Колыбельная для взрослого сына

      Марина Аверина думала, что никогда не была хорошей матерью, нечего было и начинать. Все, что она пыталась сделать для сближения с сыном, приводило к тому, что отношения становились еще хуже. Хоть вообще не шевелись. И последняя попытка с объединением подстанций тоже с треском провалилась. Но все это ерунда, пусть плохая мать. Главное, чтобы Паша вернулся живой и здоровый. Марина, не осознавая жеста, прикоснулась пальцами к оконному стеклу: «Паша, возвращайся домой! Не ко мне, к жене, к кому угодно. Только возвращайся!» Так, наверно, прапрабабушки крестили свои слюдяные оконца, ожидая сыновей с войны. Больше ничего не нужно. И медаль идеальной матери пусть вешают кому-то другому. Главное, чтобы сын был жив и здоров.       Оля лежала в спальне под пледом, она все еще неважно себя чувствовала. Аверина осталась у невестки под предлогом, что не хочет оставлять ее одну, Паша за свою Олю трясется как за основу мироздания. Если что случится, опять в очередной раз матери не простит.       Знала ли Марина, что когда-нибудь так будет? Что самое главное в жизни — Паша — единственный сын, смысл, продолжение — будет в опасности, и она снова, как всегда, будет нести за это ответственность. Конечно, знала…       Впервые она приняла эту ответственность, когда совсем еще девчонкой качала своего голубоглазого пупса, прислушиваясь к шагам на лестничной клетке, пытаясь угадать, вернется Димка Рыков трезвым с погремушкой для драгоценного сына, или пьяным с подбитым глазом. И когда он возвращался пьяным, он был несдержанным, шумным, требовал ребенка, чтобы поиграть. Однажды Марина не уследила, он схватил малыша, подкинул к потолку, неудачно поймал, в последний момент. Пашка смеялся, Марина от ужаса впала в ступор. Потом пришла в себя, отобрала ребенка, устроила скандал. Дальше была бдительнее. Заслышав шаги нетрезвого Димки на лестнице, хватала Пашку в охапку, прижимала его к себе, поворачиваясь к мужу спиной, закрывая собой ребенка от опасности. И сердце билось под ребрами внезапно пойманной птичкой. Испуганным воробушком: «Тише, Пашенька, тише! Не плачь!» И он почти никогда не плакал. Смотрел доверчиво и улыбался. Лапочка.       Димка заваливался спать, и Марина заглушала его храп тихим пением, баюкая малыша: «Ночь идет на мягких лапах, дышит как медведь, мальчик создан, чтобы плакать, мама — чтобы петь». И Пашка засыпал с улыбкой, ямочки уже тогда были на толстых щечках. Засыпал, чтобы наутро проснуться снова в добром и светлом мире, где у него самый лучший папа на свете, который его любит и никогда не обидит. А подбитый глаз — ну, потому что папа храбрый, он людей спасает. Мама вроде тоже хорошая, и песенку петь умеет, но папа веселый, а мама нет.       Пашка заслуживал счастливое детство, полную семью, героического папу и успешную маму. И Марина день за днем строила вокруг ребенка воздушную иллюзию счастья. Сама много работала, чтобы сын ни в чем не нуждался.       С совсем маленьким было проще, но Паша рос, начал бегать, выскакивал по вечерам к отцу, просился на ручки. Однажды Дима был настолько пьян, что просто отшвырнул малыша в сторону, свалился в постель и захрапел. А Пашка шмякнулся головой о стену и рыдал всю ночь. В эту ночь Марина не пела, она звука из себя не могла выдавить, внутри все переворачивалось. Она была плохой матерью. Все истории про плохих матерей, живущих с мужчинами, представляющими опасность для детей, это все было про нее. Если она останется с Рыковым, то ей придется скрывать ото всех, что происходит у них дома за закрытыми дверями. Потому что ее никто не поймет, не простит, не войдет в ее положение. Ее осудят, у нее могут забрать ребенка. Ее смешают с грязью, как плохую мать. Надо было забирать Пашу и уходить.       Но уйти Марина не смогла. Потому что… любила. Любила своего улыбчивого пьяницу, с такими же ямочками на щеках как у Пашки. Любила с болью и надрывом. С ненавистью, омерзением к себе, стыдом и безысходностью. Никому не показывая своих чувств. Замыкаясь в себе, становясь все жестче, надменнее, закрываясь от всего мира. И от мужа с сыном тоже.       