Instinctual: Звездная пыль

Isn't it lovely, all alone

Разве это не прекрасно — быть наедине с собой,

Heart made of glass, my mind of stone

Сердце — стекло, разум — камень.

Tear me to pieces, skin to bone

Ты разрываешь меня на части, с кожи до костей.

Hello, welcome home

Привет, добро пожаловать домой.

Billie Eilish, Khalid — lovely

***

Осторожными несмелыми лучами внутрь проникает рассвет сквозь плотные занавески и отблескивает мельчайшими пылинками, кружащимися в воздухе. Неторопливые шаги эхом отскакивают от стен, прокатываются по длинным тёмным коридорам винокурни. Дилюк сейчас здесь один, гладит ладонью любовно шершавые стены, хранящие память о том, что вызывало слезы — счастья — радости — боли. Он дома. Здесь ничего не изменилось. Всё те же разбросанные книги, столы и стулья на своих местах, ковровая дорожка до второго этажа, где находился кабинет отца и несколько комнат. Горничные хорошо следят за чистотой даже в его отсутствие. Они приезжали сюда летом, гуляли, веселились, просто жили, пока не вступили в Орден, а после почти и не посещали винокурню. Но это место навеки связано с детством. А поместье в городе Дилюк продал. Они были здесь — маленькие фантомы перебежками между высоких колонн, взъерошенные волосы и звонкий смех. Они — деревянные мечи — железные мечи. И руки сильнее, и пальцы грубее, и губы… оказались мягкими и теплыми. Они выросли здесь. Хозяин медленно поднимается на второй этаж, задевая небольшой слой пыли по перилам пальцами, усмехается. Хилли и Мокко — как всегда. Зачем следить за чистотой второго этажа, если доступ туда запрещен всем, кроме горничных? Половицы под его подошвами немного скрипят, но скрип этот родной и знакомый — сердце теплеет и замирает. И все равно больно. Дилюк поднимает взгляд вперед и останавливается. Его комната... В конце коридора конечная точка пути. Рука дрожит, но осторожно приоткрывает дверь. Страшно. Он делает глубокий вдох. И шаг. Словно нашатырем, запах вырывает резкий выдох, и Дилюк пошатывается, проводит рукой по лицу. Здесь всё пропитано им, как и тогда. Комната маленькая, но будто настолько большая, что не видно края, особенно если закрыть глаза и представить… Он будто и сейчас здесь, стоит напротив и улыбается легко, смешинки украшают уголки глаз, а вокруг бесконечность и тьма космоса. Он — звезда, сияющая только для него одного. Он будто сотворен из звездной пыли — холодной, прекрасной. Сердце Кайи принадлежало ему. Кайя протягивает руку вперед, подзывает, клонит голову, и Дилюк знает, что за этим жестом последует нежный поцелуй. Шаг вперед, Кайя всё ближе, переплетает пальцы и заглядывает прямо в глаза. — Мой Люк. Дилюк открывает глаза. Кайя исчезает бестелесным фантомом среди одиноких пыльных стен. Дилюк знал, что будет тяжело возвращаться, но чтобы настолько… Праведный гнев давным давно угас, оставив после себя золу и пепел несбывшихся надежд. Он прогорел до основания. Дилюк не может, не хочет больше быть один после того, как Чайлд показал ему безмерную ценность человеческого тепла. Тот взгляд страшнее мучительного крика, те объятия сильнее всех принципов. Любовь способна развязать войну и прекратить в одно мгновение. Любовь Дилюка оказалась сильнее него самого. Тебя ждут дома. Хоть кто-то должен ждать. — сказал ему Чайлд. А может?.. Он отрицал это годами, но клочки информации с родины говорили об обратном. Эрох найден убитым в собственном доме. В неурожайный год некий аноним внес недостающий залог за таверну. И Кайя один. О, Дилюк знает, какую репутацию нажил себе Кайя после их ссоры, да только никто так и не смог похвастаться ночью, проведенной с капитаном. Но если начистоту, никто не видел расстановки мебели в его квартире. Никто не сомневался, что это всё как минимум бесполезно. Да, так и поговаривали — сердце Кайи Альбериха холоднее вечной мерзлоты. У него крио глаз бога, но он весь словно изо льда вырезан. Прекрасный, галантный, обаятельный, но неприступный и пугающе жестокий. Преступники боятся попадать под его расследование — сломанные кости и муки агонии. Дилюк не знаком с ним таким. Он неловко садится на кровать, вокруг поднимаются пылинки, мерцающие в свете солнца, пробивающегося сквозь неплотно закрытые шторы. Ему бы почувствовать его хоть немного ближе. Без Кайи здесь невыносимо пусто. Постель давным-давно сменили, он оглядывается в поисках и... сердце обрывается. На столе лежит деревянный гребень. Дилюк резко подскакивает на ноги, поднимая клубы неприятной пыли. Рука замирает на мгновение, но следом хватает гребень. Дилюк сдувает лёгким ветерком пыль, стирает и подносит к лицу. — Кай, — надломленно-страстно. А холод имеет свой запах, и звезды нашли себя в облике человека. Он далёкий, окутанный маревом тайны и мистицизма, невероятная стать, достойная восхищенных взглядов, но предупреждающая — не прикасайся. И Дилюк боялся прикасаться. Дилюк смущенно отводил взгляд от внимательного, подернутого дымкой. Дилюк вдыхал свежесть мороза и ëжился, но Кайя согревал нежными объятиями и касался кончиком носа щеки. Он чувствовал себя драгоценностью в крепких руках и дрожал от трепета ловких пальцев по спине, тонких губ, скользивших всё ближе к его губам. Их любовь не имела много слов и движений, но была необъятной и казалась всесильной. Дилюк тихо стонет и отшатывается к стене, стискивает зубы до скрежета. Он безумно скучает, и жжëтся огнём его оттаявшее пламенное сердце. Он простил и вернулся домой, туда, где осталось ледовое сердце Кайи.

