Instinctual: Звездная пыль

***

Здесь всегда было красиво ночью. В свете звезд бесконечные виноградные поля кажутся густым смолистым морем, поблескивающим редкими кристальными бабочками. Остроконечная красная крыша винокурни медленно приближается. Порыв прохладного ветра с заснеженной горы заставляет незаметно поежиться, путает в длинном капитанском плаще. — Итак, ты жалеешь, что продал поместье? Дилюк идет рядом, задумчиво осматривает свои — снова — огромные владения. Месяца три назад он и не подумал бы, что вскоре будет окидывать их придирчивым взглядом собственника. — Я много о чем жалею, что сделал в порыве эмоций, — Дилюк не выглядит грустным, больше каким-то уставшим и умиротворенным. Лунный свет зажигает его волосы переливами винных волн. Такой фразой и так много… Кайя с трудом проглатывает печаль — хватит на сегодня. И на завтра. Время придёт, обязательно придёт, но не сейчас. — Хватит об этом. Я так счастлив, что ты вернулся, — просит Кайя. — Хорошо. Я тоже рад, что вернулся, — отвечает ровно, спокойно. Кайя вглядывается в профиль любимого лица и ловит Дилюка за руку. Им хватило почти часа по пути к винокурне пешком, чтобы обсудить то, что нужно было годами ранее, а более про это говорить совсем не хочется. Пальцы Кайи нежно поглаживают ладонь его солнца. — Все будет хорошо. С тобой, с нами. Они не достанут меня. Дилюк тяжело вздыхает. — Конечно. Никто не позволит им этого сделать, если ты сам не согласишься. В стенах города ты под защитой. Кайя возмущенно втягивает носом воздух и останавливается на дороге, продолжает сжимать рукой чужую тёплую ладонь. — Мне не нужна защита, Дилюк. Тот усмехается. — А я не про ту защиту говорю, Кайя. Я про всех тех, кто тебя любит. Их много. Никто не отпустит тебя просто так, — его улыбка теплая и уставшая, смирившаяся с судьбой. — как отпустили меня. — Дилюк… — шепчет Кайя. Шаг ближе. — Я говорил с Джинн. С Лизой. Даже с Эолой. Да со всем городом. Они отвыкли от меня, но жалеют, что отпустили. Просто все отвлеклись на смерть отца и твои… раны. В общем, во второй раз никто не отпустит лучшего капитана кавалерии. — Люк… — и снова шаг. — Просто помни, что ты не один. Это было моей главной ошибкой. Я думал, что остался один… Дилюк делает шаг вперед, оставаясь в ничтожных сантиметрах от лица Кайи, шепчет по коже: — …и что бы ни случилось, я не отдам тебя им. Его губы теплые и нежные, с привкусом виноградного сока даже сейчас, хотя не пил он его. Просто он, этот омега, пахнет виноградом, огнем, палящим костром и ярким рассветом. Дилюк изменился. От той юношеской робости не осталось ничего кроме воспоминаний. Его солнце наконец-то взошло по-настоящему. Дилюк отстраняется. — Пойдем, Кай, — и тянет за руку. Кайя молчит. Да просто нечего сказать и ответить на такое, в голове на повторе, на повторе, на повторе я не отдам им тебя. Это похоже на сон, на мечту, на бред, хотя нет, даже там он не смел грезить об этом. Дилюк рушит весь мир Кайи этими словами, и ответить не получается. Он несколько раз открывает рот и закрывает снова, послушно следуя за своим любимым омегой, который… нет, не лучший. Он вне категорий сравнения. Дилюк особенный и всегда был таким. Единственный для Кайи. Но Кайя знает, через что он прошел, чтобы так сильно измениться, приобрести черты несгибаемые и стальные. Дилюк — крайность, напролом, во имя