Ураган, качавший его колыбель

      …мрак под потолком вдруг резко качается навстречу. Набрасывается.       Ян вздрагивает от неожиданности: совершенно внезапно большой палец, вернее, то место, где он был первые шесть лет его жизни, пронзает такая дикая боль, что он едва удерживается от вскрика. Неловким быстрым движением он поднимается и обхватывает ступню, как будто стараясь защитить уязвимое место.       «Ну что ещё такое? — досадливо думает он. — Только этого не хватало».       Он убеждает себя, что надо просто переждать, и ждёт, ждёт мгновение за мгновением. Но боль почему-то упрямо не желает угасать.       Видимо, эта боль лишний раз хочет напомнить ему об уязвимости. Она только и говорит, что тем беспомощным ребёнком больше десяти лет назад и впрямь был именно он, а не кто-то другой.       Ведь, в конце концов, он ничего не мог сделать, чтобы защититься. Только мечтать о том, чтобы кто-то другой пожелал прийти на помощь.       «Совсем как сейчас, верно?..»       А ведь… «кто-то другой» совсем необязательно придёт. Он вполне может не приходить.       «Ведь если подумать, то это чудо, что Мегуро вообще обратил внимание на крики и захотел привести людей. Да мало ли воплей стояло на улицах?..».       О, Ян уже доподлинно выяснил, что и к воплям вполне можно привыкнуть. Они тоже делаются обыкновенными, как неизбежный шум ветра, навевающий тоску. Человеческих сил никак не хватит, чтобы всех спасти. Это тоже вполне очевидно и естественно: это — та банальная истина, с которой он смирился давным-давно, даже не приложив для этого усилий.       Ян трёт ногу, но боль все не проходит и не проходит. Она делается все более и более мучительной, как будто он вновь ощущает, как расползаются кожа и мясо, как дробится кость.       «Должно быть, дело в холодных сквозняках и сырости», — он снова принимается втолковывать себе объяснения. Он себя уже почти не слышит. Глубоко внутри зарождается скребущий, душащий страх.       Он почти видит эти огромные силуэты, возвышающиеся во мраке.       Снова.       Ян, растирая ступню, упорно продолжает думать. Перебирает воспоминания, как звенья в цепи. Надеется, что, крепко схватившись за эту цепь, ему удасться удержаться.       …хотя Ян был первым, кто отсылал Мегуро в столицу к врачам, этот вынужденный отъезд тоже возымел последствия немедленно.       Вот только тогда-то Ян действительно, в полной мере, ощутил, что значит «дует в спину». Он и впрямь почувствовал себя беззащитным и открытым всем ветрам. Беззащитным буквально до омерзения. Теперь за ним не стояло незримой грозной силы, готовой поддержать его в случае необходимости. Не говоря уже о том, что ему было не с кем посоветоваться.       Яну приходилось рассчитывать только на то, что было у него самого. Генерал вышел из игры основательно: он не только не командовал лично, но и не отдавал никаких тайных распоряжений людям, которые были ему беззаветно верны. Насколько Ян его знал, с ним такое могло быть, только если он был болен очень сильно.       Гэбриела не было на посту несколько месяцев. Пошли слухи, что он вообще не сможет вернуться к своим обязанностям, а сапфирный жетон перейдёт к временно назначенному королем генералу Реми.       Яну осталось только мысленно ругаться и вопрошать, какого черта Марианна Вирмельт допустила, чтобы на место Мегуро и впрямь назначили этого болвана, от которого не было никакого толка. То есть, толку не было не для Яна, а для Аллории: распоряжался этот Реми примерно как слепой.       Как и всякий хищник, Абаразу Онна немедленно почуяла дух слабости, которым потянуло с запада. Яну пришлось прилагать все усилия, чтобы сдерживать её.       