***

Когда Кайя просыпается совсем-совсем рано на рассвете, то продолжает лежать ещё долго, вспоминая странный туманный сладкий сон. Сложно понять от чего — беспробудного пьянства или идеи фикс — но ему снилось вино. Обжигающе горячее, приправленное пряной корицей и горькой гвоздикой. Многогранное и терпкое, но безумно сладкое, оно словно лилось по его телу, ласково касалось губ, зарывалось пальцами в жёсткие тёмные волосы, шептало на ухо: — Кайя... Он хватает ладонями одеяло, через силу отгоняя наваждение, пытается успокоить тело, будто объятое пламенем, и тяжело дышит. Это было не вино. Ему снился человек. — Люк не вернётся, — каждый день он повторяет себе это вместо утренней мантры. Люк не вернётся. Люк не вернётся к тебе. Ты должен научиться жить без него. Ты можешь без него. Его шепот напомнил бы незваному слушателю бред умалишенного. — Люк не вернётся. Кайя может. Но не видят настоящей правды за колкой улыбкой подчинённые, коллеги и жители свободного Мондштадта. Не догадываются, как холодными вечерами в пустой квартире их капитан кусает до крови тонкие и без того искусанные губы, склонившись над раковиной, и жалея об одном единственном на свете — что эти зубы не решились пронзить кожу его сокровища. Тогда Дилюк поверил бы ему. Тогда не смог бы уйти. Не смог бы? Где он сейчас? Кайя сжигает обрывки донесений о местоположении его сердца — сердце давно покинуло его, а то, что в груди — твердый бездушный камень — хмурится каждый раз, прочитав про новую травму, но выдыхает — выжил. А после ночью запирает дверь и опустошенно оседает на пол. В его квартире нет ничего кроме кровати, кухонной тумбочки с раковиной, стола, пары стульев и холодильника. Ни-че-го больше. Это место не дом, лишь временное пристанище, пока он ещё не до конца спился или не самоубился, спрыгнув с верхушки Собора. Ха-ха, Розария бы оценила его чёрный юмор. Дом был там, где был Люк. Нет Люка — нет дома. Всё просто. После каждого нового донесения о нём Кайя кривится на полу от фантомной боли, вспоминая бесчисленные повреждения на теле Дилюка. Его солнце теперь сплошной шрам. Кайя тоже сплошной шрам. Незаживающая гниющая рана, которую он любезно расковыривает снова и снова, продолжая тайно собирать сведения, но не может прекратить. Он боится, что когда-нибудь ему доложат: Дилюк Рагнвиндр погиб. Его свет. Его жизнь. Его всё. Он поклялся себе, что в тот же день погибнет вослед. Кайя не понимает, сколько ещё сможет это вынести. Как ему его отпустить? Как забыть? Кто бы знал. Он сотрудничает с похитителями сокровищ по всему миру по одной единственной причине — они поставляют ему сведения. А угнаться за пламенем сложно — оно распространяется мгновенно, будто по сухой траве проносится по городам и оставляет после себя выжженное пепелище. Дилюк скрывает, что омега. Большинство в это искренне верят. Но, чёрт, если кто-то, если хоть кто-то посмеет против его воли... Его свет. Его жизнь. Его всё. В этом и кроется причина, почему в доме Кайи так мало мебели — не осталось бы — и всё, что он может — бить руками голые стены, отгоняя картины жутких видений в отчаянные дни жара, одиночества и неконтролируемого желания быть с Дилюком сейчас рядом. Любить его. Иногда Кайя забывает, что Дилюк мог быть другим — ласковым и безразмерно нежным — потому как гонит прочь такие мысли ещё на подходе. Но иногда память подкидывает фрагментами... Они клялись быть вместе. Они дарили друг другу робкие поцелуи, несмелые касания переплетённых пальцев. Кайя просто не мог касаться его иначе, оберегая как сокровище. Дилюк обещал ему себя на свой восемнадцатый день рождения. Он хотел его. Он всегда давал Кайе больше, чем Кайя был достоин. Кайя тогда пообещал сам себе, что в этот день признается в давно отвергнутом прошлом. Лучше бы он не сдерживал свои обещания. Но ведь Дилюк любил