Из 17 в 40

      2011 год. Англия. Лондон.       После третьего бокала шампанского Гарри почувствовал себя гораздо лучше. Игривые пузырьки, ударив в голову, сделали своё дело: слегка притупили сознание, позволив наслаждаться вечером. А он им действительно наслаждался. Гарри не помнил, когда за последние несколько лет он был так счастлив… Даже назначение на должность начальника Аврората не принесло ему ожидаемой эйфории. Ему было всё равно. Это ужасное чувство безразличия ко всему поселилось в нём довольно давно и ковыряло мозг чайной ложечкой, заставляя порой возвращаться мысленно в прошлое и задаваться нелепым вопросом: «А что было бы, если…?» И все эти «если» непостижимым образом всегда приводили к одному единственному человеку. Той, что являлась его спутницей на сегодняшнем вечере, его лучшей подруге — Гермионе Грейнджер. Ныне Уизли, но Гарри не нравилось так её называть.       Неразлучные друзья в школе, они сохранили и приумножили это тёплое светлое чувство и во взрослой жизни. Это феноменальное взаимопонимание и поддержка, это желание прийти на помощь, неравнодушие к проблемам и просто наслаждение обществом друг друга.       Гарри наполнил её бокал и с интересом наблюдал, как она делает небольшой глоток этого коварного напитка, как слегка морщит нос от брызг непослушных пузырьков, смеётся, как в её удивительно тёплых глазах пляшут весёлые чёртики. Он давно не видел Гермиону такой… красивой и счастливой одновременно. И дело было даже не в её шикарном вечернем платье с разрезом до самого бедра, от которого едва не случился инфаркт у мужской половины приглашённых, не в идеально уложенной прическе и макияже, подчеркнувшим её красоту. Дело было в её настроении, которое он каким-то невероятным образом чувствовал. Она наслаждалась его обществом не меньше, чем он её. И это в их жизни, пожалуй, стало уже закономерностью.       Они засиживались допоздна, разгадывая хитросплетения его дел и репетируя её речи перед Визенгамотом, делились планами и мечтами, даже на семейных праздниках в Норе садились рядом и разговаривали друг с другом гораздо больше, чем с собственными супругами. Гарри знал об их проблемах с Роном, как и она знала о том, что у него не всё гладко с Джинни.       Они оба были успешны на работе, а вот в семейной жизни всё было не так, как представлялось в далеком девяносто восьмом, когда после победы над Волан-де-Мортом они нырнули в любовные переживания, впопыхах сыграли две свадьбы одновременно и были настроены купаться в любви и счастье все последующие годы.       Но не всем планам дано осуществиться. Прелести семейной жизни оказывается не ограничивались страстными ночами. Со временем оказалось, что единственной общей темой для разговора с Джинни является квиддич, к которому Гарри со временем заметно охладел. А её безумная ревность просто сводила его с ума. Первые пару лет после окончания Хогвартса, Джинни пыталась строить собственную спортивную карьеру, моталась по сборам, но каждая командировка сопровождалась допросами и скандалами после приезда, от которых Гарри просто устал, так как никогда не давал повода. Тогда Джинни ушла из спорта и решила стать идеальной женой: ждать мужа дома и готовить по двадцать блюд на вечер.       Гарри же зашивался в Аврорате, часто задерживался, много участвовал в рейдах. Снова очередные скандалы. Джинни хотела просто вести светскую жизнь и подначивала Гарри оставить службу, он же, слишком привыкший избавлять мир от всякой нечисти, не мог пойти на это. Новые истерики, обвинения, скандалы приводили к тому, что ему вот вообще не хотелось возвращаться домой и потому он частенько засиживался в Министерстве почти до ночи, пока не обнаружил, что Гермиона делает то же самое. Так они стали работать «в паре», помогая друг другу, высказывая свежий незамыленный взгляд со стороны, который зачастую приводил к разгадке сложных дел или помогал исправить недочёты. Тогда они оба ещё верили в добро и хотели сделать мир лучше, несмотря на то, что министерская машина была ленивой и неповоротливой.       