справедливости, карающим пламенем. Он потерял всё, чтобы обрести себя. Кайя восхищается им новым. Кайя помнит каждый шрам на его теле, хоть и не видел ни разу. А сколько еще тех, о каких он не знает? Сколько раз Дилюк стоял на границе той стороны, усилием воли заставляя себя сделать шаг обратно в жизнь? Дорожка к винокурне узкая, заборчик сломанный, и Дилюк отстранённо размышляет о мирском, о том, что нужно бы починить. Винокурня совсем упала в его отсутствие. И работников почти не осталось. — Это ты заплатил долг за таверну в позапрошлом году? — внезапно задаёт вопрос. Кайя усмехается. — А как же я мог иначе? — А Эрох? Сердце прошибает ударом, и Кайя крепко сжимает чужую ладонь в руке. — Все-то ты знаешь, — усмехается снова. Прикрывает глаза. Это больно — вспоминать лужу крови и безумные глаза. Свои глаза. И добавляет, — Мы оба убийцы, Дилюк.       Но однажды ты узнаешь, что монстры, которых мы убиваем тоже были когда-то людьми.       Я расскажу тебе, Дилюк, об этом, но чуть позже, иначе просто сломаюсь и потяну тебя за собой.       Мы окунёмся с головой в эту тьму, но пока слишком рано. У нас ещё есть время насладиться жизнью вместе. — Я предпочитаю думать, что мы несем правосудие, — отвечает Дилюк. — На костях? Ой, не смеши. Может, они все и заслуживали смерти, да только все равно нам идти под трибунал… То есть мне. ха-ха. — Они? — вскидывает брови Дилюк. — Да — они. Эрох и парочка фатуйцев, но ты же их и за людей не считаешь-то, верно? — безнадёжно смеется Кайя и ожидает хотя бы улыбку в ответ, но… Дилюк не смеётся. — Не все фатуи такие. — Быть не может! Тебя завербовали! — Кайя показательно хватается за сердце. А Дилюк снова не смеется, продолжая идти размеренным шагом и тянет Кайю за собой, лишь хмурит слегка брови. Есть один такой фатуи — такой же сломанный, как и они. Из памяти никогда не сотрется его сгорбленная спина, мокрая от проливного дождя. Ему было больно. Очень больно. Понимать, что и среди монстров есть люди, которым не хватает человеческого тепла так же, как и ему. Ведь не всё в жизни так просто. И белое — не всегда белое. А черное — вовсе не черное. Ночью все кошки серы, а они и вовсе слепые котята. — Зайдешь? — спрашивает Дилюк, когда они останавливаются напротив массивных дверей винокурни. Кайя вскидывает голову к зданию, с трепетной грустью осматривает потрескавшуюся штукатурку, потрёпанные лавочки, затёртые каменные дорожки, клумбы с некогда пышными, а теперь заросшими сорняком цветами, широкие и толстые двери… — Я сто лет не был на винокурне, — выдыхает смиренно. Дилюк отпирает ключом свой новый — старый — дом. Дверь скрипит в ночной тишине и темноте. Третья слева половица тоже. Он щёлкает пальцами, и на столах по углам загораются несколько свечей его огнём. На полах всё те же ковры и разбросанные книги — как и оставил их отец. — Здесь совсем ничего не изменилось, — шепчет Кайя еле слышно, и Дилюк кивает. — Пойдем, — он берёт за руку снова и ведет его за собой выше на второй этаж по всё так же как и в детстве скрипучей лестнице, — Я заходил в твою комнату, но там горничные пока не убирались. Ужасно пыльно. Они и мою-то с трудом отмыли. Честно говоря, я их отправил на выходные, пока не привыкну снова здесь жить. — А что ты делал в моей комнате, Люк? — спрашивает Кайя лукаво, — Шучу, шучу, — машет рукой, когда Дилюк оглядывается на него