его. Правда ведь? Он ушёл так стремительно, что Кайя сбился с пути уже на границе Монда. Не смог догнать. Он перерыл носом каждый след и камень, он расспросил каждого жителя, но Дилюк будто растворился. Тогда у Кайи ещё не было связей. У него был Дилюк и больше ни-че-го. Палитра солнечных зайчиков слепит заспанные веки. Кайя не хочет просыпаться и забывать тепло и приятную горечь вина. И все же с трудом приподнимается с кровати, игнорируя настойчивое возбуждение и собирает разбросанные рядом вещи с пола. Предаваться похоти — лучший способ довести себя до бесполезного состояния унылого овоща с самого утра, потому что вспоминать о нём. Он ненавидит такие сны и, несомненно, ждёт каждую ночь. За окном весело переговариваются жители, городская стража. И солнце светит высоко и будто бы даже ярче, чем обычно, и Кайя начинает сомневаться: а не проспал ли он, и уже день? — Да, конечно, — доносится до него неразборчиво, будто сквозь толщу воды пробивается голос Чарльза, — Как скажете, господин Рагнвиндр. Кайя смаргивает ошеломление, но тут же качает головой и горько смеётся. Нет. Просто глюки. Жестокие бессовестные глюки. Последствия не до конца ушедшего хмельно-виноградного сна. Такое уже было — ему привиделся голос. Кайя тогда выскочил на улицу и требовал у каждого прохожего информацию — куда делся только что бывший здесь господин Рагнвиндр. Тогда у Кайи был гон, конечно, но всё же… Сейчас то он в адекватном состоянии. Что за бред поутру? Он устало морщится и надевает форму, быстро приводит себя в порядок и выходит на улицу в направлении к «Хорошему охотнику». А, потому как купил жилье он рядом с таверной — для облегчения или самомучения — не понял до сих пор, взгляд по привычке обращается к небольшому двухэтажному зданию с маленьким балкончиком и вывеской «Доля Ангелов». И Кайя замирает на месте восковой фигурой. Спустя двадцать секунд, когда ярковолосая макушка, увлечённо кивая, скрывается за дверью в таверну в сопровождении Чарльза, он понимает, что не дышал, и резко сгибается, хватая ртом кислород. Кто это? Он сначала подумал, что это Крепус, но Крепус погиб. Потом — что это какой-то розыгрыш, потому что молодой человек выше и старше и крепче и... и... так не похож на его Дилюка. Кайя резко распрямляется и подбегает к оставшейся на улице работнице. — Кто это? — выпаливает он и трясет девушку за плечи. Та испуганно распахивает глаза и рот. — Кто это был только что?! Красноволосый. Только что зашёл в таверну с Чарльзом! — Господин Рагнвиндр, — пищит девушка. — Какой именно?! — Господин Дилюк. Кайя отпускает её плечи, застывая посреди улицы снова и даже не замечает, как девушка подбегает к стражнику рядом и лепечет что-то о том, что капитан Альберих не в себе. Верно, он не в себе. Он совершенно точно абсолютно не в себе. Его свет. Его жизнь. Его всё. Спустя сколько там… почти четыре года? Ноги подкашиваются, но он всё равно переставляет их медленным неустойчивым шагом, с каждым сантиметром становясь ближе к живому доказательству. Дверь таверны распахивается нежно, почти неслышно, с предельной аккуратностью прикрывается, и до ушей Кайи долетает ошеломлённый вздох. — Узнал меня? — шепчет Кайя, не поворачиваясь к Дилюку, продолжая держаться за ручку двери дрожащими руками как за спасательный круг. Он с трудом слышит, что вообще происходит вокруг из-за заполошно бьющегося в висках и горле пульса, но этот вздох он не мог пропустить. Он не видит, как Чарльз придерживает за плечо пошатнувшегося Дилюка. Кайя наконец-таки поворачивается и скользит взглядом по... по... телу, вроде и знакомому, но ставшему за четыре года разлуки еще более красивым; по преступно длинным огненным волосам, красиво спадающим по щекам и с одной стороны на плечо; по болезненно знакомому прекрасному лицу, глубоким как бездна глазам и приоткрытым в удивлении тонким