В итоге Гарри начало казаться, что брак его душит, и он впервые предложил Джинни расстаться, так как устал жить на ножах. Были слёзы, уговоры, извинения, признания в любви… которые почему-то не трогали, но и не дали ему пойти на решительные шаги. Она вроде успокоилась, а через полгода сообщила, что беременна. Гарри был на седьмом небе от счастья, он ведь всегда мечтал о большой семье. Ему начало казаться, что сейчас как раз всё наладится. Но материнство сделало Джинни еще более подозрительной.       Гарри даже не успел насладиться отцовством, потому что теперь был вынужден выслушивать, что он любит сына больше, чем её. Никакие слова и уговоры не могли успокоить его супругу. Когда Джеймсу исполнился год, Гарри не выдержал и на очередную истерику сказал, что подготовит документы о разводе. Но Джинни вскоре снова забеременела, появился Альбус Северус, а потом Лили… Он действительно обожал детей. Но вопреки ожиданиям, отношения с супругой не становились лучше. Гарри устал.       В общем-то он понимал, что все мечты о счастливой семейной жизни разбились о суровую реальность или о быт, или об их неумение договариваться, или же они просто не подходили друг другу. Но дети… дети были его лучом света в этом тёмном царстве. А ещё настоящей отдушиной была работа, где можно было спрятаться от вечно недовольной Джинни. Гарри понимал, что поступает трусливо, но ничего не мог с собой поделать. Когда тебя ревнуют даже к собственным детям, домой идти не хочется. Роль папы он полноценно выполнял на выходных, в остальные дни засиживался до ночи.       Как и Гермиона. Странно, но у разумной и всё всегда делающий на высший балл подруги в отношениях был такой же кавардак, как и у него. Рон ждал обожания и домашнего уюта, а Гермиона думала только о карьере. Она стала самым молодым в истории заместителем Министра магии, вгрызалась в работу намертво и готова была посвящать ей двадцать четыре часа в сутки. Она, в отличие от Гарри, даже не мечтала о детях и хотела отстрочить данный момент, но как-то случайно забеременела и, узнав об этом, целый вечер ревела у Гарри в объятиях. Потом всё-таки взяла себя в руки, родила близнецов и даже год посвятила семье, после чего нашла двух свободных домовиков и вцепилась в работу с новым рвением.       Казалось, её не интересовало больше ничего. Рон не понимал её, а она — его, бросившего карьеру аврора ради должности продавца в магазине. Уважение к мужу упало до нулевой отметки и, хотя она не говорила об этом прямо, Гарри понимал, что такой женщине, как Гермиона Грейнджер надо соответствовать. И его друг никак не тянул это тяжелое бремя. Она повзрослела и похорошела, а Рональд запустил себя и стал выпивать, несмотря на все недовольства супруги.       В общем, радовало лишь то, что они были друг у друга, понимали и поддерживали. Хотя в последнее время мысли Гарри приобрели странную пугающую направленность. Иногда он задавался вопросом, почему он не женился на Гермионе? Не попробовал? Ни разу не задумался о возможном романе с ней тогда, будучи молодым и свободным? Сначала он гнал от себя подобные думы, но они с маниакальной настойчивостью продолжали оккупировать его мозг. Он стал всё чаще отмечать красоту подруги, как она закусывает губу или грызёт перо, когда сосредоточена, как блестят её глаза при разгадке очередной тайны, как нежно она держит его за руку, и как странно начинает трепетать сердце, когда она его обнимает.       Иногда ему казалось, что и подруга смотрит не него с необъяснимой тоской, будто тоже задаётся подобными вопросами. Но Гарри гнал от себя эти мысли. Они были слишком искушающими и могли привести к роковым ошибкам и сделать больно слишком многим дорогим ему людям.       Но на сегодняшний вечер красота подруги и коварное шампанское отключили главный принцип, унаследованный от Аластора Грюма. Постоянная бдительность уступила место расслаблению и невероятному удовольствию.       Это был приём, на котором присутствовали только сотрудники Министерства без членов семьи, поэтому ни Рона, ни Джинни здесь не наблюдалось. То, что Гарри Поттер весь вечер танцует со своей подругой в принципе никого не удивляло. О них шептались раньше, а потом это всем надоело, так как никаких дополнительных поводов для сплетен они не давали.       