После

Часом позже, после лекции об опасности вечеринок и студентов мужского пола — при этом использовались выражения, которых мы с Джином от мамы совершенно не ожидали, — она, наконец, начинает собираться домой. В своем обычном стиле, коротко обняв и чмокнув меня, она покидает комнату, сообщив Джину, что будет ждать его в машине. — Я все время буду скучать по тебе, — тихо говорит Джин и заключает меня в свои объятия. Я чувствую запах одеколона, который дарила ему на Рождество два года подряд, и вздыхаю. Навязчивый аромат уже частично выветрился, и я понимаю, что тоже буду скучать по нему и по тому ощущению комфорта и близости, которое связано с Джином, несмотря на то, сколько раз я жаловалась на него раньше. — Я тоже буду скучать, но мы же можем разговаривать каждый день, — говорю я, обвивая его руками и прижимаясь лицом к шее. — Я хочу, чтобы ты поступил сюда через год. Губы Джина приближаются к моим… и в этот момент я слышу звук автомобильного гудка. Джин смеется и отпускает меня. — Твоя мама не меняется! — Он целует меня в щеку и выбегает в дверь, крикнув на ходу: — Позвоню вечером! Оставшись одна, я думаю о его поспешном уходе, а потом начинаю распаковывать сумки. Вскоре половина одежды аккуратно сложена в одну из тумбочек, остальное повешено в шкаф. Чувствуя себя как выжатый лимон, валюсь поперек кровати. Подкрадывается незнакомое мне чувство одиночества; жалко, что соседки нет, как бы некомфортно мне ни было в присутствии ее друзей. Подозреваю, ее часто не будет дома, или, еще хуже, она может проводить в своей компании большую часть времени. Почему мне не попалась соседка, которой нравится читать и учиться? С одной стороны, это даже неплохо, потому что вся наша маленькая комнатка будет в моем распоряжении, но все-таки меня это почему-то не радует. Универ оказался совсем не тем, чего я ожидала. Напоминаю себе, что я здесь всего несколько часов. Завтра будет лучше. Должно быть лучше. Я достаю учебники и ежедневник, решив убить время заполнением расписания занятий. Я не надеюсь, что заведу много друзей, пока достаточно, если мне будет с кем вместе пообедать. Я решаю завтра выехать из кампуса, чтобы купить в комнату кое-какие вещи. Не хочу захламлять свою половину так же, как Дженни, но неплохо бы добавить пару предметов, чтобы чувствовать себя в этом чужом месте как дома. То, что у меня еще нет машины, несколько осложняет дело. Чем раньше я ее заведу, тем лучше. У меня достаточно денег — подарок на выпускной и зарплата продавца в книжном магазине, где я работала летом, — но я пока не уверена, надо ли заморачиваться покупкой прямо сейчас. То, что я живу в кампусе, дает мне полный доступ к общественному транспорту, и я уже изучила автобусные маршруты. С мыслями о расписании, рыжих девушках и неприветливых татуированных парнях я засыпаю, сжимая ежедневник в руках. На следующее утро Дженни в постели не оказалось. Я бы хотела познакомиться поближе, но это может оказаться трудновато, если ее никогда не будет рядом. Может, один из двух парней — ее бойфренд? Для ее же блага, искренне надеюсь, что это блондин. Схватив сумочку с туалетными принадлежностями, я направилась в душ. Уже можно сказать, что одно из наименее приятных впечатлений от студенческой жизни — душевая; хорошо бы в каждой комнате была отдельная ванная. Ну, по крайней мере, спасибо и за то, что душевые раздельные. Или… Я считала, они должны быть раздельными, — ведь все, наверное, так думают? Открываю дверь, абсолютно уверенная, что увижу два напечатанных значка, мужской и женский… Блин. Не могу поверить, что такое возможно. Не могла поверить, пока не оказалась здесь. Нахожу свободную кабинку, быстро шмыгаю мимо полуголых мальчиков и девочек, тщательно закрываю шторку, раздеваюсь и на ощупь вешаю одежду на стойку, вытянув руку из-за занавески. Вода нагревается слишком медленно, и все это время я панически боюсь, что кто-нибудь отдернет тонкую занавеску, отделяющую