Жизнь немного наладилась, когда Дима как военный медик начал ездить по горячим точкам, сперва Афган, потом Карабах, Приднестровье… Потом полыхнула вся страна. Так у Паши появился героический папа, который редко бывает дома, но сильно любит, привозит гильзы в качестве сувениров, фотографии песков, верблюдов, ущелий, горных рек и опиумных полей. Таким папой Паша гордился. Такой папа редко возвращался внезапно и даже когда возвращался, был чаще всего трезвым. На войне врачу пить нельзя. Сухой закон, должность обязывает. Марина тогда выдохнула и ушла с головой в карьеру, ее долгое время все устраивало. Паша ходил в хороший детский сад, потом в школу, он был подарочным ребенком. Хорошо учился, мыл без напоминаний посуду, сам готовил завтрак и пришивал себе пуговицы на школьную форму, когда мама задерживалась на работе.       Любовь, когда-то удержавшая Марину рядом с Димой, с годами притупилась. Марина привыкла жить одна с сыном, пока муж в постоянных командировках. Постепенно она начала сомневаться в том, чего она больше хочет, чтобы муж вернулся, или чтобы он никогда не возвращался. И без него они с Пашей живут превосходно. Если убьют, то да, жалко. Наверно.       Длилось это благополучие больше десяти лет. И закончилось, когда Паша вошел в пубертат. По Марине ударило больно и внезапно. Она привыкла к милому мальчику, ходившему за ней хвостиком и гордо приносившему домой дневник с пятерками. Она не думала, что сын всегда будет маленьким мальчиком, знала, что рано или поздно на нее из детской вылезет гамадрилом волосатый колючий подросток. Все мамы об этом знают, но никто к этому всерьез не готов.       Марина в ступоре взирала на нестриженного, сердитого Пашку, постигая сказанные им впервые слова: «Мама, отстань!» Отстань, когда подрался в школе, и маму вызвали к директору. Отстань, когда по черчению в четверти светит тройка. А как же отличный аттестат? Отстань, когда у него появилась первая, и, как это часто водится, несчастная любовь, и он ушел бродить по ночному городу, а потом соседи сняли его с крыши четырнадцатиэтажки напротив, где он то ли сердечки рисовал, то ли сигануть с крыши примеривался. «Мама отстань», когда он сам своими руками рушит свою жизнь, и считает что имеет на это право.       А вот папа — не отстань. Папа и тогда был авторитетом непререкаемым. К возвращению папы Паша стригся, подтягивал учебу и переставал шляться по крышам. Марина тогда совершила роковую ошибку. Она посчитала, что Паше нужен отец дома. Поставила Диме ультиматум, он удивился, возмутился, но согласился, устроился травматологом в районную поликлинику и вознамерился заняться Пашкиным воспитанием.       За десять лет Марина расслабилась и забыла, что Дима может запить. И он не просто запил, а забухал до блевоты и ссаных штанов. Так что в парадную выходить стыдно. И Паша, наконец, это увидел. Вот только сын решил, что виновата в этом мама. Потому что запретила отцу быть героем, ездить по горячим точкам и спасать людей. Но больше всего Марина не ожидала, что желанное папино воспитание вскоре обернется катастрофой…       Однажды почти пятнадцатилетний Пашка не возвращался до полуночи, и Марина так же как в квартире невестки спустя много лет, стояла у окна, безотчетно касаясь стекла пальцами: «Паша, Пашенька! Ну где же ты? Как угодно, только возвращайся». Мобильных телефонов тогда не было. Позвонить некому. А по моргам звонить страшно. «Отгоню я сны плохие, чтобы спать могли мальчики мои родные, пальчики мои», — снова мысленно пела Марина отсутствующему сыну все ту же колыбельную. И про синюю звезду там тоже что-то было. Про ту путеводную, которая непременно должна привести Пашку домой.       