И вскоре новое страшное подтверждение того, что он совсем не так силён, как ему хотелось бы, нашло его. Нашло и обрушилось безжалостно, как удар от жестокого противника, выбивающий дыхание.       В тот вечер Ян вернулся поздно, то есть чуть пораньше обычного. Голова у него гудела, и он хотел только вымыться и лечь в постель. Надолго. Часов на двадцать.       Естественно, в такой час уже было тихо: служанки давно отдыхали в появившейся пристройке. Мысль о том, что придётся самостоятельно греть наверняка сто раз остывшую воду, приводила в уныние, но он не будил других людей после того, как они засыпали. Даже прислугу. Просто потому что он сам терпеть этого не мог от других.       Ощущение, что в собственном доме что-то не так, настигло оглушительным толчком. Ян замер с черпаком в руке, не успев сделать глотка воды. Он сам не мог бы объяснить, но он насторожился и вскинулся, чутко прислушиваясь. Смутный шорох донёсся из северной части дома, где хранились новые ткани, купленные на продажу.       Он не слишком-то верил во всякие приметы, но никогда не считал свою интуицию чем-то незначительным. И такое отношение ни разу не оказалось излишним. Он убедился, что это неплохо помогает ему планировать дела.       Интуиция вопила: буквально надрывалась, предупреждая, что что-то не так.       «Кто-то чужой, — подумал он, двигаясь быстро и совершенно неслышно. — Дурное должно случиться. Надо немедленно увести отсюда мать и Джун».       Распахнув дверь в комнаты матери, он зашёл туда. Джун спала здесь же, у входа: она частенько здесь ложилась, если беспокоилась за состояние Пао Су. Разбудив обеих, он выдал так, чтобы лишь две женщины смогли его услышать: — Надо уходить. Быстро.       Он уже усвоил тон, при котором прежде слушаются, а вопросы задают уже потом.       Он вместе миновали несколько комнат: женщины на ходу поправляли одежду и требовали объяснений красноречивыми взглядами. Ян ничего не объяснял. Ему было необходимо прежде их вывести, и до двери оставалось не так уж много.       Все произошло очень быстро.       Джун чуть замешкалась в проходе, поправляя накидку: на улице ещё было прохладно. Она, видимо, очень боялась простудиться.       Темный силуэт вырос за её спиной.       И под ноги им тяжело свалилась отрубленная голова.       Не успел неизвестный переступить через тело, как Ян ударил его в шею. Он ведь недавно вернулся и не успел даже отстегнуть оружие. Движение действительно вышло почти молниеносным.       Хотя Ян взял довольно широкий размах, человеческой силы, разумеется, не могло бы хватить, чтобы вот так отсечь голову. Меч, с влажным звуком вошедший в чужую шею чуть выше ворота, там же и застрял, столкнувшись с позвоночником. Ян, не успев растеряться, выдернул оружие обеими руками и быстро отпустил назад.       Убийца свалился на колени, зажимая шею. Он явно не был человеком. Его лицо пошло мутной рябью, начав изменяться: челюсть выдвинулась вперёд, кости принялись вытягиваться и гнуться. Оборотни были гораздо более живучи, чем люди. Пришлось нанести ещё два удара, прежде чем у Яна наконец получилось его обезглавить.       Он быстро утер лицо, которое слегка забрызгало кровью, и посмотрел на Пао Су: она стояла, как призрак ночью, и не сводила неподвижного взгляда с трупа подруги. — Это меня должны были?.. — она осеклась, не сумев договорить. Тон её сделался нездоровым. Неизвестно, откуда к ней вдруг пришла эта страшная мысль и почему ее сознание так за эту мысль зацепилось. — Она умерла из-за меня, да?       Ян поспешно взял её на руки и отвернул от трупов. Он вспомнил, как она сама множество лет назад несла его на руках сквозь паникующую толпу. — Я всегда буду здесь, чтобы защитить тебя, — тихо произнес Ян. — Конечно же, нет. Не из-за тебя. С чего ты это взяла, мама? — Где мой сын?! — она громко зарыдала. Она давно перестала узнавать его в моменты, когда ее разум погружался во тьму. — Бедняжка Джун!.. Я обещала подарить ей новую шаль!..       