Питомец

      Ночь проходит тихо, разве что волны, особо сильно бьющие о бока корабля, раскачивая его, мешают своим шумом. Впрочем, спят все по-прежнему сладко и даже не просыпаются.       Но вот день начинается для нас с доктором нелегко — с утра мы заметили, что добрая половина моряков кашляет, хоть и пытается скрыть это, и температурит.       — Только этого нам не хватало, — недовольно бурчит капитан, меряя шагами палубу. — Нам нужны люди, им некогда болеть.       — Не беспокойтесь, капитан, — доктор кажется абсолютно спокойным, но за то время, что я провел подле него, мне стало легче прочитать его, чем любому на этом корабле. Он нервничает, что выдают скачущий кадык и совсем лёгкая дрожь в пальцах, если не присматриваться, то и не заметишь, — мы быстро поставим их на ноги, правда, Мэтью? — Я вздрагиваю, когда доктор называет мое имя и поворачивается ко мне, глядя точно в глаза, но быстро киваю. Если доктор будет давать мне указания, а я чётко исполнять их, мы быстро приведём в порядок всех больных.       Капитан хмыкает и уходит, оставив нас один на один. Доктор, прищурив глаза, смотрит в небо.       — Ну что ж. Бог поможет нам, мы справимся, — говорит он, кивая своим мыслям, и идёт в сторону наших пациентов. Я быстро хватаю саквояж и спешу за ним.       День будет трудным, думаю я.

*      *      *

      Как в воду глядел. День действительно был трудным.       Побегать нам пришлось прилично, одному порошок всунуть, другому микстуру какую, третьему полотенце мокрое на голову положить, чтоб остудился, а то как огонь горяч. Так и прошел день, сменившись вечером, а затем ночью. В каюту мы почти что ползли, наскоро поужинав.       Доктор с тихим стоном валится на стул, облокачиваясь на его спинку, я же падаю на кровать, зарываясь носом в подушку. У обоих ноют ноги, болят головы, но ни один не может заснуть.       — Доктор… — начинаю я, но меня перебивают:       — Дэвид.       — Дэвид? — глупо переспрашиваю я, приподнимаясь на постели.       — Мое имя. Называйте меня так. Надоело мне за день это «доктор», — поясняет он. Я не спорю.       — Дэвид, — будто пробуя имя, я замолкаю на мгновение, а затем продолжаю: — сегодняшний день был выматывающим, мы знатно поработали, но… позвольте спросить, почему ко мне такое особое отношение? — Вопрос этот как минимум неуместен. И, видимо, доктор ждал совсем не этого, если судить по его расстроенному выражению лица.       Он отводит взгляд от меня, натыкаясь на так и не зашитый камзол. Немного медлит и протягивает руку к нему, принимаясь разглядывать работу, проделанную вчера. Я прикусываю нижнюю губу. Неужели я спросил что-то не то, обидев его?       — Мэтью, вы неимоверно глупы, и в тоже время умны, как самый настоящий дьявол. Скорее всего, именно по этой причине вы мне и приглянулись, понравились… Во всех смыслах, — говорит он, многозначительно глядя на меня, и продолжает брошенную вчера работу.       Я ошеломленно смотрю на него, разинув рот. Либо я не так понял его слова, либо мне послышалось, либо это галлюцинации, либо ещё что-то, но в его слова я поверить никак не могу.       — Сэр, позвольте мне переспросить, мне правда не послышалось? — почти шепотом произношу я, продолжая пялится на него во все глаза. Доктор же по-прежнему кажется невозмутимым.       — Лучше я перефразирую. — Он крепко сжимает ткань в кулаках, что аж пальцы белеют — напряжёт, нервничает, но глаз так и не поднял. — Вы мне симпатичны, и я сам не понимаю причину этих чувств. Но отрекаться от них было бы глупо, и, если бы я не рассказал вам, жалел бы всю оставшуюся жизнь.       Я не произношу ни слова — не могу, онемел. Такой уважаемый человек, доктор, судья, сейчас говорит такие важные слова, и кому? Мне — обычному моряку без гроша за душой, сыну старого капитана, давно бросившего плаванье, и пекарши. Говорит без глумления, абсолютно серьезно, ни намека на какую-либо улыбку, никаких намерений перевести всё это в глупую шутку. Он серьёзен, и эта серьёзность пугает ровно так же, как и притягивает.       Сам не ведая, что делаю, я, как заворожённый, аккуратно сажусь, потом встаю с кровати. Доктор всё также продолжает напряжённо сидеть, будто боясь поднять глаза — а может, оно так и есть. Ноги, словно вата, не желая держать хозяина, начинают подкашиваться, но я упрямо иду вперёд.       Я стою перед ним. Упрямо смотрю ему в макушку, сверху вниз, и от волнения сжимаю кулаки так, что белеют пальцы. Сердце стучит где-то в горле, пот крупными каплями покрывает мой лоб, жар расползается по всему телу, особенно сильно горят уши. Доктор по-прежнему не поднимает взгляд, теперь я уверен, что он боится. Уши под париком такие же красные, как и у меня. Мы оба глубоко дышим, пытаясь успокоиться.       — Докт-… Дэвид, — я быстро поправляюсь, вдыхая побольше воздуха, перевожу дыхание. То, что я сейчас скажу, круто изменит и так шаткие отношения между нами, — вы тоже… симпатичны мне, — шепчу я, и голос совсем покидает меня.       Он вздрагивает. Плечи его начинают трястись, руки разжимаются и ткань, которую он крепко держал до этого, плавно сползает на пол, падая к его ногам. Я впадаю в растерянность, не понимая, что происходит, но всего секунды моего замешательства хватает на то, чтобы доктор быстро протянул ко мне руки, обвивая их вокруг моей талии, заставляя подойти ближе, и мне приходится стать между его раздвинутых ног. Он упирается лбом в мой живот, прерывисто и быстро дыша.       — Я счастлив слышать это, счастлив знать, что так отрицаемые мною чувства оказались взаимными, — бурчит он, не поднимая головы. Я уверен, но думается мне, что он улыбается.       Не знаю, с чего взялся этот странный порыв, но сдержаться я не мог. Я протягиваю руку к его парику, касаясь его, подмечая эту мягкость, и стаскиваю его вниз, с какой-то брезгливостью кидаю в сторону стола, рядом с оставленной там самим доктором треуголкой. Пальцы сами тянутся к коротким черным волосам, проходятся по ним, поглаживая. Доктор расслабляется, уже не так сильно сжимая мою талию, но всё ещё будто боясь отпустить.       — Я не сбегу, — тихо говорю я, спускаясь руками к плечам. — Ведь я сам позволил поймать себя.       — И правда, — отвечает доктор с улыбкой, перехватывает мою ладонь, аккуратно сжимая. Он подносит мою руку к губам, аккуратно целует каждую клеточку.       Свободной рукой я аккуратно веду по его щеке, спускаясь к подбородку, и аккуратно поднимаю его голову, мы сталкиваемся взглядами — столько нежности в его глазах, столько разных чувств, что сердце щемит. Не удержавшись, я склоняюсь ниже, почти касаясь чужих уст, но замираю в нерешительности. Доктор такого шанса терять не желает, сам подаётся вперёд, вжимается в мои губы своими, прикрывая глаза, наслаждается. Я тоже наслаждаюсь, тоже закрываю глаза, опускаюсь все ниже, и падаю на колени. Руки мои сжимают такие же теплые ласковые ладони, гладят пальцы, костяшки, забираются под рубашку, поглаживая запястья.       Доктор Дэвид Ливси. Такой хороший для всех, такой сильный и умный, всегда начеку́, даже когда это не требуется, сейчас так… уязвим. Так ласков и мягок. Напорист, но нежен. И весь мой, как и я — весь его.       — Пойдем, — говорит он, и я слышу, как хрипит его голос. Он поднимается, подавая мне руку, и я встаю следом за ним.       Кровать кажется сейчас неимоверно мягкой, словно пух, и я с удовольствием опускаюсь на неё после короткого толчка в грудь, потянув доктора за собой. Не удержавшись, он падает вперёд, нависая надо мной. Тянется к губам, но в последний момент промахивается и касается лишь их уголка, ведёт по щеке, опускается к шее, целуя место над краем ворота рубахи, щекочет теплом дыхания, пуская мурашки по коже.       — Дэвид… — тихо шепчу я, сжимая рубаху на его спине, поглаживаю по ней ладонями и перехожу на грудь, стараясь одну за одной расстегнуть все пуговицы трясущимися руками. Выходит плохо, потому доктор с лёгкостью отстраняет мои руки, перехватив одной своей, целует каждую и прижимает их к матрасу над моей головой.       — Стоит ли нам… сейчас… В смысле, ты не боишься? Я ведь… — бормочет доктор, скользя взглядом по моему лицу — ищет отвращение к себе, к этому всему. Я лишь улыбаюсь и снова тянусь к его губам — нет, мне не страшно и отвращения нет. Наоборот, только сейчас я понимаю — я по-настоящему влюблен, как самый последний дурак, и готов на все, в чем будет участвовать он.       — Стоит, — твердо говорю я, прежде чем самому поцеловать его. Он удивлённо выдыхает мне в губы, но растерянным теперь не кажется ни капельки.       Свободной рукой он расстёгивает первые несколько пуговиц на моей рубахе, освобождая шею от воротника, и припадает к ней, аккуратно целуя и слегка прикусывая кожу, оставляя еле заметные следы, пока вторая рука легко проходится по моей груди и боку, оглаживая его, и наконец проскальзывает под одежду, касаясь горячей голой кожи. По моему телу бегут крупные мурашки, а спина покрывается потом. Я пытаюсь дёрнуть руками, но доктор лишь предупреждающе смыкает зубы на шее.       — Некуда так спешить, времени у нас предостаточно, — шепчет он мне на ухо, касается мочки, проводя по ней языком. — Мэтью. — Мое дыхание сбивается окончательно. Я судорожно вздыхаю, прикрываю глаза, отдаваясь приятным ощущениям, растворяясь в них, забывая обо всём.       