Привела — синяя… Марина услышала такие до боли знакомые неровные шаги пьяного человека в парадной. Ужас был в том, что на этот раз Дима Рыков был дома, он спал. Вслед за топотом послышался звук упавшего мешка с картошкой. Марина поспешила открыть дверь. Под дверью сидел пьяный Пашка, пытаясь справиться с расползающимися ногами, подняться. Пашка был без шапки, замерзший, с красными ледяными ушами и пальцами. Вид у него был растерянный, несчастный и жалкий. Он хныкал как нашаливший малыш:       — Мам-мам! Я не хотел, я случайно. Я не знал. Я на спор с парнями.       — Паша, не сиди на полу! — Марина прихватила его за мокрый воротник и втащила в дом, тощего, нескладного подростка, запутавшегося в руках и ногах. Там посадила его на табуретку, целого, невредимого. Надо было сказать что-то важное, решающее. Что сын бы понял и прочувствовал. Пьяный он не запомнит длинных нотаций, но короткое отложится, пусть даже на подсознательном уровне.       — Паша, ты молодец, что домой вернулся.       Вот это и было самым важным. Что бы ни случилось, мальчик должен помнить, что дома его любят и ждут, не надо рисковать своей жизнью из страха наказания. Сидящий на табуретке Пашка поднял свои полные страдания голубые глаза, такие еще наивные и детские, подернутые хмельной дымкой:       — Мама, прости, я больше не буду!       Марина стянула с сына куртку, дотащила его до детской комнаты, уложила на тахту и пошла на кухню за водой. Когда вернулась, почувствовала, что грядет катастрофа. Посреди комнаты над пьяным Пашкой стоял сумрачный, внезапно протрезвевший Дима.       — А ну встать! — рявкнул отец командным голосом.       Пашка чуть шевельнулся и пустил изо рта ниточку слюны.       — Дима, оставь его! — Марина испугалась не на шутку. — Ты же видишь, он никакой совсем. Завтра с ним поговоришь.       — Не вздумай его выгораживать! Хватит потакать своему сосунку! Встать, я сказал!       Дима рванул Пашку за воротник на себя, заставляя принять вертикальное положение. И пьяный Пашка сделал то же самое, что когда-то много лет назад сделал его отец. Пьяные Рыковы хотят спать и плохо понимают происходящее, но они очень раздражительные. Пашка озверел, вывернулся и дал своему отцу кулаком в лицо. Подросток, конечно, был намного слабее взрослого мужчины, но попал он удачно — в глаз. Дима ахнул, отпустил сына и отпрянул в сторону, зажимая глаз рукой.       Марина, пользуясь заминкой, загородила собой вновь упавшего на кровать Пашу от его отца, замирая от страха. Здоровый мужик: сметет и не заметит. Но Дима вдруг размяк, моргал потрясенно целым глазом и топтался на месте:       — Ты чего, Марин, не трону я его!       — Не тронешь! — Марина Аверина поставила точку на своей супружеской жизни и подвела жирную черту: — Никто больше никого не тронет, ни ты его, ни он тебя.       Наутро Марина собрала себя и ничего не помнящего Пашу и ушла от мужа на другую квартиру: уже успела заработать, пока муж был в разъездах. Терпеть одного пьющего мужика она была еще в состоянии. Но через пару-тройку лет их будет двое: здоровые и опасные друг для друга. Нет, этого не будет никогда. Чего доброго до криминала дойдет. Паша должен вырасти нормальным человеком, а не моральным уродом, напивающимся и избивающим своего отца. У Паши должны остаться об отце и детстве хорошие, добрые, светлые воспоминания. Поэтому от отца его нужно оградить, это важно для его психического здоровья.       Паша вырос очень хорошим. Марина вглядывалась в темноту за окном в невесткиной квартире. Уверенный, волевой, серьезный, очень умный и порядочный. И жену себе нашел — мечта для придирчивой свекрови. Умница, красавица, работает с утра до вечера, с мужа пылинки сдувает. Хорошая девочка. Если только… Нет, когда. Когда Паша вернется, надо уйти из их жизни и никогда не мешать. Не была хорошей матерью и свекровью, не стоит и начинать. Пусть дети будут счастливы. Только пусть Паша поскорее вернется. И снова, как много лет, назад Марина мысленно пела заблудившемуся сыну: «Заглянул в родную гавань и уплыл опять. Мальчик создан, чтобы плавать, мама — чтобы ждать».