Она плакала так громко, что на голос прибежали служанки. Все заохали в ужасе, и скоро сделалось очень шумно. — Живо все в комнату, — прикрикнул на них Ян. Он быстро осмотрел один из чёрных выходов и велел одной из девушек: — Немедленно беги за стражей. Со всех ног и очень тихо.       Ему следовало бы сделать это самому, но прежде ему надо было удостовериться, что не последует ещё одного нападения. Он не мог просто оставить тут мать и ещё несколько девушек.       Это не просто случайное ограбление. Это явно целенаправленное покушение. На улице напасть могли с нескольких сторон, так что один бы он не смог защищать всех, и поэтому он не стал их выводить. В случае с убийцами-людьми выбежать на улицу и поднять шум, привлекая соседей, имело смысл, но с оборотнями это лишь увеличило бы количество возможных жертв.       Пока Ян осматривался, в голове стучала лишь одна-единственная мысль:       «Как это вообще могло произойти?..»       Ян уже тогда понимал, что, кто бы ни стоял за этим, месть должна быть страшной.       Вскоре прибыл ночной патруль, а потом и подкрепление. Долгая ночь лишь начиналась. — Должны быть другие, — коротко сказал им Ян, когда они обшарили дом и ближайшие улицы. — Нужно немедленно разыскать их всех. — Откуда вы знаете, господин чжэчун дувэй? — спросил один из сонных всадников. — Знаю, — отрезал Ян. — Она не послала бы одного. Используйте серебряные кинжалы. Я скажу, что делать.       Он поднял всю внутреннюю стражу и людей из конницы. Ситуация была беспрецедентная. Ян знал необычное слово лишь по одной из книг искусства войны: «Диверсия». Давным-давно прочитанные чужие рассуждения и советы с трудом всплывали в голове, перекликаясь с собственными размышлениями.       Такого раньше не случалось, во всяком случае этого не случалось на памяти последних двух-трёх поколений. На них просто нападали и грабили. Никто из их врагов не проникал в столицу под покровом ночи, чтобы убить какого-то командующего.       Через два с половиной часа Яну нашли ещё трёх: двух мужчин и женщину. После того, как их раскрыли, они не стали скрывать своего происхождения. Все-таки они не привыкли к таким тихим делам: они всегда открыто нападали, наслаждаясь собственной властью и силой. Ведь с их точки зрения они мстили за то, как обошлись с их предками, изгнанными из человеческих городов.       Ян рассматривал их с испытующим любопытством и пытался по тому, как они держались, понять, действительно ли они нашли всех. Никто не высказывал страха. Один из мужчин оказался не старше его самого: он смотрел куда-то на небо, будто бы и не очень заинтересованный во всем происходящем. Женщина скалилась одному из всадников, направившему на неё копье: она была даже довольно-таки красива, если бы не её вызывающее злое выражение. — А, убийца Чжэн! — воскликнул третий на странном наречии, когда Ян столкнулся с ним взглядом. Он выглядел как самый обычный крепкий темноволосый человек, даже походил на ю-ци. — Абаразу Онна просила передать тебе свой привет, если живым увижу! Ну привет. В следующий раз сдохнешь и ты сам, и твоя старуха! — Следующего раза не будет, — отрезал Ян.       Ян нисколько не сомневался, что их казнят. Он должен был убедиться, что это произойдёт достаточно жестоким образом. Учитывая их живучесть, вариантов здесь достаточно много. — Она поклялась всем, что снимет с тебя голову, — вдруг засмеялась женщина. — И она слово сдержит. Непременно сдержит! — Голову обещала снять, так что непременно снимет. Тебе и твоей старухе! Если не она сама, так кто-нибудь из нас принесёт для неё!       