Instinctual: Звездная пыль

***

— Джинн, если ты ничего не предпримешь, я лично разберусь с ним своими методами. Нечего его защищать! Действующий магистр оказалась в кабинете капитана кавалерии не случайно. На крики, шум хлопающих дверей, горы снега и снующие по коридору туда-сюда льдинки сбежался чуть ли не весь Ордо Фавониус. Ей пришлось притащить двух виновников сия действа как котят за шкурки в ближайший кабинет, которым оказался кабинет Альбериха. Кайя сидит за своим столом на утреннем разносе, откинувшись на спинку кресла, и переводит взгляд с Джинн на Эолу, обещающую ему долгую и мучительную смерть, невозмутимо потягивает из кружки виноградный сок. О, он ненавидел виноградный сок. Раньше. Джинн устало морщится, потирая пальцем переносицу и слегка качается от настойчивого напора Эолы. Утро-то раннее. — Он разлил на стол чернила и опрокинул шкаф, в котором был чайный сервиз, оставшийся от моей бабушки! А она — единственная Лоуренс, которую я уважала! Эола в таком гневе, что в кабинете накаляется чудовищный мороз. Джинн стоит в окружении Одуванчикового Бриза и тяжело вздыхает. — Эола, это ваши личные разборки, но бить сервиз, на мой взгляд, было уже перебором даже в гоне, — она смотрит на Кайю. Тот лишь приподнимает в интересе ехидно бровь, — Я вычитаю с тебя месячное жалование в уплату компенсации. Эола прикидывает в уме жалование капитана без кавалерии. — Хах, ему этих копеек едва хватает на вино из Доли Ангелов. — Ангелов… — внезапно шепчет Кайя. У него на лице расплывается такая сытая улыбка, что даже у Джинн возникает желание дать ему кулаком в лицо. Но она откашливается и спрашивает: — Кайя, что-то случилось? Тот активно кивает вверх-вниз и прикрывает глаза: — Дилюк принял цветы… — О Боже… — Эола шлёпает рукой по лбу, — Джинн, да он же юродивый. Мне мало его месячного жалования. Мой кабинет разгромлен! — Эола, при всём уважении к твоей бабушке, у Альбериха достойная зарплата. Он берёт очень много секретных заданий, которые не под силу никому, кроме него, из-за… связей. Конечно, Эола догадывается, о каких связях идёт речь — а именно с похитителями сокровищ, которые в Мондштадте внезапно сошли на нет после становления Альбериха капитаном, которому, увы, внезапно стало нечем командовать. Эола оборачивается к Кайе и серьёзно вещает: — Я тебе всё равно отомщу, Альберих. Ты нажил себе нового врага. — Хорошо. Он сёрбает совершенно некультурно и громко сок, ставит кружку и закидывает руки за голову, расслабляясь, и прикрывает глаза. Женщины синхронно стонут и прикладывают руки к лицу. — Кайя, без выходок больше. Жалование я спишу со следующего месяца, а пока вы с Дилюком не помирились, чтобы такого больше не было, — говорит Джинн, и в голосе её стальные нотки. — Помирились… — шепчет Кайя и расплывается в улыбке ещё сильнее. — Да чтоб тебя! — Эола разворачивается на каблуках и направляется к выходу, но замирает, услышав сахарный голос Альбериха в спину. — Я заплачу тебе гораздо больше, чем моё месячное жалование, госпожа Эола, чуть позже. А именно — коллекционным вином очень редким и дорогим. Но… — Кайя воздевает палец к потолку. — Когда мне откроются закрома винокурни по велению хозяина. Так что, думаю, мы будем в расчёте. Он открывает глаза и спрашивает: — Ну, как тебе такой расклад? — и ухмыляется уже по-доброму, но всё равно бесяче. Джинн морщится, понимая, что её оторвали от дел абсолютно без причины, и попала она в какую-то второсортную драму. А Эола скребет ногтями по внутренней стороне перчаток, и хочется ей этими ногтями снять стружку с лица Кайи, да только предложение кажется безумно заманчивым. — Так и быть, Альберих. Месячное жалование и десять бутылок коллекционного, и я не ломаю твой наглый нос. — Ну, вот и договорились, дорогая. Ах, и еще, — он вдруг становится серьезным, — Прости за этот инцидент и спасибо. Эола теряется на секунду, затем фыркает и следует к двери. — Гребанный интриган. Кайя довольно улыбается ей вслед, а затем поднимает взгляд на Джинн. — Магистр, а что можно подарить омеге на второе свидание? Джинн возносит руки к небу. — Не смей думать об этом, Кайя, нам нужно работать! Тебя не было три дня! У нас завал! И скрывается за дверью, оставляя Альбериха одного среди гор бумажек и папок прикидывать — что можно еще такого подарить Дилюку, чтобы его взгляд потеплел так же, как и вчера от сияния светяшек в ночи.

