Питомец

      Недели тянулись за неделями, и я совру, если скажу, что абсолютно всё было спокойно.       Начать, пожалуй, стоит именно с того, что уже на пятые сутки пребывания в каюте доктора мне наскучило сидеть без дела. Пока доктор всё время проводит на палубе, занимаясь чем-то, о чём я даже не знаю, и навещая меня по три раза, когда наступает время приёма пищи, я маюсь от скуки, абсолютно не имея понятия, чем себя занять. По итогу, набравшись сил за это время, я решаю устроить уборку каюты, за что в скором времени «получаю по шапке» от самого доктора. Он крайне недоволен тем, что я не отлеживаюсь в кровати и не соблюдаю установленный им режим.       — Ну а что мне поделать? Я не могу спать сутки напролет! — заявляю я, снова сидя на кровати и потирая затылок — «получить по шапке» было не образным выражением.       — Больным нужен покой и никаких физических нагрузок, — категорично отвечает мне доктор, поджимая губы. — Или вы забыли, как кашляли кровью?       — Да помню я, но ведь здесь скука смертная стоит! Я мирился с этим раньше, потому что выхода у меня не было, да и сил тоже. Но сейчас мне действительно лучше благодаря вашим стараниям!       — Тогда не делайте так, чтоб эти старания шли псу под хвост.       Я обижен на доктора, доктор сердит на меня. В последние несколько дней эта картина очень часто повторялась, можно сказать, была абсолютно идентична. Я всё так же недовольно сижу на кровати, а он стоит напротив меня, скрестив руки на груди.       — Раз уж вам настолько скучно, предлагаю компромисс — так и вы будете при деле, да ещё и на свежем воздухе, что точно пойдет на пользу вашему иммунитету, и я буду спокоен, что вы не свалитесь за борт, — предлагает доктор, внезапно просияв. Мне тоже становится интересно, с немного подаюсь вперёд.       — И что вы предлагаете? — Скрыть заинтересованность в голосе у меня не вышло бы, даже если бы я пытался.       — Вы будете ассистировать мне на корабле, помогать, подавать инструменты или лекарства, — говорит он, улыбаясь. Мне эта идея приходится по вкусу — действительно, и мне не скучно, я при деле, и доктору будет в разы легче следить за мной.       На том и порешили. Доктор вручает мне свой саквояж, опустошенный ровно на половину, чтоб мне было легче носиться с ним, и мы наконец выходим на свежий воздух. Доктор уверенно идёт по палубе, осматриваясь вокруг, а я семеню следом, тоже глядя по сторонам. Признаться честно, за то время, что я провел в каюте безвылазно, не изменилось ровным счётом ничего, разве что моряки стали более уставшими, но они по-прежнему веселы, как в самый первый день нашего плавания.       — Ливси, а вот и вы! — Строгий и грозный голос капитана разносится по палубе, словно гром, и меня передёргивает так, что появляется желание спрятаться за доктора, слиться с его тенью. Отчего капитан был не в настроении, мне знать не хочется, ровно как и попадаться ему на глаза.       — Капитан, рад видеть вас. — Голос доктора не меняется ни на ноту, он по-прежнему источает дружелюбие и, кажется, даже улыбается, хоть я и не могу сказать точно, находясь за его спиной. — Отличная погодка, не правда ли?       — Что это за бездельник прячется за вашей спиной? — хмуро спрашивает капитан Смоллетт, делая шаг вперёд, если судить по стуку его сапог о деревянную палубу и удлинившейся тени.       — Всего лишь мой пациент, капитан. Вас ведь должны были предупредить, что одному из моряков нездоровится и он у меня на особом присмотре, — все также добродушно отвечает доктор, отступая в сторону, и я выпрямляюсь, как стрела, стоило нам пересечься взглядами, и отдаю честь капитану, бормоча какое-то невнятное приветствие.       — Да, меня предупреждали. И долго он будет на таком особом присмотре? — Взгляд капитана снова перемещается на доктора, и мне даже казалось, что он специально пытается испугать его, но доктор и не думает поддаваться.       — Полагаю, столько, сколько я посчитаю нужным. — Улыбка всё так же не сходит с лица доктора.       Я ожидаю скандала, ровно как и половина остальных моряков, навостривших уши, но, к нашему удивлению, капитан кивает и, развернувшись, удаляется в сторону кают. Доктор же подходит ко мне, хлопая по плечу.       — Он замечательный и понимающий человек, хоть и сварливый, — говорит он чуть тише, чтоб остальные ничего не могли расслышать. Я лишь киваю на это.       Я, кажется, говорил, что за то время, что я провел в каюте, ничего не изменилось? Ну, не совсем. Как и в любой большой группе людей, собранных в одном месте, на корабле происходили ссоры. Иногда даже с последствиями, что и доказали нам два моряка, один с перебинтованной головой, а другой с точно также перебинтованной рукой.       Как рассказал мне доктор, эти двое в каком-то в тайнике отыскали выпивку, много спиртного, и, напившись, очень сильно поссорились, что привело к тому, что один разбил голову об угол, когда второй толкнул его, а второй порезал руку об осколки бутылки, которую они случайно разбили в разгаре ссоры. Думаю, не стоит говорить о том, какой выговор получили эти двое от капитана и сквайра и каких тумаков потом отхватили от команды.       И, так как я теперь ассистент доктора, я нахожусь рядом, когда он делает перевязку «раненым». Я стою позади него, на залитой светом солнца палубе, наблюдая через его плечо за тем, как быстро он оборачивает очередной кусок бинта вокруг чужой головы, как быстро и ловко его пальцы справляются с этой сложной на мой взгляд задачей. И, к моему удивлению, меня даже не гонят от себя и просят только о том, чтобы я передвинулся чуть левее или правее и не закрывал свет. На губах доктора я даже улавливаю тень почти незаметной улыбки, когда он заканчивает свое дело.       — Мэтью, не хотите попробовать, раз уж вы мой ассистент? — спрашивает доктор и перекладывает кусок бинта в мою руку. Но, видя растерянность на моем лице и что я уже хочу отказаться, он быстро добавляет: — Я научу, как нужно.       Первая в моей жизни самостоятельная перевязка проходит практически идеально. Под присмотром доктора, слушая его команды, я терпеливо наматываю бинт, закручивая его на чужой руке. Единственное, что мне мешает — дрожь в руках, но доктор успокаивает меня, положив руку на мое плечо.       — Вот так, теперь огибайте этот палец и ведите сюда, — командует он, внимательно за всем наблюдая. Я действую точно по его указаниям, и для первого раза, как говорит сам доктор, у меня выходит очень даже неплохо. В следующие разы я справляюсь все лучше и лучше, дрожь постепенно уходит, и в конце концов доктор начинает доверять мне, оставляя один на один с раненым и бинтом.       — Вы делаете успехи. Думаю, мне стоит научить вас чему-нибудь ещё, — довольно говорит доктор, оглядывая проделанную мною работу. Я этому только радуюсь.