слишком серьезно и останавливается в середине по коридору. — Ничего, — это стальные нотки были только что? Вздернутый подбородок? — Останешься на ночь? И Кайя теряет дар речи. Он несколько раз прокручивает в голове диалог, но понимает одно — жилая комната… тоже одна. — Ты приглашаешь меня переночевать? — переспрашивает он. — Верно, — Дилюк кивает. Он невозмутим, по его лицу невозможно прочитать ни одну эмоцию кроме ожидания ответа. — В единственной чистой жилой комнате? — Верно. — В твоей… И Дилюк снова, о боги, невозмутимо кивает, будто предлагает пить чай с пирожными и печеньем из фарфоровых чашек, словно им снова восемь и они подыгрывают Джинн. Кайя сглатывает тяжелый комок, вглядываясь в глаза напротив, в которых то ли реальное непонимание, то ли издевка такая извращенная. — Люк, ты жестокий, ты знаешь об этом? — едва не стонет Кайя. А Дилюк внезапно усмехается удавшейся провокации и подцепляет подбородок Кайи пальцами, шепчет в самые губы: «Неправда» И целует мягко, отстраняется и смотрит точно обольстительный демон замутненными большими глазами. От него исходит пожар — буквально, фигурально — дым и пряность обволакивает и требует, заставляет задохнуться ароматом новым, никогда прежде не бывавшим таким ярким и страстным. Это больше похоже на алкогольное помешательство, предсмертный бред, фейерверки, калейдоскоп ощущений, пронизывающих каждую клеточку тела в предвкушении. Это точно его Дилюк? — Просто останься со мной, Кай. И снова целует, но в этот раз Кайя не стоит шокированной восковой фигурой, а резко прижимает Дилюка к себе и толкает одной рукой дверь в комнату. На кровати они оказываются мгновенно. Пять шагов по памяти, наизусть. «Просыпайся, мое солнышко», и Дилюк просыпался, жмурился и ворчал «Сколько можно, Кайя, каждый день?» Он будил его каждый день. Луна пробивается полнолунием сквозь распахнутые шторы. Мир перед глазами Дилюка вертится быстро, что он не успевает фиксировать взглядом детали: Кайя нависает, рычит дикой жаждой и старается раздеться, раздеть, целует лицо, шею, губы, с остервенением сдергивает с себя плащ, рубашку. Его кожа в лунном свете карамельная, Дилюк хочет попробовать на вкус, на ощупь, на запах, на всё, вжаться и не выпускать из объятий часами. Кайя тянется к Дилюку и смазывает поцелуй к шее, вдыхает горечь дыма и специй, задыхается в ощущениях его, его омеги. Кожа гладкая и не тронутая никем, но это только пока. Кайя приподнимается на локте, облизывает губы и к любимым губам снова, мокро и влажно — целовать до мурашек. Он развязывает шейный платок Дилюка — скользит атласом бесшумно вниз — к пуговицам ловкими длинными пальцами, выбивая вздох нетерпения и сжатые на лопатках пальцы ногтями в кожу крепко. Он распахивает рубашку и опускает взгляд вниз, чтобы… внезапно замереть. Сердце бьётся бешено, но к дозе адреналина примешивается нервная боль и дрожь. — Люк, — шепчет хрипло, — Кто это сделал? Взгляд и пальцы его скользят по широкому шраму на груди от лезвия меча так близко к сердцу. — Мёртв, — отвечает Дилюк еле слышно. — Это? — Кайя двигается ниже пальцами. — Мёртв. — Этот? — ещё ниже. Жив. — Кайя, хватит, — скрипит Дилюк. — Жив? — в синих-звёздных глазах проскальзывает звериная дикость, ярость разьедающая, разрывающая на клочки, на мелкие кусочки в агонии. Это не могло быть так просто и каждый раз будет преследовать при