***

Во второй раз Кайя открывает дверь в таверну так же тихо и осторожно, совершенно незаметно как в первый, но до хозяина все равно долетает ни с чем несравнимый запах могильного холода. Что-то не так. Дилюк резко вскидывает голову к двери. Кайя ухмыляется, обнажив острые белые зубы, показательно расслабленный — на деле натянутый как струна — медленно и тихо ступает по залу и не отрывает взгляда от… Ох. Дилюк наконец-то осознаёт. За барной стойкой сидит молодой мужчина — альфа — и потягивает коктейль, пытаясь безуспешно заговорить с Дилюком уже минут пятнадцать, а вокруг него витает лёгкий флёр феромонов и перегара. — Еще бокальчик, бармен, — тянет он, неотрывным взглядом сверля красивого красноволосого и явно не знакомого даже по имени омегу. Дилюк пока не решает — стоит ли вообще беспокоиться или сразу снимать мерки на гроб? Кайя бесшумно подходит вплотную к мужчине, почти упираясь в спину грудью, наверняка слегка касаясь, хмыкает и склоняет голову к нему, ласково шепчет на ушко: — Исчезни. Мужчина давится воздухом, в возмущении поворачивает голову к Кайе, встречается с его глазами и замирает. Но всего на секунду, чтобы тут же — как от него требуют — исчезнуть, будто его вовсе и не было. И в таверне тут же становится заметно теплее, и иней с потолков оттаивает. Все знают, что капитану Альбериху не стоит переходить дорогу, потому что в таком случае могут вскрыться неприятные подробности личной жизни, нарушений закона, неосторожных слов, сказанных год, два, да десять лет назад и прочее, прочее. А те, у кого есть проблемы с законом еще знают, что пытки не основной метод капитана, но он человек не брезгливый, если уж очень хочется. Кайя усмехается, провожая его взглядом, и садится на стул, презрительно отставляет пустой бокал в сторону. Вокруг него искрятся снежинки и пахнет звёздной ночью. Он наконец-то смотрит на Дилюка. Дилюку стоит многого просто сохранить самообладание и не расплыться в обожании человека, который своим появлением заставляет напрячься всю таверну, одним только запахом заставляет смотреть только на него одного, ибо в таверне отныне стоит гробовая тишина. Кайя внимательно осматривает Дилюка, скользит взглядом по волосам, собранным в хвост, плечам, платку на шее. Замечает мешки под глазами от усталости и недостатка сна за прошедшие дни. — Ты как? Дилюк смаргивает обожание и подбирается. — Излучать феромоны в таком количестве — моветон, Кайя. И… он не заплатил. — Запиши на счет фатуйской делегации. Этот щенок из них. А вообще, — он тянется к карману. — Сколько он должен? Дилюк хмурится, задумываясь, и Кайя поясняет: — Тебя разве не смутило, что он к тебе подкатывает? Все местные прекрасно знают, что делать этого нельзя, пока… кхм, просто нельзя. Пока я жив. Признаться, Дилюк и не заметил интереса мужчины, витая в мыслях о скором прибытии Кайи. А в обычной одежде принадлежность его к Фатуи смазалась. — Тысяча триста моры за распугивание клиентов. — Не всех. Только особо одаренных, — смеётся Кайя так искренне и тихо, что Дилюк снова теряется. — Но хватит об этом, как ты? — он кладет сумму на стойку. Дилюк прикипает взглядом к пальцам, обтянутым перчатками, тонким и длинным. Кайя весь такой — острый и опасный, обманчиво обаятельный, на деле — острый клинок. Это пугает. — Я в порядке. Не в порядке, и Кайя это видит, но не может знать причину. А если Дилюк не хочет говорить, то вытянуть из него информацию бесполезно. — Почему ты решил подменить Чарльза? — меняет тему. — В городе многое изменилось. А в таверне любые слухи и сплетни как на ладони. Удобно. К стойке внезапно подходит Сайрус и прокашливается. — Капитан Альберих, добрый вечер, — он вежливо кивает, и Кайя кивает в ответ, — Господин Дилюк, нам пожалуйста еще пару бутылок одуванчикового, если вы не заняты. Компания искателей приключений из гильдии за столиком озадаченно с интересом посматривает на хозяина заведения и капитана рыцарей. — Да, конечно, — отвечает Дилюк и достает