Ян молча отвернулся от них. Он понял, что больше в городе никого из них нет. — Надо их как следует расспросить, — сказал он одному из своих подчинённых. — Расспросите. Можете использовать серебро. Я подойду чуть позже.       Ему было необходимо подумать в одиночестве и тишине. Бессонная ночь — плохой советчик. Не говоря уже о том, что ему нужно было проверить, как там Пао Су.       У него в голове безотчётно мелькнуло, что Джун, должно быть, уже распорядилась о том, чтобы у них дома прибрались. Он не сразу понял, что здесь не так.       Сожаление окатило его.       Эта женщина и впрямь не была виновата ни в чем. Она не воин. Не убийца. Она просто усердно работала на их семью, помогала им вести хозяйство. И умерла так глупо, буквально ни за что. Просто потому что попалась под руку. И Ян не успел среагировать, просто потому что люди в силу своей природы намного медленнее оборотней.       А если бы Пао Су была той, кто замешкался?..       Говоря откровенно, им с матерью просто повезло.       Он, собираясь открыть дверь, почувствовал такую ярость, что его руки, всегда такие послушные, едва не содрогнулись.       Эта дрянь не просто послала людей, чтобы убить его в собственном доме. Черт бы с этим. Они враги, и врагам нет смысла вежливо расшаркиваться. Она увидела в нем опасность и хотела его устранить. Это логично.       Но она втянула в это его мать. И, по словам тех оборотней, совсем не случайно.       Она, очевидно, намеренно хотела вывести его из равновесия.       И у неё получилось. — Гребаная сука, — хрипловато ругнулся он себе под нос. Слова клокотали у него в горле. — Будь проклята во всех следующих жизнях.       И вот тогда он почувствовал, как что-то в нем действительно изменилось. Бесповоротно.       Да, он сражался раньше. Он убивал раньше. Он не терпел из-за этого страшных мук, как более добросердечные люди, но ему это никогда не нравилось. Он знал, что именно это требуется, просто потому что не находилось другого выхода. Ведь в первый раз, когда ему было шестнадцать, он спросил генерала: «А нам точно никак не удалось бы договориться?». Никому не хотелось, чтобы все доходило до кровопролития.       Сейчас он был вовсе не уверен, что согласился бы договариваться. Он хотел убить ее.       На мгновение это его даже чуть-чуть удивило.       Да, безусловно. Обычная злость разрослась в нем до ненависти. И теперь он и впрямь хотел.       И он вспомнил эту ледяную ненависть. Она умолкла когда-то, сменилась хладнокровием, доходящим иногда — он это признавал — почти до бездушности. Но разве не это он ощущал, ковыляя из одного конца комнаты в другую на упрямо подгибающейся, покалеченной ноге? Гнев.       Глухой, молчаливый гнев.       За то, что стало с его жизнью. За то, что сделали с его матерью. За то, что сделали с ним.       Всюду-то гнев сравнивали с пламенем: с пламенем, которое взвивается и сжигает все без разбора. Очень странно. Разве он не походит на лёд, сковывающий все человечное, все трепетное и живое, гораздо больше?       Абаразу Онна поклялась, значит, снять с него голову?.. Прекрасно. Пусть попытается.       И он высказал это, твёрдо, нисколько не смешавшись: «Я убью её. Убью».       Он больше не собирался никого щадить. В конце концов, она первая это начала. Это она сказала: «Убить здесь всех до самого последнего человека».       Через несколько дней оборотней, которых она послала в город, сожгли заживо у южных ворот столицы.       Ян присутствовал. Он смотрел без злорадства и без особенного сожаления.       Ещё через месяц оборотни внезапно оставили их в покое. Яна не без оснований насторожило это резкое затишье, и он немало посидел над картами, гадая, что же Абаразу Онна готовит для них. Но, к сожалению, Ян все ещё не был Гэбриелом, чтобы полноценно состязаться с ней. Он занялся тем, чтобы защитить их от новых диверсий. Ему нужно было сообразить правильные меры и внедрить их.       