взгляде на испещренное шрамами словно кусок смятой бумаги тело. — У меня много шрамов, ты про каждый будешь спрашивать? — Дилюк сглатывает комок непонятного страха-восхищения-удовлетворения, — Я хочу тебя. — Он вытягивает руки и притягивает Кайю ближе к себе за щеки и шею. — Пожалуйста, Кай. — Я зацелую каждый. Всего тебя, — сверкает взглядом в ответ, и Дилюк не сомневается в этом. Горячий, влажный язык скользит по шрамам, и Кайя глубоко вдыхает запах горечи-сладости, пробует на вкус. Дилюк — спелый огонь, отрезвляющий хмель, сладкий дым, мягкое солнце и опасная нежность. Его кожа — любимая кожа — такая гладкая и белая, что почти сияет в лунном свете, и Кайя краем зрения улавливает на прикроватной тумбочке букет уже завядших еле искрящихся голубоватым светяшек. Он спускается ниже по торсу и груди, втягивает кожу над ремнём, и Дилюк вскидывается навстречу нетерпеливо, зарывается пальцами в волосы. Так сладко, так нежно. Кайя одними прикосновениями мягких тонких губ заставляет Дилюка почувствовать себя невозможно хрупким. Кайя расстегивает ремень, спускает его брюки ниже, и роняет голову на живот. — Дилюк… Аромат омеги ещё сильнее, глушит, зажигая пожар, и Кайя еле сдерживается, чтобы не сойти с ума. Он обжигает собой, воздуха кажется мало, Кайя будто горит внутри — горят легкие, горит сердце, в темпе качая кровь по телу. Это лучше сна, это по-настоящему. Терпко, жарко, кожа Дилюка мягкая, несмотря на множество шрамов, и Кайя широко облизывает её снова и снова и снова и везде, втягивает, оставляя небольшие розовые пятнышки. Он хотел бы его съесть, но больше того — любить. И Дилюк впервые не сдерживается и стонет, выгибаясь навстречу горячим губам и пальцам, обхватившим плоть. Ему холодно и жарко, он задыхается, и наполняются его лёгкие морозным кислородом, будто впервые дышит по-настоящему. А вокруг темнота не из-за сжатых в агонии удовольствия век, но бескрайнего космоса, бесконечности касаний и жестов на его теле как на холсте. Кайя вытачивает его любовью — кусок мрамора — вуалью нежности и ласки. Он будто ничтожен в его руках — маленькая крупица — осколок звезды гораздо более значимой и сияющей, часть целого, что наконец становится единым. И Кайя сияет невыносимо ярко, обволакивая трескучим инеем, от которого по телу толпы мурашек, но в месте касаний кожа к коже — она загорается. Дилюк вымученно хватает Кайю за волосы и притягивает, садится и прижимается, целует мокро языком так развратно, как не мог бы сделать прошлый Дилюк, но это он и есть, настоящий. Настоящий ли? Кайя отшатывается, заглядывая в раскрасневшееся лицо, глаза, ставшие ещё больше, прикрытые и тёмные, почти чёрные, в ярком свете луны кажутся цвета свернувшейся крови — густой и опасной. — Дилюк? — тот вздрагивает, вырываясь из омута, расслабляет сжатые на спине пальцы, оставившие уже паутину красных полос, — Почему ты не боишься? Ведь я боюсь сойти с ума и утянуть тебя за собой… Боюсь сделать тебе больно в своём бреду... Дилюк отводит взгляд и жмурится. Зачем, Кайя, зачем, зачем? Ведь теперь он должен сказать, что всё хорошо. Хорошо, правда? — Кай, все... в порядке, — выдыхает он и притягивает к себе, зарывается носом в шею и стискивает крепко как только может. Ни за что не отпустит. Никогда. Навеки и дольше. Никому другому… Кайя зажмуривает глаза. Это пулей навылет. Разбегом с обрыва. Стальным