Гарри пьянел от её близости, от запаха её духов, от звонкого смеха. Он знал каждую морщинку на её родном лице и даже не был уверен, что настолько же хорошо знает мимику собственной жены. Он восхищался её поздравительной речью и умением поддержать беседу на любую тему. Её выдержкой и грацией. Её острым умом, собранностью и работоспособностью.       Этот вечер был идеальным, пока Гермиону не пригласил на танец руководитель Отдела магического транспорта, утащив подругу чуть ли не из его объятий. Затем был сам Министр, пока Гарри коротал время с бутылкой шампанского, ведь танцевать с кем-то другим ему абсолютно не хотелось. Но когда к ним подошёл Кормак МакЛагген, Гарри не выдержал и потащил Гермиону в сторону, не дав ей даже ответить и поставить на стол фужер, который она держала в руке. Тогда он ещё не понимал, что это была банальная вспышка ревности. Аврор Поттер отродясь не испытывал данного чувства, оно было новым, неприятным, но невероятно бодрящим.       — Гарри, куда ты меня тащишь? — звонко смеялась она, с трудом успевая за ним на своих высоченных каблуках, а он, не останавливаясь, лишь сильнее сжимал руку, наслаждаясь теплом её ладони.       Они покинули банкетный зал.       — Это похищение! — сверкнул глазами Гарри затаскивая подругу в лифт и нажимая нужную кнопку горлышком бутылки с шампанским, которую на автомате прихватил с собой.       Что им двигало в данный момент? Коварные хмельные пузырьки устроившие танцы с бубнами в его мозгу и изгнавшие оттуда последние здравые мысли, интуитивное предвкушение чего-то невероятного или просто банальный эгоизм собственника, готового спрятать своё сокровище от целого мира? Гарри не знал.       Нужный этаж, знакомый коридор и такая спасительная дверь родного кабинета, где точно никто не помешает…       «Не помешает чему?»       Зачатки мыслительной деятельности ещё пробирались через тонну эмоций, накрывших Гарри с головой, но он тут же отправил их назад, в Марианскую впадину собственного мозга, не желая иметь с ними ничего общего, по крайней мере сегодня, сейчас, в эту самую секунду…       Он втянул Гермиону внутрь и откинулся на стену, тяжело дыша, но не выпуская её руки из своей.       Подруга, видимо, тоже позволила себе немного расслабиться этим вечером, явно не гнушаясь игристым напитком. Её щеки покрывал румянец, а глаза сияли ярче звёзд на чистом ночном небе.       — И в чём же вы меня обвиняете, мистер Поттер? — смеясь поинтересовалась она, так же опираясь на стену.       — В том, что вы, мисс Грейнджер, — Гарри не хотел называть её миссис Уизли, язык просто не поворачивался, — околдовали всех мужчин на сегодняшнем вечере…       — Оу, — подруга немного смутилась, — арестуешь меня?       — Ну… — Гарри вовремя вспомнил, что у него в руке зажата бутылка с шампанским и продемонстрировал ей это богатство. — Сначала напою… — он повернулся в её сторону, опираясь на стену одним плечом и столкнулся с ней взглядом, почувствовал, что тонет и не хочет выбираться… Нет, он не был настолько пьян, чтобы не соображать, что делает. Где-то глубоко внутри его совесть и принципы били тревогу, но лавина нежности и теплоты её шоколадных глаз вмиг заглушила эти надоедливые голоса. — Амортенцией…       Ресницы Гермионы взмахнули вверх, а пальцы неожиданно коснулись его щеки, запустив забег эндорфинов по венам.       — Тебе она никогда не требовалась, — прошептала она чуть слышно, но этого было достаточно.       Фраза, сорвавшая увесистый замок с сундука, где Гарри прятал самое тайное и запретное. Мечты, фантазии, желания… Именно сейчас в этот конкретный момент он был готов спалить Адским пламенем весь проклятый магический мир ради одной её улыбки, ради этого взгляда, ради этих слов, давших ему исчерпывавший ответ на мучивший его годами вопрос. «А что, если…?» Он больше не хотел теряться в догадках, он хотел её, а она хотела его.       