*      *      *

      Ночь приближается неумолимо быстро, забирая в царство снов одного за одним моряков на нашем корабле. Уже глубоко за полночь, и единственные, кто все ещё не спит — вахтёры, следящие, чтобы на корабле всё было в порядке (хотя я и сомневаюсь, что он все ещё бодрствует), и мы с доктором, сидящие в каюте.       Каждый из нас нашел, чем занять себя в этот поздний час: я листаю одну из книг доктора, пытаясь запомнить как можно больше всего из неё, а доктор орудует иголкой с ниткой и небольшими ножницами, зашивая свой камзол, рукавом которого он неаккуратно зацепился за невесть откуда взявшийся гвоздь и почти оторвал его. Я иногда кидаю в его сторону аккуратные взгляды, подмечая, насколько тот сосредоточен, занимаясь своим делом. Его лицо, освещённое светом от уже наполовину сгоревшей свечи, источает серьезность и углубленность в занятие, которым он занимается, и я невольно любуюсь им каждый раз. Единственное, что сейчас портит его, это уставшие и слегка покрасневшие глаза и лёгкая дрожь в руках от той же усталости.       — Доктор, не пора ли ложиться спать? Вы выглядите таким уставшим, будто сейчас здесь и заснете, сидя, — нарушаю я тишину, царящую в каюте. Доктор отрывается от своего дела, смотрит сначала в иллюминатор, затем на меня, опускает на несколько мгновений тяжёлые веки и зевает, прикрывая рот рукой.       — Вы правы. Как доктор, я бы сам дал бы себе по затылку за такое злостное нарушение режима, — говорит он, кивая. И, отложив камзол с ниткой и иголкой на стол, отобрав у меня книгу и положив её рядом, задувает свечу и идёт к своей кровати. Уже через несколько мгновений шуршат одеяла, и все стихает, слышится только постепенно выравнивающееся дыхание доктора Ливси.       Я улыбаюсь такой покорности, протираю глаза — действительно, пора ложится спать. Кинув последний взгляд в сторону мирно посапывающего доктора, я ложусь на бок и подкладываю руки под подушку, прикрывая глаза. В страну грез я уношусь быстро и с дурацкой, неуместной улыбкой на лице.