лезвием прямо в сердце. Четыре года же прошло… Больно. Он ничего мне не был должен… Больно. Он ушел от меня… Больно. Он не обязан был… И всё равно больно. Спазмом, треском, судорогой. Кайя молчит, дыша шумно и глубоко, старается успокоиться, сжимает пальцами простыни по обе стороны головы его сокровища так, что белеют костяшки и хрустят. Дилюк ведь уже... — Кого я должен убить? — его голос дрожит, по горлу прошлась наждачная бумага. Он вскидывается резко, — Кого, Люк?! Как это… — Меня, — отвечает Дилюк тихо, собрав себя по частям из последних сил, — Мы провели цикл и разошлись. Больше у меня никого не было. Кайя сжимает зубы, раня клыками нижнюю губу, трется лбом и жмурится. — Ты… наверное… так и должно было быть… Я же… — Кай, — перебивает Дилюк, — Я хочу тебя. Без цикла, без сумасшествия. Просто так хочу. Дилюк смотрит в глаза, слизывает кровь с губы Кайи языком, целует мягко, и внезапно делает то, на что прежний Дилюк не решился бы никогда без разрешения. Его дыхание опаляет кожу ключиц, скользит выше к шее и резко становится больно. Дилюк оставляет маленькими клычками метку на шее своего альфы. Кайя шипит от боли и неожиданности, но тело всё равно реагирует инстинктивно — приятно и возбуждающе, а главное — наступает спокойствие. Он распахивает глаза и теряется в ощущениях новых, чувствует единение. Дилюк хочет привязать его к себе, и это самое сильнейшее выражение чувств на свете. Дилюк врезается зубами ещё сильнее, до новой боли, стараясь вырвать Кайю из настойчивых болезненных мыслей. — Кай, — шепчет сладко и тихо в ухо, отстранившись, опаляет дыханием, — Я твой. — проводит языком по краю уха, втягивает мочку и зацеловывает, зализывает ранки. Его свет, его нежное солнышко так греховно ластится и требует. Стирает своими действиями мысли, оставляя только ощущение горячего дыхания в ухо и кожи к коже. Пальцев, расстегивающих ремень и тянущих лишнюю ткань ниже по ягодицам. Штаны летят в сторону, Кайи, Дилюка — всё летит в сторону. Они перекатываются по кровати, сцепляются пальцами, губами, бедрами. Мир меняет свой цвет на бесцветный, потому что сейчас в нём не существует никого, кроме них. Кайя не отступит больше ни за что на свете, даже если больно от остаточных мыслей, ведь Дилюк привязал и решил. Его свет, его жизнь, его все. Теперь навсегда. Дилюк задыхается в его руках, прикрывает глаза, царапает спину пальцами и лижет шею, плечи — до чего дотягивается. Кайя плавится от огня его тела, жара, пламени пышных волос и обжигающего дыхания. Внутри Дилюка еще невыносимей. Ни с кем и никогда не было так ярко. Ни во сне, ни с одним омегой, в сумасшествии и без — не было. Настолько ярко не было. Ощущение, что горишь в костре, но пламя не ранит, а греет, не душит, а дает воздуха, и Кайя готов задохнуться запахом потрескивающей углями древесины. Дилюк плавит его своим телом, дыханием, пальцами, которые уже испещрили всю спину наверное до красных полос, но это в еще большей мере заставляет почувствовать, что Кайя больше не один. Ему впервые за долгое время тепло — душой тепло — его сердце — камень, лед, метеорит, кусок мертвой звезды — загорается светом его личного солнца. А ведь солнце — тоже звезда? Дилюк — пламя — горит. Они горят вместе, и Кайя внезапно неожиданно для самого себя улыбается и отстраняется. — Иди сюда, — говорит он, и Дилюк смаргивает пелену с