Его губы накрыли её резко, сразу ринувшись в бой настолько стремительно, что от неожиданности Гермиона едва удержалась на ногах. Пальцы выпустили бутылку, разлетевшуюся брызгами и осколками по полу, но никто из них не обратил на неё никакого внимания. Ладони сжали её лицо, такое родное, знакомое, любимое, а язык уже проник в рот, даря новые восхитительные ощущения. Её губы, сладкие, мягкие и податливые, покорно принимающие всё, что он давал и головокружительно ласкающие его в ответ.       Мерлин Всемогущий! Ради поцелуя этой женщины Гарри готов был ещё раз встретиться лицом к лицу с самим Волан-де-Мортом. Дикое первобытное возбуждение взрывом разлетелось по организму, заставляя вжать её в стену всем телом, отчего она лишь застонала и ещё требовательней ответила на его ласки.       Он знал её всю жизнь, а сейчас узнавал заново. Узнавал то запретное, не принадлежавшее ему и от того ещё более желанное. До боли, до скрежета зубов, до остроты ногтей, впивавшихся ему в плечи.       Гарри почти в беспамятстве избавился от пиджака и рубашки, позволяя нежным рукам подруги бесстыдно гулять по его телу. Нащупал застёжку платья у неё на шее, нетерпеливо сдёрнул его вниз, оголяя небольшую, но идеальной формы грудь, которую тут же принялся исследовать его язык.       Гермиона застонала, запуская руки в его волосы и сжимая их в кулаке, прильнув к нему, увеличивая площадь соприкосновения их тел.       Он снова вернулся к её губам, надавливая рукой на позвоночник, заставляя её призывно выгибаться ему навстречу. Вторая ладонь пробралась в разрез платья, скользнула, по ноге, задирая его выше, пока не наткнулась на ажурную кромку чулок, от чего возбуждение в голове взвыло фортиссимо подобно пушечным выстрелам. Лязг пряжки ремня, с которой справились её ловкие пальцы, скользнувшие по животу и, наконец, добравшиеся до головки члена, от чего Гарри буквально зарычал.       Голод. Страсть. Помешательство. Эйфория. Всё смешалось в этом вихре чувственных удовольствий. Губы болели от поцелуев, тело пылало, желание рвалось наружу будто пламя, выдыхаемое драконом.       Брюки с боксерами оказались стянуты вниз, Гарри переступил через них, оттолкнув ногой в сторону. Ладонь Гермионы сомкнулась на члене, совершив несколько плавных движений и лишив Гарри последних капель самообладания. Даже очередная «Авада» в голову вряд ли была бы способна его сейчас остановить. Это было самое опасное из всех желаний. Не внезапное и пылкое, рассыпающееся брызгами салюта, возникшее под влиянием момента, яркое, прекрасное, но быстро меркнущее, а выношенное, выстраданное, проросшее внутри толстыми корнями через все слои запретов и сомнений, принципов и установок.       Рука Гарри скользнуло под нижнюю часть белья, стянула его и, раздвигая нежные складки проникла внутрь, заставляя подругу выгнуться и прижаться к нему ещё плотнее. Она была влажной и готовой принять его. Стон. Сдавленный крик. Ноги уже совсем не держали Гермиону и, будто чувствуя это, Гарри подхватил её под ягодицы, заставляя обвить ногами его талию. Ногти впились в его плечи, и он медленно чуть припустил её, проникая внутрь, заполняя собой на всю длину.       — Гарри…       Её волосы рассыпались по белоснежным плечам, голова слегка откинулась назад, зрачки расширились. Он готов был поклясться, что это самое великолепное зрелище в его жизни. Нарастающее удовольствие заставляло увеличивать ритм. Ещё. Быстрее. Сильнее. Каждый толчок отдавался в её теле небывалым удовольствием. Гермиона сомкнула руки на его шее, чувствуя, как он слегка прикусил кожу на её плече.       Стон. Снова стон. Они становились чаще и громче. Тело пронзило приятной судорогой и Гарри почувствовал, насколько плотно стенки влагалища сжали его член. Он зарычал, делая несколько последних движений и, излившись внутрь, обессиленно прислонил её к стене.       Сомнения. Сожаления. Слёзы и муки совести. Всё это будет преследовать их долгое время после случившегося, когда они будут корить себя, избегать друг друга, прекращать общение, но снова и снова срываться и тонуть в этом безумии. Но сейчас, в этот миг настоящего Гарри понял, что такое счастье. Всеобъемлющее, безмерное, беспредельное, невыразимое, пронзительное и совершенное. Оно звучало волшебной мелодией и имело имя — Гермиона.