губам. Кайя дрожит. Это Дилюк. — Чарльз, оставь нас, — приказывает Кайя и находит свой голос удивительно ровным для этой ситуации. Дилюк возмущенно давится воздухом, но отвечает. — Это моя таверна. — Я сказал оставь нас! — повышает голос Альберих и снова удивляется сам себе, а потому добавляет с улыбкой, — Пожалуйста, — так сладко-медово, но обещающе скорую расправу и гирлянды кишков. Чарльз пятится назад, бросает испуганный взгляд на — за? — Дилюка и уходит через заднюю дверь. Кайя удовлетворённо вздыхает и делает шаг вперед. Улыбка пропадает с его лица мгновенно. — В прошлый раз мы не договорили, Дилюк. Ты не дал мне договорить. А теперь ты обязан меня выслушать. Его свет делает шаг назад. — Я занят, Альберих. И тем более, я пока не готов с тобой... — сглатывает, — ...говорить. Кайя хмурится. Еще шаг. — Хорошо, отложим это на потом. Но есть одна вещь, которую ты сделаешь прямо сейчас, — говорит твёрдо и властно. Дилюк давится воздухом. Вопросительно-испуганно поднимает брови. Шаг назад. — Покажи мне свою шею, — на губах Кайи расцветает оскал маньяка, кривая зазубрина гнева. От него веет холодом и силой, Дилюк вдыхает могильную свежесть, больше похожую на морозильную камеру, и этот запах — не радостное приветствие альфой любимого омеги. Это что-то мертвецки одинокое, забытое и покинутое, законсервированное в вечной мерзлоте. Дилюк не узнаёт его. Это не его Кайя. Его Кайя совмещал в себе силу и жёсткость наравне с лаской и нежностью. Он умел произвести о себе правильное впечатление, какая ни была бы ситуация. Он никогда, никогда не проявлял агрессию по отношению к Дилюку, но сейчас это... это даже не агрессия. Это... Четыре года ожидания и одиночества. Страха. — Покажи. Мне. Шею! Попавшийся по пути стул Кайя от души пинает ногой в сторону. Глаза его наливаются кровью в готовности разорвать любого, кто встанет на пути. Дилюк понимает, что сейчас не лучшее время показывать характер, но за время странствий он просто отвык общаться по-другому и всегда отвечал на агрессию тем же. — Я не твоя собственность! — отрезает, упираясь спиной в широкую барную стойку. — Ты моя жизнь! — сразу же кричит Кайя и внезапно останавливается в метре от Дилюка, — Ты мое всё… — скатывается до шепота. Кайя на секунду прикрывает глаза, глубоко вдыхает, распахивает и будто идет трещинами, осыпается на мелкие осколки, потому что он чувствует горячее вино. То самое родное и давно утерянное — вот сейчас — вот прямо сейчас он стоит перед ним и вжимается спиной в стойку. Кайя вытягивает руку — дотянуться, проверить — не призрак ли снова алкогольного бреда? Неужели и правда настоящий? — Господин Рагнвиндр! — дверь резко распахивается, и в таверну быстро залетают пять солдат городской стражи, — По приказу капитана Лоуренс — обезоружить! Быстро! Они хватают Кайю за руки, выворачивают на колени, отстегивают оружие и цепляют наручники на запястья, а тот вообще не сопротивляется. Дилюк дёргается на помощь, но вовремя сдерживает себя, лишь удивленно смотрит на свой сжатый кулак. — Приносим извинения, капитан Альберих, но это распоряжение капитана Лоуренс. Вы представляете угрозу. Дилюк не видит его лица за длинной челкой, но слышит, как тот нервно смеется. — Я? Хах... угрозу? Да вы наверное шутите… — голос странный, хриплый. — Альфы в период гона опасны для всех жителей, тем более, что… — стражник смущенно смотрит на Дилюка, краснеет лицом и отворачивается, — Кхм… Вы заключены под стражу, капитан Альберих! Он салютует отряду поднять капитана на ноги, и Дилюк задерживает дыхание, увидев снова лицо Кайи. Теперь Дилюк и сам идёт трещинами… По щеке Кайи, поблескивая от утреннего света, просачивающегося сквозь приоткрытые ставни, течёт прозрачная блестящая слеза. Он улыбается. — Дилюк, — шепчет на прощание имя одними губами, но Дилюк слышит. И его уводят.