из-под стойки бутылки и протягивает, — Две тысячи. — О, конечно, господин Рагнвиндр. — Сайрус расплывается в улыбке и протягивает ему мору. Компания за столиком снова активизируется, Джек хватается за штопор, а Сайрус плюхается на лавку, возобновляя рассказ о его новой сумасшедшей идейке по обучению новобранцев. С появлением Кайи повисла гробовая тишина, но потихоньку таверна вновь наполняется гомоном и увлеченными разговорами, заходят новые клиенты. — У тебя хорошо получается, Дилюк, — хвалит Кайя и легко улыбается, пока Дилюк отдает еще пару бутылок и наливает в кружки яблочного сидра. — Наверное. У тебя тоже, капитан, — и улыбается в ответ. Но Кайя становится серьезным. — Знаешь, я не за красивые глаза получил это место — он у меня всего один, — Кайя отводит взгляд. Дилюк не хочет язвить, но получается неосознанно. Знаю, Кайя, знаю. Ты лучший капитан. На твоих плечах спокойствие Мондштадта. — Прости… — внезапно шепчет Кайя, опережая Дилюка, когда их оставляют у бара одних. От этого шепота по телу идут мурашки, а рука, прежде потянувшаяся за бокалом для Кайи вздрогнула. Но он берет волю в кулак и наливает вино. Лучшее. Он мог бы налить и сока, но Кайя не любит сок. — За что? — спрашивает он, когда Кайя делает глоток, удивленно расширяет глаза от приятного вкуса и пьет еще. О, как ему сейчас хочется еще вина, но другого… То вино ещё вкуснее, стоит перед ним, потирая бокалы и явно сильно волнуется. Он ставит бокал и смотрит внимательно Дилюку в глаза. — Я решил быть с тобой честным, к чему бы это нас ни привело, а поэтому я… я хочу извиниться, Дилюк. У меня не было гона на самом деле, это всё Лоуренс. Ты можешь злиться сколько угодно, я пойму. Просто я… ждал тебя четыре года, Люк. Каждый грёбанный день ждал. Тупым лезвием по живому, рвёт на части. Наверное, прожив четыре года в мучительном ожидании, Дилюк тоже бы обезумел, увидев Кайю. Он стоит изваянием и, не мигая, смотрит на зрачки — звёзды, на темные гладкие длинные пряди — шёлк, на форму кавалериста, так идущую ему и по крепкой подтянутой фигуре, на губы — удивительно мягкие, хоть и тонкие. О, боги. Они блестят от вина, и Дилюк понимает, что пялится. Невероятно красивый. — И где ты был эти три дня? — выдает совершенно не интересующий вопрос, потому что иначе не выдержит и скажет. Люблю тебя. Люблю люблю люблю люблю тебя, Кайя. Всегда любил. Кайя не смотрит на него, опустив взгляд в кружку с вином и ждет ответа как приговора, но заметно расслабляется, не услышав осуждения в голосе. — Купался в проруби. Серьёзно. Мысли в порядок приводил. Я ждал, но не был готов к тому, что ты и вправду вернешься, — он вскидывает голову и улыбается — сияет — Дилюк не прогнал, но внезапно тускнеет, видя темные круги под глазами. — Как ты, Люк? Дилюк понимает, что еще минута такого взгляда — и он не выдержит, расколется во всех смыслах. Еще рано — он еще не попросил прощения. А это для него настолько сложно, что хочется привязать Альбериха к стулу, заткнуть рот кляпом и пол часа молча сверлить взглядом, пока не наберется решимость. Хочется сделать всё правильно. — Нормально. — И это всё? — Да. — Люк? — зовет Кайя, — Я же вижу, — и он делает нечто, сбивающее дыхание Дилюка к черту — берёт аккуратно за руку, лежащую на стойке. — Не здесь, — одергивает. Что не здесь? Дилюк сам не понимает. Кайя наклоняется ближе и заглядывает в глаза. — Так сильно не доверяешь мне? Дилюк плавится. Кайя так близко, что дыханием опаляет губы, и ладонь сама движется навстречу. — Доверяю. Дилюк снова кладет её на стойку. — Я… — Кайя сглатывает вязкую слюну, бегая глазами в неуверенности, в неожиданности, — Можно? Пожалуйста… Он встает со стула и слегка наклоняется вниз, беря ладонь обеими руками и подносит к губам, поднимает вверх пронзительный взгляд. — Есть ли у меня шанс? — он медленно целует каждый палец, гладит ладонь своими, а после снова смотрит внимательно. — Кай… — Прошу, ответь. Если у тебя кто-то есть, не мучай меня, скажи сразу, и