глаз и тихо шепчет «Куда». Кайя тянет Дилюка сесть, садится со спины и обнимает, целует плечи, шею и наклоняет его вперед, заставляя прогнуться, разводит ноги. Он и забыл, кто такой Дилюк на самом деле, и эта мысль даже смешит. Дилюк в порыве гнева чуть не убил его, Кайю. Он тот, кто добивался своего любой ценой. Это упертое вечно сонное существо с большими совиными глазами — настоящий хищник безжалостный и дикий, не прирученный никем и даже Кайей. Но это пока что. Дилюк убивал и много-много раз. Те отношения, что строили они раньше в любви нежнейшей и дрожи от случайных касаний — не то, чего его сокровище желает на самом деле сейчас. Дилюк не неженка. Дилюк теперь убийца. И Дилюк стонет громко и надрывно, захлебываясь, когда Кайя входит неспешно, а затем резко и глубоко, до основания, до калейдоскопа световых вспышек под веками. Вот теперь то, что нужно. Он выбьет из него все воспоминания о первом альфе. Он докажет, что лучше, он знает его лучше, любит сильнее, горит вместе с ним, и если бы Дилюк не горел в ответ — не вернулся бы, не ответил бы. Это их общее сумасшествие не в гоне и течке, но реальное и осознанное. Оно не диктуется инстинктами — они сами себе инстинкты и хозяева. И Кайя хочет, чтобы Дилюк прочувствовал всё осознанно. Не будет больше робких касаний и сдержанных поцелуев. Кайя лижет спину своего сокровища, крепко сцепляет пальцы по бедрам, пока Дилюк задыхается в стонах и криках от удовольствия. — Ты мой, — едва не рычит Кайя и входит размашисто и глубоко. — Да, — через силу отвечает Дилюк. — Мой, — еще толчок. — Кай… — голос Дилюка срывается на скулёж. И Кайя опускает руку, двигая по плоти крепко, сжимая в ладони, и Дилюк сжимается сам и падает головой в подушки, глушит надрывный крик, крупно дрожа. Кайя улыбается и приоткрывает рот. Из его легких вырывается стон, а после стискивает челюсти, но этого не достаточно, чтобы быть тихим. Кайя все равно громко стонет и падает сверху обессиленным. Они не понимают пока, что потолки единственной чистой жилой комнаты винокурни покрыты инеем. Старая, видавшая виды — но такие еще нет — кровать теперь скрипит, изголовье подпалено горящими пальцами. Да и не важно это. Дрожь тел постепенно проходит, мысли возвращаются в голову. Удовлетворение впервые в жизни такое полноценное и осознанное. Кайя прикипает взглядом к ладони Дилюка — расслабленные пальцы некогда сжимали прожженную, увы, простынь. — Слезь с меня, — внезапно говорит Дилюк слегка хрипловатым, но уверенным голосом. И Кайя понимает, что лежит на нём, придавливая весом и не дает вздохнуть. — Ой, прости, — и откатывается на спину. Дилюк перекатывается на бок и глубоко вздыхает. — В нижнем ящике полотенце, — говорит снова уверенно, прикрывая глаза. Он такой… Такой Дилюк. А теперь он лежит, посапывая, с чуть приоткрытыми губами такой разморенный и беззащитный. — А зачем тебе в нижнем ящике полотенце, Люк? — шепчет, касаясь носа своим и улыбается. Дилюк сонно промаргивает глаза и хмурится. — Но ведь понадобилось же, — и внезапно улыбается в ответ, — Я вернулся в Монд к тебе. Кайя давится воздухом. — Ты это планировал? А Дилюк подползает ближе, обнимает Кайю и ложится головой на грудь, туда, где ледовое сердце Кайи бьется быстро-быстро и горячо. Потеплевшее для него одного. — Я сейчас укушу тебя, Люк. И тихим довольным шёпотом был ему ответ: — Хорошо.