мое голое тело от людей снаружи. Но никого, кажется, не смущают полуголые представители другого пола; студенческая жизнь оказалась очень странной, и это только второй день. Крошечная душевая кабинка находится вплотную к стойке, на которую я повесила одежду, и внутри еле хватает места вытянуть руки. Я думаю о Джине и о доме. Задумавшись, я поворачиваюсь и задеваю локтем вешалку, одежда валится на мокрый пол. Душ хлещет на нее, и вещи мгновенно намокают. — Да вы издеваетесь! Я издаю беззвучный стон, резко выключаю воду и заворачиваюсь в полотенце. Затем подхватываю тяжелую груду мокрой одежды и несусь по коридору, отчаянно надеясь, что меня никто не видит. Добравшись до комнаты, поворачиваю ключ в замке, и когда, наконец, дверь за мной захлопывается, мгновенно расслабляюсь. До момента, как, повернувшись, не замечаю мрачного брюнета в татухах, развалившегося на кровати Дженни. — А… где Дженни? Я пытаюсь говорить твердо, но голос больше напоминает писк. Руками я кутаюсь в мягкое полотенце, а взглядом то и дело скольжу вниз, чтобы убедиться, что мое тело полностью прикрыто. Парень смотрит на меня; уголки его рта немного приподнимаются, но он не говорит ни слова. — Ты слышишь? Я спросила тебя, где Дженни — повторяю я, стараясь на этот раз говорить вежливей. Выражение его лица меняется. Наконец, он бормочет «Я не знаю» и отворачивается к маленькому экрану на тумбочке Дженни. Что он тут делает? У него что, нет своей комнаты? Я сдерживаюсь, стараясь оставить грубости при себе. — О’кей… Не мог бы ты… выйти куда-нибудь, чтоб я могла одеться? Кажется, он даже не заметил, что я в полотенце. Или заметил, но это не произвело на него впечатления. — Не обольщайся, смотреть на тебя не собираюсь, — усмехается он и отворачивается, закрыв лицо руками. Не сообразив, как отреагировать, я фыркаю и подхожу к своей тумбочке. Что именно он имел в виду под «не собираюсь смотреть»? Может быть, он счел меня непривлекательной. Я поспешно надеваю белье, белую рубашку и шорты цвета хаки. — Ну, ты все? — спрашивает он, и этим переполняет чашу моего терпения. — А ты не мог бы повежливей? Я, кажется, тебе ничего не сделала. Так в чем дело? Я кричу, может быть, несколько громче, чем хотела, но, судя по удивлению на лице моего обидчика, слова произвели впечатление. Мгновение он молча на меня смотрит. И когда я уже ожидаю услышать извинения, разражается смехом. Его смех звучный и глубокий, его можно было бы назвать приятным, если бы он не был таким обидным. Когда он хохочет, видны его зубы и десна. Я чувствую себя полной идиоткой. Я вообще стараюсь избегать конфликтов, а этот парень, кажется, последний, с кем я стала бы ссориться. Открывается дверь, входит Дженни. — Извини, я поздно. У меня адское похмелье, — с трудом произносит она, и ее взгляд скачет между мной и парнем с татуировками. — Извини, Сони, я забыла сказать, что Юнги зайдет. — И извиняюще пожимает плечами. Мне хочется думать, что мы с Дженни сможем притереться друг к другу, в каком-то смысле даже стать подругами, но при ее образе жизни и компании мне просто трудно в это поверить. — Твой парень не очень-то вежлив, — выпаливаю я прежде, чем могу остановиться. Дженни смотрит на парня на своей кровати, и оба начинают хохотать. Да что с вами со всеми, почему вы смеетесь надо мной? Это начинает по-настоящему раздражать. — Мин Юнги не мой парень! — задыхаясь, произносит она. Успокоившись, она хмуро поворачивается к Юнги: — Что ты ей сказал? — А потом, снова повернувшись ко мне: — Юнги… просто не умеет по-другому разговаривать. Отлично, значит, она говорит, что Юнги — просто грубиян. Парень пожимает плечами и пультом переключает канал. — Сегодня вечером вечеринка. Ты должна пойти с нами, Сони — говорит Дженни. Теперь моя очередь улыбнуться. — Вечеринки — это не мое. К тому же мне нужно приобрести кое-какие вещи в комнату, на стол и стену. Я смотрю на Юнги, который ведет себя так, будто никого