я исчезну из твоей жизни. Вообще из жизни. С крыши Собора. Дилюк хмурится и сжимает губы в тонкую полоску, а после… Поднимает вторую руку к своей шее и оттягивает воротник с одной стороны, а затем с другой, показывая девственно чистую кожу — Кайя неотрывно следит за его движениями. Дилюк облизывает губы, распахивает глаза. И смотрит так внимательно, что Кайя оторопело замирает. Всё происходит настолько быстро, что он не успевает осознать в полной мере события. И Дилюк наклоняется к нему, упирается лбом в лоб и дышит тяжело по губам. Их носы соприкасаются, но никто не смелеет сделать первый шаг. Кайя облизывает губы рефлекторно, и Дилюк повторяет за ним сладко, тягуче, и шепчет: — Я скучал… И Кайя не выдерживает, касаясь губами губ и выбивает из лёгких — своих — его — весь воздух. Этот поцелуй лучше их первого. Этот горчит на кончике языка от вина. Он терпкий и вовсе не такой целомудренный, как раньше. Потому что они голодны. И Кайю ведёт от такого Дилюка — он не знаком с ним таким. А Дилюк раскрывает губы и навстречу, ласкает языком язык, и они сдавленно стонут одновременно, потому что это глубоко и страстно. Так страстно, что не замечают, как пальцы сжимают пряди на затылке, а тела переваливаются на стойку в порыве быть ближе. Кайя резко отшатывается и идёт за стойку так быстро, что Дилюк даже не успевает осознать, как его уже прижимают к себе руки альфы, а губы снова накрывают его губы. Кайя прижимает его к себе едва не болезненно, он хочет впитать этот винный запах, заполняющий пространство, потому что Дилюк отвечает ему так пылко, как никогда раньше. И Кайя готов взвыть от счастья этого чувства. — Много глаз, — внезапно шепчет он и тянет Дилюка за собой в подсобку. Едва дверь в подсобку закрывается, Дилюка снова припечатывают к стене. Его альфа ненасытен, Кайя прижимает к себе, хаотично зарывается носом то в волосы, то в шею, дышит загнанно и шумно, стискивает зубы, раня собственные губы острыми клыками. Вскидывает голову и снова припадает к губам своего сокровища. Своего! Дилюк скучал, Дилюк отвечает, возможно любит до сих пор, а большего Кайе от жизни и не надо. Но в этот раз поцелуй с привкусом кислого железа, с запахом стали и крови, так знакомо. Воспоминания Дилюка свежи и стыдливы, и он приходит в себя. Он отталкивает Кайю. — Подожди… Не так. Это не должно быть так. В подсобке, в присутствии посетителей, в жадности первых касаний и сумасшествия от счастья. Нельзя так. Их история писана другими эмоциями: любовью — не страстью. Кайя тяжело моргает, смотрит на Дилюка затуманенным взглядом, облизывает губы, а после распахивает глаза в осознании и отходит. — Люк, прости, я… — Нет, просто, — говорить тяжело, сердце стучит набатом, а тело вялое будто из пластилина, и запах мороза пронизывает до мурашек, влечет за собой забытый и желанный. Его Кайя. Все тот же неизменный. — Не здесь. — Ох, да. Точно, да… таверна… Кайя зачесывает пальцами волосы и глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. Обоняние все еще улавливает горький дым и сладкий виноград, и его внутренний зверь бьется о вновь воздвигнутые стены. И это почти больно вот так терпеть, когда сходишь с ума от желания, когда взаимно, когда, черт возьми, Дилюк тоже хочет, но сдерживается. Скоро, понимает Кайя. Оно совсем скоро. Его сумасшествие. Да он просто обезумеет, если его любви в этот раз не окажется рядом. Просто не вынесет, не сдержится, и это доставит еще больше проблем. Кайя стискивает зубы и натянуто улыбается. — Ты не злишься? Дилюк приходит в себя от вопроса, вздрагивает на зов и дергает головой. — Нет, что ты. Конечно нет. Я первый полез целоваться, — последние слова выходят совсем уж тихо и смущённо. А Кайя в этот момент едва не оседает на пол от нежности, берет ладони Дилюка в свои и упирается лбом в его. — Почему тебя не было так долго, Люк, почему? — его шепот разбивает по кусочкам и собирает воедино одновременно, — Я так скучал. Так сильно люблю тебя. Когда