Она отвела людей довольно далеко, где начинались степи. Там никто не жил, кроме кочевых племён пастухов. Это было совсем не то же самое, что богатое Ся, но все же это были свои земли. Получше каменистых горных вершин. Теперь они засели там. А ведь раньше не решались сунуться так близко к Лотарейту!..       «Какая радость, — мрачно подумал Ян. — Надо напасть на неё там, пока она не набрала ещё большую силу».       Неожиданно его ждал пренеприятнейший сюрприз: великие господа из Ва отказались их пропустить. Они отговаривались всем, чем угодно, но Ян довольно скоро убедился: они в сговоре с Абаразу Онной.       Опять эти ва-ци вертелись, как ужи. Желая ни с кем не испортить отношений!.. Отвратительно.       Тут вопрос был лишь в том, откуда у неё взялись деньги, чтобы им заплатить за это. Или, если это не деньги, что она им пообещала? Не трогать их? Неплохо было бы это выяснить.       …то ли его морозит, то ли здесь и впрямь чертовски холодно. Он несколько раз выдыхает на пальцы. Он действительно терпеть не может холод.       В узкое окно проникает лунный свет. Белый.       Ян безразлично смотрит на него — на этот белый квадрат, лежащий на темном землистом полу. Смотрит. Смотрит, пока секунды превращаются в минуты. Долгие-долгие вязкие минуты.       Почему-то этот полупрозрачный белый квадрат вызывает у него навязчивое, беспричинное беспокойство. Ян смотрит — и это его словно сковывает, не давая пошевелиться.       Почему?       Тишина так угнетает.       Рвёт уши.       Почему? Ведь шум он никогда не любил.       И Ян вспоминает: с ним такое уже было.       Надо же. Он и впрямь совершенно забыл этот эпизод. Он многое забыл из тех событий. А сейчас этот момент поднялся со дна сознания на удивление ясно: настолько ясно, что реальность и прошлое взялись причудливо путаться между собой.       Он, шестилетний ребёнок, сидел на полу. У него зверски болела нога, и он держался за неё. Ему было жутко холодно. Белый свет луны лежал на полу, в то время как его со всех сторон обступала вязкая темнота. Ян был совсем один. Ему было страшно — так страшно, что он едва мог дышать от ужаса и от стоящих в горле слез.       «Совсем один».       «Так невыносимо страшно».       …итак, он и впрямь испугался. Почему-то.       Он, уже взрослый воин, командующий несколькими туанями, всадник, прошедший не один десяток стычек. И он испугался не оскаленной окровавленной пасти, не стрелы, просвистевшей в опасной близости от лица, не даже грохота пушек, раскалывающего небеса. Вовсе нет.       Темноты и тишины. Как маленький ребёнок.       Как тот самый маленький ребёнок, который много лет назад сидел в темноте, смотрел на белый отблеск и дрожал.       Все повторилось слишком уж точно.       И с его губ как-то ненароком соскользнуло это отчаянное: — Мегуро!..       Наверное, точно так же те люди на улицах Ся вопили: «Мама!».       Приди сюда и помоги. Просто помоги, просто будь здесь!..       Ян быстро спохватился и зажал себе рот.       Не нужно говорить лишнего. Под дверью может быть стража. Она там даже наверняка есть. Им незачем слышать такие вещи.       Он несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, возвращая себе самообладание.       Это ход против него, сделанный его врагами. Глупо было ожидать, что рано или поздно не произойдёт чего-то подобного.       И это вовсе не так страшно. У него, кроме врагов, есть союзники, и они ему помогут. Все, что сейчас от него надо, так это хорошо держаться, не паниковать, не творить всяких глупостей и постараться сделать все, чтобы обеспечить себе сохранность.