал это именно так.       Опоздаешь на завтрак на полминуты — не будешь есть ничего целый день. Не стучи ложкой. Распрями спину. Не скрипи стулом. Доедай, что дали. Слова «устал» нет, но есть слово «долг». Нечего сидеть за своей мазней. Что, опять какие-то цветочки? Отвратительно. Принёс свой урок? Ты балбес: расставишь так живых людей — сдашь город на следующий день. В твоей дурной голове вообще хоть что-нибудь есть? Будешь стоять в этой стойке, пока не поймёшь, где ошибся. Повтори сотню раз. Повтори две сотни раз. Тебе никто не разрешал заснуть, пока не повторишь две сотни раз. Забудь «хочу». Забудь «не нравится».       А потом — вспышка! — и другой мир. Другой язык. Другая одежда. Другая страна.       И спи сколько хочешь, милый. Что попросить тебе сделать сегодня, что ты хочешь? Выбери сладости, которые тебе нравятся. Цветы? Давай посмотрим на них вместе. Хочешь их нарисовать? У тебя прекрасно выходят акварели. Да, мне действительно очень нравится. Милый, ты ещё не устал? Давай займёмся другим уроком. Ошибся? Нестрашно, на ошибках просто нужно учиться.       Мияко Тодо была красивой и ласковой.       А Аллар Стэролл был… ну, сейчас, уже взрослым, Гэбриел мог бы сказать «жёстким, как и положено генералу». Но тогда-то он казался попросту «сварливое чудовище». Ещё и, что немаловажно, с чертовски тяжёлой рукой.       Она гладила его по голове, называла сокровищем и говорила, что любит.       Аллар чаще всего прочего звал его «балбесом» и гладил разве что розгой по заднице. Учителям пороть наследника жетона не позволялось, и предыдущий генерал всегда делал это сам.       Мияко умела заинтересовать, увлечь.       Генерал Аллар умел муштровать.       Гэбриелу было лет пять, когда он произнёс: «Мама, я не хочу с ним. Не хочу. Почему мне нельзя остаться с тобой навсегда?»       Она безупречно собой владела. Но именно в тот момент что-то неуловимо дрогнуло в её спокойном выражении, и нежная рука, гладящая его по волосам замерла. И она тихо прошептала: «Нельзя, милый. Нельзя. Прости».       «Надо» и «нельзя».       Вечно «надо» и «нельзя».       Они должны были его переломить, в конце-то концов, но вместо этого заставляли лишь все больше и больше злиться на отца. На эту постоянную… муштру и на побои. Да и на все, что составляло эту часть его парадоксальной двуликой реальности. На сведение вещей, казавшихся ему прекрасными, до «ерунда». На эти постоянные стояния в неудобных стойках в наказание за то, что он в очередной раз как-то не так подышал, опоздал на полминуты, проскрипел стулом, неправильно высказался. В какой-то момент Гэбриел всё это практически ненавидел: а больше всего — это отвратительное, премерзкое ощущение, что надо подобраться, вечно ждать удара или оскорбления, вечно надо защищаться.       Отец хотел ему внушить необходимость насилия и важность силы.       Но с ним это работало так, что Гэбриел это день ото дня только больше и больше ненавидел и больше отрицал. Это насилие, в любом его проявления. Если давить на пружину слишком сильно — она отскакивает с удвоенной силой.       Не так уж удивительно, что в какой-то момент, на пике очередной ссоры, Гэбриел все-таки проорал отцу: «Да не буду я никаким чертовым генералом! Я не хочу! И я могу не хотеть!» Его намерение было вполне твёрдое — настолько, насколько в десять-одиннадцать лет вообще можно говорить о твёрдости намерения. И, видимо, что-то в его тоне на Аллара повлияло. Во всяком случае, он не отлупил его за такие выступления сразу же, как это бывало обычно. — Надо же как, генералом вы не хотите! — фыркнул он. — А кем желаете тогда? Художником? Хорошенькое же дельце — цветочки малевать, пока другие от пушек глохнут и умирают! — Нет, не художником! — наверное, возраст несколько оправдывал его злость. Но он уже не кричал даже, больше шипел, цедя слова сквозь зубы, совсем как сам Аллар в минуты ярости. — Дипломатом. Чтобы решать конфликты словами! Если хорошо это делать — тогда никому ни умирать, ни глохнуть от пушек не придется! — Ах дипломатом! Как матушка, стало быть? — Да, как мама! — Тоже хорошо, языком трепать. Не то что под солнцем на южной границе запекаться, — и он глянул на него с досадливым презрением. — Что ж вы такого исключительного говорить-то будете, что за четыре тысячи лет истории никто до вас не додумался сказать? — Ну да, намного же лучше всех, кто не согласен, просто как следует поколотить. Вы ведь так всегда делаете, да? Тогда и жить мы всегда будем, как четыре тысячи лет назад, только теперь уж с пушками вместо камней! И никогда лучше не станет!       