из нас в комнате больше нет. — Пойдем… всего лишь вечеринка! Ты теперь в универе, так что одна вечеринка не повредит, — уговаривает Дженни. — Погоди, а как ты собираешься в магазин? Я думала, у тебя нет машины? — Я собиралась поехать на автобусе. К тому же я не могу пойти на вечеринку, я же никого там не знаю, — говорю я, и Юнги вновь хохочет — еще одно подтверждение, что он собирается уделять мне не больше внимания, чем требуется для того, чтоб надо мной посмеяться. — Я собираюсь почитать и поболтать с Джином. — Ты же не собираешься ехать на автобусе в субботу! Он будет битком. Юнги подбросит тебя по пути… правда, Юн? И на вечеринке ты знаешь меня. Так что приходи… хорошо? — Дженни драматически сжимает руки. Я знаю ее всего один день, могу ли я ей доверять? В голове всплывают предупреждения мамы об опасности вечеринок. За то недолгое время, что я знаю соседку, она показалась довольно приятной. Но вечеринка? — Не знаю… Нет, я не хочу, чтобы Юнги подвозил меня в магазин. Юнги удивленно разворачивается на кровати Дженни. — Как же так! А я так мечтал об этом, — сухо отвечает он тоном, полным сарказма, и мне хочется швырнуть книжку в его кудрявую голову. — Ладно, Джен, видишь, она не собирается приходить, — усмехаясь, говорит он. — На самом деле, да, я приду, — говорю я с такой милой улыбкой, какую только смогла изобразить. — Наверное, там будет весело. Юнги недоверчиво покачивает головой, а Дженни взвизгивает и крепко меня обнимает. — Да! Еще как весело! — кричит она. И в глубине души я очень надеюсь, что она окажется права. На мое счастье, Юнги наконец-то уходит, и я могу расспросить Дженни о вечеринке. Мне нужно узнать подробности, чтобы не волноваться, а присутствие посторонних этому нисколько не способствует. — Где будет эта вечеринка? Пешком дойдем? — спрашиваю я и, стараясь казаться спокойной, ровняю свои книжки на полке. — Вообще-то, это вечеринка в самом большом из здешних студенческих братств. — Дженни с открытым ртом накладывает на ресницы очередной слой туши. — Это не в кампусе, но мы не пойдем пешком, Чимин нас подвезет. Я рада, что не Юнги, хотя знаю, что он там тоже будет. Так или иначе, его компания кажется мне невыносимой. Почему он такой грубый? Пусть скажет спасибо, что я не осуждаю его за уродский пирсинг и тату. Ладно, может, я его и осуждаю, но по крайней мере не говорю ему об этом в глаза. Я хотя бы терпимо отношусь к чужим взглядам. В нашем доме татуировки и пирсинг совершенно неприемлемы. Мои волосы всегда причесаны, брови выщипаны, а одежда чистая и глаженая. Это воспринимается как должное. — Ты меня слышишь? — прерывает мои размышления Дженни. — Прости… что? — Неосознанно я в мыслях возвращаюсь к этому грубияну. — Я говорю, давай готовиться: помоги выбрать мне, в чем идти. Платья у моей соседки такие странные, что мне кажется, будто сейчас кто-нибудь выскочит и скажет, что нас снимает скрытая камера. От каждого меня просто передергивает, а Дженни смеется, видимо, считает мое отвращение забавным. Платье — точнее, лохмотья, — которое она, в конце концов, выбирает, представляет собой черную сетку, через которую прекрасно виден ее красный бюстгальтер. Единственная закрытая деталь наряда — это плотные черные трусы. Платье не доходит даже до середины бедра. Дженни подтягивает его, открывая ноги еще выше, затем наклоняется, демонстрируя глубокое декольте. Каблуки ее туфель — сантиметров десять, огненно-рыжие волосы стянуты в тугую косу, падающую на плечи, глаза подведены черным и синим еще гуще, чем раньше. — Больно делать татуировки? — спрашиваю я, доставая свое любимое темно-бордовое платье. — Первый раз да, но не так больно, как ты думаешь. Это как пчела, которая кусает тебя снова и снова, — говорит она, пожимая плечами. — Ужасно, — говорю я, и Дженни смеется. Мне приходит в голову, что она наверняка считает меня странной так же, как я ее. То, что мы мало знакомы, как ни удивительно — нам на руку.