***

С громким стуком на пол падают наручники, и испуганный стражник поспешно выбегает за дверь. — Что за кружева, дорогая Лоуренс? Клянусь, если бы я не услышал твою фамилию, им пришлось бы пришивать оторванные конечности. Кайя стоит посреди кабинета, потирая запястья, и сверкает острой белозубой улыбкой, которой обычно обещает на допросе скорую расправу и пытки. Эола невозмутимо сидит за столом и потягивает из кружки холодный чай. В распахнутое окно скользит теплый ветер — разгар лета — но изо рта её выходят облака пара. — Какой нахер период гона? С чего ты... — Так было нужно, — перебивает Эола. Она смотрит на Альбериха странным понимающим взглядом и слегка приподнимает уголки губ, — Ты же не хочешь произвести о себе неверное впечатление, Кайя? Все-таки столько лет не виделись. Мне доложили, что ты едва не слетел с катушек. Так и знала — наворотишь дел. А ещё если вспомнить тот давний инцидент… — При всем уважении к тебе, Лоуренс!.. — Кайя дергается вперед и бьет ладонью по столу. — Тише, капитан, — она тяжело вздыхает и поднимается из-за стола. Вокруг Кайи расходятся по полу инеистые витиеватые кружева, а облака пара увеличиваются. Он едва сдерживается, скрипит зубами, чтобы не открутить её умную-преумную голову. Эола подходит ближе и смотрит прямо в глаза внимательно. — Ты напугал его. Кайя разворачивается к ней всем телом и нависает грозной тенью сверху. — Тебя там не было! Ты не можешь!.. Он осекается. Потому что Эола протягивает перед его лицом не пойми откуда взявшееся зеркало, и Кайя видит свой взгляд. Бешеный. Всклоченный. Застеленный гневом. Оскал выросшими клыками. — Даже у меня по плечам идут мурашки от твоего вида. Она передает зеркало в его дрожащую руку. — Тебе нужно успокоиться, капитан. Первое впечатление о себе ты уже испортил, но смахнëм всё на природу. Думаю, господин Рагнвиндр поймет. А потом... — Эола, — перебивает Кайя и отшатывается, так и не отрывая взгляда от зеркала, — Спасибо. Я и правда... я чуть было не... Она хлопает его утешительно по плечу. — Это нормально, Альберих. Когда любишь. Это нормально. Это не нормально — думает Кайя. Не нормально любить до такой степени.