если не сейчас? Дилюк стискивает зубы, стискивает пальцы и решается. — Кай. Прости меня за то…       что чуть не убил тебя       что оставил тебя       что пытался забыться с другим       что не верил       что врал самому себе В горле едкий комок жжется расплавленным металлом, и Дилюк понимает, что вместо желанных слов выходят только горячие соленые слезы. — Прости, Кай, — жалобно. Тихо. Позорным скулежом, — За всё. Дилюк никогда не плакал и даже в тот день. Поэтому Кайя сначала не понимает, что случилось. Он отстраняется, вглядывается в любимое лицо и видит воду на щеках. Глаза Дилюка прикрыты, губы сжаты в полоску, и он цепляется в плечи Кайи как в последний раз. — Ты плачешь? Дилюк мотает головой — нет. Да. Не видишь что ли мой позор? Потому что я слабый, когда ты рядом, и даже попросить прощения нормально не могу. Когда ты рядом — я другой. Это страшно — открываться. Страшно показывать свою уязвимость, слабость, перешагивать гордость, когда комок в горле давит. Просить прощения, особенно когда действительно тотально виноват и сделал роковую ошибку. Кайя сгребает его в объятия, утыкается носом в шею и прижимает за затылок к своей — вдыхай мой яд. Дыши мною, Дилюк. Только тебе можно. — Я здесь, Люк. Все хорошо. Мы вместе. Я никуда не денусь, даже если ты решишь снова уйти. Никогда тебя не отпущу. Ни за что. Укуси меня, хочешь? Я хочу. Чтобы навсегда, Люк. И я никогда тебя ни в чем не винил. Это я дурак — не мог подождать с признанием потому что обещал сам себе признаться именно в этот день — вот и упустил тебя. Это я должен просить прощения. — Нет, — пробивается сипло, — Я не поверил тебе. — Но сейчас же веришь.? А на то, что было раньше, плевать, потому что сейчас ты со мной. Эй, Люк? Кайя приподнимает лицо Дилюка обеими ладонями, стирает слезы с раскрасневшихся щек. Целует каждую, слизывает новые слезы и тепло улыбается. — Я заставил тебя плакать… Дилюка возмущение берёт. — Нет. Кайя всматривается в большие яркие и блестящие глаза с мокрыми ресницами. Дилюк хлюпает носом, но тут же успокаивается. Вот же упертый. — Да. — Да нет же! Я сам захотел. — Поплакать? А тут уже нечего ответить, и Дилюк задумывается на несколько секунд. В голове странным образом пусто после небольшой вспышки эмоций, и он пытается найти ответы, смотрит на Кайю, а тот улыбается. Тепло и нежно, с той самой любовью во взгляде, которой окутывал Дилюка с того самого момента, когда поцелуй мёдом на губах расцвел их первый. Тогда рождалась их нежная любовь — сейчас восстает из пепла новая и взрослая, не сказочная в бликах розовых очков, а такая потрепанная временем и одиночеством, потому что знают теперь, каково это — терять. Каково это — убежать. Каково это — не догнать. Исчезнуть. Не найти. Бросить. Отпустить. Пропустить себя сквозь эмоциональную мясорубку одиночества и боли, когда даже огонь не обжигает, а сердце — каждый удар через силу, на износ, в их то годы. — Люк? — смотрит Кайя внимательно в глаза и не может насмотреться, его нежностью затапливает с головой. — Да? — Дилюк весь замирает и замечает крохотные морщинки вокруг глаз. Не было раньше их. Слишком рано. — Мы снова вместе. — О, — Дилюк приоткрывает рот, — И правда. Они молча стоят и улыбаются, прижавшись друг к другу тесно, целуются невесомо, вдыхают запах любимого тела и волос, вспоминая все то, что, кажется, было таким далеким и ненастоящим. А за дверью уже которую минуту поднялся шум в отсутствии контроля за заведением. — Нужно… работать, Кай, — шепчет Дилюк еле слышно в шею и ненавидит себя за сказанное. — Угу, — отзывается Кайя и слегка отстраняется, — Можно проводить тебя сегодня? А Дилюк вспыхивает мыслью, пронзившей вдруг до дрожи. — Конечно, — улыбка на его губах теплая и даже немножко лукавая, и Кайя даже думает, что ему показалось, но все равно остаток вечера Кайя Альберих пьет только виноградный сок.       Только сок. Потому что поцелуи должны быть вкусными, а Дилюк любит виноградный сок и ненавидит вино.