***

Несчастная ненавистная бумажка хрустнула в сжатом кулаке. — Люк, солнышко моё, я сейчас буду тебя убивать, — протянул Кайя сладко-сладко. — И за что же, интересно? — Дилюк невозмутимо оторвался от чашки чая и посмотрел на него. Кайя разжал кулак и показал смятый огрызок, который нелепо шмякнулся в пол. — Мне тут птичка на хвосте принесла… Глаз его опасно сузился, а ноздри вздулись. — Что где-то на окраине Ли Юэ... Ах, вот в чем дело. Дилюк мысленно представил себя гео архонтом и выпрямил спину, вдохнув поглубже воздуха в грудь. В свете тусклых свечей Кайя весь заострился, став больше похожим на демона. — Некий господин Рагнвиндр... Он сделал шаг и улыбнулся так дико, что Дилюк все-таки выронил из рук чашку, слава богу, что почти опустевшую. Набранный воздух резко закончился. Он так и не смог привыкнуть за эти две недели к такому новому Кайе. — Провёл целую неделю взаперти с... Кайя облокотился о стол, широко расставив руки по обе стороны от стоически державшего осанку Дилюка. — Одиннадцатым! Предвестником! Фатуи! Дилюк зажмурился, ожидая продолжения. — Солнышко, ты кромсать их ушёл в крестовый поход, а не... а не… Кайя оттолкнулся от стола, шлепнул ладонью по лицу и... Наконец-то взорвался. — Клянусь, я убью его! Не дай бог, он приедет сюда со своими гребаными дипломатами! — он зашагал по комнате, широко размахивая руками и крича, едва не срывая голос, — Ты понимаешь, что дойди эта информация ко мне до того, как ты приехал, Предвестник валялся бы уже дохлым? Я бы достал его из-под земли, понимаешь? И всех Фатуи вместе с ним! А это, дорогой мой, не дипломатический конфликт! Это война, Дилюк! Я правая рука действующего магистра, — он снова подошел к Дилюку и шлепнул ладонями о стол. — Хватит бредить, капитан. Он бы уложил тебя в два счета, — кажется, у Дилюка задергался глаз. И… ой, зря… Кажется, из ушей и носа Кайи пошёл пар. — Как тебя? А? Или быстрее? — скрипя зубами и проводя ногтями по столешнице, оставляя полосы от ногтей. — Меня никто не укладывал, я... — Сам уложился, ага. — Блять, — Дилюк провел рукой по лицу и сгорбился, опираясь локтями в стол. Брови Кайи поползли вверх, услышав, наверное, впервые в жизни ругательство из уст господина Рагнвиндра. — Что это такое ты только что сказал? — Он помог мне понять, что ты мне нужен, — процедил Дилюк в пол. — Что? — Что слышал. — Я что же, должен его благодарить? А... в смысле? — Кайя встрепенулся и наклонился ближе. — Я понял, что мне никто кроме тебя не нужен. Никакой предвестник. Только ты. — Я не... — Кайя стукнул кулаком в несчастный стол и отстранился, — Все-таки он заставил тебя. — Дурак ты, Кайя, — устало выдохнул Дилюк и откинулся в кресло, подняв глаза в глаза. — Ты хотел забыть меня таким образом? — ошарашенно спросил Кайя. Дилюк кивнул. — Какой же ты иногда глупый, — почти выплюнул слова Кайя. — Касаемо данной ситуации — глупым себя не считаю — знал, что делаю. А ты? Так ли невинен? — развел руками Дилюк и вскинул брови. — Каюсь, — кивнул Кайя, — Но с Предвестником… Губа не дура! — Мне хватит и одного заносчивого капитана несуществующей кавалерии. Кайя лишь фыркнул и отошел к окну, распахнув на всю, пытаясь прийти в себя, а через минуту молчания всё же ответил, когда его обняли со спины горячие ладони: — Она существовала. Ты прекрасно об этом осведомлен, бывший капитан Рагнвиндр. А спустя полчаса неги, экстаза и самого лучшего в его жизни минета, Кайя Альберих, лежа на скрипучей кровати с подпаленным изголовьем и смотря в инеистый потолок, все равно задумчиво произносит: — Чайлд Тарталья. — О, боги, Кайя! — Это вендетта, Дилюк. Это вендетта...