Вопреки своим же словам, доктор действует нетерпеливо, иногда его движения слишком дёрганные.       Пламя свечи, оставленной на столе, качается в сторону и чуть не тухнет — из щели под дверью иногда задувает ветер, треплет страницы книг, оставленных на столе открытыми. А скидываемые на пол рубахи, создающие ещё более сильный ветер, добавляют — свеча снова едва не гаснет, грозясь оставить нас в полной, обезоруживающей темноте.       Доктор, отпустив наконец мои руки, водит своими по моему телу, заставляя меня ластиться под прикосновения, словно кот. Я выгибаюсь дугой, стоит ему коснуться моего живота, и это вызывает у него нежную улыбку, а мои еле слышные стоны заставляют его нервно и шумно выдыхать.       — Боже… — шепчу я, когда доктор касается завязок на панталонах, тянет за них и наконец освобождает меня от всей оставшейся одежды, а затем скидывает всё и с себя.       — Может, об этом уже и поздно спрашивать, — начинает доктор, сглотнув вязкую слюну, комом стоявшую в горле, — но ты точно не передумал?       — Вы так часто спрашиваете об этом, что у меня уже возник вопрос, а не передумали ли вы сами, сэр. Нет, не передумал, и все ещё хочу этого, — отвечаю я, указывая взглядом на стоящий член. Доктор усмехается, увидев, куда я указываю.       — В таком случае, и вам сомневаться не стоит.       Доктор тянется куда-то в сторону стола и вынимает что-то из ящика. Я удивлённо слежу за его движениями, глядя на склянку с какой-то жидкостью в его руках.       — Масло, — коротко объясняет он, отводя взгляд, и вытаскивает пробку. Видимо, он действительно не хочет навредить мне.       Масло обильно льётся на его руку, и он тщательно растирает его, быстро, но аккуратно касаясь меня. Я вскрикиваю от неожиданности, тут же закрывая рот рукой, чтобы не застонать, не разбудить никого, не привлечь ненужного внимания. Доктор расслабленно и аккуратно водит рукой вверх-вниз, надрачивая мне, а я кусаю губы и руки, пытаясь вести себя тихо, выгибаюсь дугой на кровати — так это приятно.       — Чёрт возьми, ты великолепен, — шепчет Дэвид, снова касаясь моих губ, и начиная растягивать меня одновременно с этим, вводя один палец. Его губы не дают мне вскрикнуть громко, заглушая крик собой. — Расслабься, — продолжает он, снова прижимаясь губами к моей шее, и я не могу не подчиниться. Второй и третий палец я даже почти не замечаю, когда нежные губы касаются груди и язык проходится по бусинкам-соскам.       Я хриплю, когда пальцы сменяются головкой члена, и глубоко дышу по совету доктора. Действительно, так немного легче, но все ещё больно, хоть доктор и успокаивает меня поцелуями куда придётся — в скулу, лоб, шею, щеку, кончик носа…       — Тише, тише, всё хорошо, — снова шепчет он, поглаживая меня по волосам и плечам. А после несильно толкается, вышибая весь воздух из моих лёгких вместе с самым пошлым стоном. — Вот так да!.. — удивляется он и улыбается, снова двигая бедрами. — Не больно? — заботливо спрашивает он, продолжая вбиваться в меня, но всё, что я сейчас могу — хрипло простонать: «Нет».       Стоны одного из нас плавно перетекают в стоны другого, движения из плавных и ритмичных становятся более рваными и быстрыми. Доктор глубоко и загнанно дышит, да и я тоже. Уже совсем скоро нас накроет волной сладкого оргазма, я ощущаю это, как только рука на моем члене дёргается и доктор останавливается на мгновение, тут же возобновляя прерванный ритм.       — Мэтью, — шепчет он мне в изгиб шеи, проходясь тёплыми сухими губами по ключице.       — Дэвид. — Я не остаюсь в долгу, и его имя срывается с моих губ в виде громкого стона.       Уже через мгновение меня оглушает, все звуки меркнут и я быстро проваливаюсь в темноту, в которой тут и там мерцают разноцветные звёзды. Я не ощущаю ничего, кроме огромного счастья и усталости, накатившей на меня, словно волна, погребая под собой.       — Как ты? — слышу я хриплый голос откуда-то сверху и, разлепив уставшие глаза, встречаюсь с таким же уставшим, но улыбчивым доктором, спокойно лежащим рядом со мной.       — Великолепно, — отвечаю я и тут же зеваю.       — Тебе надо отдохнуть, — замечает доктор и, найдя мою ладонь, подносит её ко рту, целуя.       — Тебе тоже, — шепчу я и поворачиваюсь на бок, прижимаясь к его тёплому телу.       — И мне тоже, — соглашается Дэвид, улыбаясь, целует меня в макушку и укрывает нас одеялом. — Доброй ночи, милый Мэтью, — говорит он, сжимая мои пальцы.       — Доброй ночи, дорогой Дэвид, — вторю ему я, и почти сразу проваливаюсь в сладкий, здоровый сон.