Надолго генерала Аллара не хватило: примерно на этом моменте он схватил его за шиворот и как следует встряхнул. — Бабьи сопливые сказки, — только и произнес он. — Никаким дипломатом ты не будешь, никто не позволял. Вы об этом очень склонны забывать, однако же, вы, господин наследник жетона, рождены мужчиной. Можете в штаны заглянуть, чтоб удостовериться, а то очень уж легко с этими вашими… акварельками позабыть, — Гэбриелу тогда искренне казалось, что это — ну, его акварельки — чего-нибудь стоит. Он чуть не подавился от обиды, хотя слышал такие пассажи не в первый и даже не в сотый раз. — Наш долг — защищать. И никто этого не сделает вместо тебя! Трусливый ты безответственный болван! — Это по какому праву вы меня трусливым зовёте?!       …ну, одним словом, по итогу он опять нарвался, и его всё равно отлупили.       А потом лотары напали на Глассерд.       И госпожа Мияко Тодо погибла.       Ему только исполнилось четырнадцать — она, направляясь в Ва, сделала небольшой крюк, чтобы увидеться с ним. Как оказалось, чтобы увидеться с ним в последний раз. Только у него и в мыслях не было, что это — последний их разговор.       Это был ослепительный зимний день, яркий, белоснежный. На листьях лежал иней, а снег скрипел под человеческими шагами.       Она, чуть запыхавшаяся, улыбалась, спеша к нему навстречу в своих тяжёлых одеждах. Она казалась совсем юной, намного младше настоящего возраста. Такой она после являлась ему не раз и не два. — Мама, я с тобой поеду, — заявил он тогда. — Я не могу тут сидеть! Я хочу помочь тебе, только скажи, что нужно сделать.       Она улыбнулась своей обычной ласковой улыбкой и покачала головой. Погладила его, как всегда, с нежностью. — Мегуро, сердце моё, я не ставлю под сомнение ни твою храбрость, ни решительность. Но даже солдат, если воспользоваться теми аргументами, которые пожелал услышать Аллар, призывают только после восемнадцатого года. Иногда надо позволить другим людям заниматься их работой, хорошо? Глассердские беженцы — моя обязанность. А ты занимайся тем, что тебе поручил отец. — Обозы. — Что ж, и это очень важно, Мегуро, — мягко заметила она. Солнце горело на заколках в её волосах. Голову словно венчал звёздный венец. — Эту работу тоже необходимо выполнять.       Он поджал губы, стиснул пальцы и уставился на неё. Порыв ветра взметнул снег.       На самом деле ему было страшно. Его, видимо, правильно звали трусливым болваном. Но, кроме этого, ему ещё и было безумно стыдно от собственной бесполезности.       Когда все эти огромные силы на континенте пришли в движение, он не питал иллюзий о масштабах, в которых он мог на всё это повлиять. Но он правда хотел сделать всё, чтобы это закончилось. Он ещё не успел узнать, как это правильно сделать, но тогда ему ещё верилось, что более взрослым и более опытным людям этот способ известен. — Да, мама, я знаю, что и это важно, — сказал он. — И я стараюсь делать доверенную мне работу хорошо. Но ты постоянно рядом с линией фронта. А я… я… отсиживаюсь тут в безопасности с этими обозами…       Она негромко засмеялась — прелестный звук, подобный звону колокольчиков — и крепко обняла его. — Мой милый, ты забыл, что я сильна. Если кто-то попробует на меня напасть, я смогу защититься!       Она держала его так, прижимая к себе, ещё пару минут. А он чувствовал, как её сердце быстро-быстро колотится. Только спустя много лет он подумал, что этот бешеный стук означал, что ей тоже, должно быть, было страшно. — Это мы все допустили ошибку, Мегуро, — вдруг совсем тихо произнесла она. — Глассердское правление. Совсем не ты, а мы, взрослые, уже облеченные властью, назначенные королевой на свои должности. Мы это допустили, не приняли правильные дипломатические меры, мы и будем разбираться с последствиями и отвечать за них перед теми, кто пострадал. Но мы с этим справимся. Я с этим справлюсь. Шаг за шагом, я справлюсь. Всё можно исправить. — Я просто хочу помочь, — повторил он. — Там, в Глассерде… такой ужас. — Обязательно поможешь, — она улыбнулась уже чуть мрачно, отстранившись. — Этот «ужас», к сожалению, достанется и будущим поколениям. Все от того, что мы ошиблись. Но, — она вздохнула, расправив плечи, — но за то, что ты сейчас в относительной безопасности, тебе себя винить ни к чему, мой милый. Запомни это, хорошо?       Он кивнул, пообещав постараться.       