На смену ночи приходит война

В темноте прячутся тени, скрываясь от вездесущих глаз, в тесноте жмутся по углам, таятся среди вековых камней, будто действительно боятся быть найденными. Джейсон недоверчиво оглядывается, осматривает каждый метр своего нелегкого пугающего пути, однако видит лишь пыль, кости, старые лампы да их дрожащие огни. Салим шагает где-то рядом — Джейсон иногда смотрит на него с подозрением, однако ничего не говорит. Его нервирует человек, что ходит по пещерам с огромным окровавленным куском металла, однако лучше уж так, чем если бы иракец таскал собственный огнестрел. Джейсон рассматривает старые дневники, рассыпающиеся прямо в пальцах, ищет тайники с припасами (хотя откуда взяться тут припасам — полвека-то спустя), двигает ящики, дергает ржавые решетки. Он не знает, чем занять себя, как оградиться от охватившей его тревоги и странного изнуряющего беспокойства за товарищей. Салим рядом с ним — мерно вышагивает рядом, тенью от тени обходит те же ящики и трогает все те же решетки, однако Джейсону он кажется таким далеким, будто они по разные стороны невидимых баррикад. В этом есть доля правды, да и сам Джейсон клялся терпеть иракца только до тех пор, пока они не выберутся наверх… Однако в голове бьется иная назойливая мысль — это всё не то, не та причина для беспокойства. Обернись, Джейсон, найди его взглядом. И Джейсон (снова) оборачивается, ищет Салима взглядом, тянется к нему в немом странном жесте, будто боится остаться здесь один, наедине с тенями. Салим приходит к нему на помощь. Они вместе толкают холодные хрупкие прутья, что преграждают путь к побегу, и тепло от прикосновения чужих пальцев растекается по коже. Джейсон греет руки этой эфемерной каплей товарищества и прячет от Салима взгляд. (Он ведь должен его ненавидеть, правда?)