Но вот только она не справилась.       И её смерть его совершенно оглушила.       Небеса раскололись.       Когда, примерно неделю спустя после получения страшного известия, к нему вдруг явился отец, Гэбриел сидел на заднем дворе приграничной аллорийской крепости. Он не плакал, так что выговорить ему было, как ни взгляни, не за что. Он просто наблюдал за тем, как течёт мелкий ручей, играющий камнями. Мокрые камни блестели на солнце.       Сильно ли она страдала… перед тем, как уйти?       Аллар, видимо, решил последовать совету Мияко хотя бы после её смерти: попытался быть отцом, а не генералом. Это был, кажется, первый раз, когда он не потребовал Гэбриела к себе, а сам его нашёл. И они просто сидели рядом какое-то время. Солнце медленно ползло к закату. — Видишь, что произошло? — тихо сказал Аллар. — Её не защитили, и она погибла. Знаешь, сколько людей умирает вот так, когда их некому защищать?       Её не защитили — и она погибла.       Гэбриел молчал, глядя только на рябь на гладком водяном потоке.       Это ведь ему… Ему нужно было её защитить, верно?       Да, об этом ему отец говорил. Он столько раз повторял, что «никто, кроме тебя, не сделает».       Гэбриел тогда будто совсем забыл, что его мать была очень сильной иной, способной победить самого генерала в поединке. Он тогда об этом совершенно не мог подумать… почему-то. Она была его матерью. Она была женщиной, которую он очень сильно любил и которую он потерял, потому что позволил себе сидеть в стороне.       Аллар был рядом с ним, он молчал, но его голос, звучащий в голове, бесконечно, неукоснительно обвинял: «Это ты её не спас; это ты её не защитил, трусливый ты безответственный балбес». — Если не остановить тех, кто нападает, то погибнет ещё множество людей, — тем временем продолжил генерал, то есть настоящий живой генерал. — Кто-то должен их останавливать, Гэбриел. Я об этом тебе толковал, всё время, но ты никак не хотел понять. Ты всё про то, что надо договариваться! — Она умерла, — он пытался приучить себя к этой мысли, но голос звучал бодро, как будто он был совершенно в порядке. — Она уже мертва. И что же мне теперь делать? — и вопрос был почти безотчётным.       Гэбриел и сам не мог сказать, почему обратился тогда к отцу, чьи мнения и рассуждения всегда подвергал сомнениям. Возможно, потому что тогда Гэбриел чувствовал себя очень маленьким в сравнении с происходящим в мире безумием, в сравнении с собственным горем, а отец над ним попрежнему возвышался могучим исполином. Пусть злым, пусть карающим, но хотя бы непоколебимым.       Аллар, как всегда, грозно нахмурился. В кои-то веки его злость была обращена не на Гэбриела. — Мы с ними справимся, — решительно припечатал он. — Разберёмся с этой лотарской угрозой. Нужно сражаться, иначе они и к нам однажды заявятся. Наш король хочет поддержать Глассерд, так что поедешь туда со мной. Хватит тебе за стенами отсиживаться.       «Нужно сражаться», — сказал ему отец, когда все было надломленно.       Нужно сражаться, потому что он уже не защитил мать.       «Да. Нужно же защитить других, — в каком-то глубочайшем внутреннем отупении подумал Гэбриел. — Нужно. Не могу же я снова… просто оказаться в стороне, пока другие… будут умирать».       Примерно в тот момент он сделался из вечной занозы в заднице довольно исполнительным подчинённым. И больше не орал, что никаким чёртовым генералом не будет, хотя внутреннего желания в нём не прибавилось ни на грамм.       Незадолго до катастрофы в Ся он в последний раз видел Койнацу. Она была в одном из недавно освобождённых глассердских городов; он тоже там был по делам, порученным Алларом. Она делала то, что могла: танцевала, стремясь раскрасить глассердским военным недолгий миг между сражениями или поддержать оказавшихся на грани отчаяния гражданских, лишившихся всего, пытающихся продолжать как-то жить на пороховой бочке, в которую превратился мир. Ей было опасно ездить так с места на место, но кто бы её удержал от такого безумства? Она всегда делала то, что хотела.       Горе заострило её черты, но глаза остались пылающими и кипучими. В них ещё бурлила жизнь, жажда жизни, любовь к ней. — Ох, Мегуро, я и не узнала тебя в этой аллорийской форме, — засмеялась она, когда они встретились после одного из её выступлений. — Разве мне не идёт форма? — возмутился он, как будто они снова были просто двумя детьми. — Дамам очень нравится! — А как же в ней танцевать? — А мы будем, значит? — Разумеется! — Ну, на аллорийский манер. — Скука какая!       И тем не менее она сделала весёлый игривый реверанс. Её собственный тогдашний наряд был не в пример проще всего, что она носила до этого. И рукава, и подол были в пыли. И все-таки он пылал алым и оранжевым, как лепестки раскрывшегося цветка, намеренного цвести вопреки всему.       Он поклонился.       Она скользнула к нему в руки. Как всегда — языком пламени.       Когда они закончили тур, она посмотрела на него долго и внимательно, не спеша забрать из его пальцев свою изящную белую руку. И вдруг сказала с ровной, но какой-то глухой интонацией: — Нет, ты больше никогда не будешь танцевать, Мегуро.       Он рассмеялся в ответ и с шутливым возмущением попросил не списывать его со счетов.       Может быть, он внутренне с ней согласился, но это явно звучало бы слишком уж театрально.       И надо признать, что недопредсказание сбылось самым буквальным образом. Ему ныне такие сложные акробатические элементы, которые они когда-то исполняли, могли разве что только сниться. Да и как-то…и не до того больше было?       …Гэбриел, в конец раздражённый внезапной бессонницей, поднялся и подошёл к окну. Небо уже начало светлеть.       Конечно, чёрт возьми, он как-то не ждал, что «надо сражаться» будет означать, что на него свалится чуть не десять тысяч жизней. Он это и в страшном сне не мог вообразить. Ну то есть, чтобы это настолько скоро произошло. Генерал Аллар, сильный иной, был здоровее всех здоровых.       Разумеется, Гэбриел близко не думал, что этот идол падёт не через десятки лет, а когда он сам — мальчишка, чёрт возьми! глупый мальчишка! — только будет пытаться нормально принимать всё то, отчего он всю жизнь настырно отплёвывался.       Но идол пал.       И бог карающий, и бог милосердий — всё было одинаково мертво на тех узких улицах в Ся.       И остался только он.       Мегуро Тодо.       Гэбриел Стэролл.       И все на него смотрели.       И все ждали, что он будет знать, что делать.       Гэбриел потянулся и вышел на улицу, собираясь закурить.       Рассвет высветлил край неба: холодная роса поблескивала среди белой утренней дымки. Слива в саду Пао Су снова готовилась цвести. Гэбриел с подлинным наслаждением втянул дым, наблюдая за деревом, которое почему-то до этого всегда заставал лишь зимой. — Генерал, вы почему поднялись так рано? — чуть удивлённо донеслось до него.       Ян был… немного растрепанным и сонным. Даже волосы были собраны слегка кривовато. Слава богам, а то Гэбриел уже почти решил, что он совершенно всегда одинаково невозмутимый и собранный. — Привычки! — генерал отрапортовал трубкой в воздухе и не смог не засмеяться. — Мне кажется, что ныне для вас не слишком-то доброе утро. — А вы очень наблюдательны, — он зевнул, прикрывая рот, и тут объяснился с обыкновенным прямодушием. — Я из-за вас не выспался. Вы очень поздно приехали. — Ох, простите! — Вам — прощаю, хотя и не слышу подлинного раскаяния, — он кивнул на дверной проём. — Не нужно курить на таком холодном ветре, генерал. Лучше позавтракайте со мной, это важно для поддержания жизненной силы в течение дня.       Эти ю-ци все к еде относились как к целому событию. И давать советы, касающиеся здоровья, тут было чуть ли не проявлением хорошего тона, но, разумеется, исключительно между равными людьми. — Да я же только трубку раскурил!.. — попытался было возразить Гэбриел. — Невелика потеря, — Ян зябко повёл плечами. — Что вам попросить сделать, что вы любите?       А Гэбриел вдруг понял, что он чертовски сильно хочет как-то до него дотронуться. Ян в простой домашней одежде, ещё не надевший тяжёлую форму всадника, не перетянувший строгий тугой пучок на макушке, выглядел таким тёплым.       Но это как-то… слишком. Тут даже по плечу лупить или по голове трепать будет не к месту. Да и не этого совсем хотелось, а прижать его, как тогда, в Ва, но так, чтобы жесткая плотная ткань не мешала чувствовать то самое живое тепло, струящееся под чужой кожей.       Ян, поймавший его слишком долгий взгляд, посмотрел в ответ чуть вопросительно. — Генерал? — мягко позвал он. — Ох, ничего! — Гэбриел засмеялся и покачал головой. И, затушив трубку, вдруг попросил, почти назло звучащему всё громче: «Совсем забываешься». — На самом деле, можешь звать меня по имени, когда это уместно. По любому из двух, какое больше нравится.       Ян только кивнул: его улыбка стала тёплой и даже будто бы чуть ласковой. — Мне оба нравятся, — сказал он.