Одинокий нарцисс, растущий у воды.

К вечеру крепость ожила — окна залились мягким светом, из казарм доносились смех, звон посуды и голоса. Северяне умели радоваться даже морозу, а возвращение Изуми стало для них лучшим поводом устроить пир. — Ну что, капитан, — усмехнулась Акино, хлопнув Изуми по спине. — Народ хочет праздника! Откажешь — считай, весь отряд на тебя обидится. — А я думала, северяне не теряют боевой дух даже без саке, — ответила Изуми с лёгкой улыбкой. — Терпим, но недолго, — хмыкнула та. — А ещё у нас правило — если ты выжила после северного ветра, обязана выпить хоть кружку горячего саке. Традиция! В просторной зале было шумно, но по-доброму: офицеры спорили, кто лучше стреляет по снежным мишеням, кто-то пел, кто-то танцевал у очага. Пахло жареным мясом, горячими пряностями и дымом от очага — запахом, от которого даже лёд казался теплее. Изумительно домашняя, немного дикая атмосфера — как будто не крепость, а большая семья. — Ну, за встречу! — Акино подняла кружку, а её брат — высокий, статный парень с тёплой улыбкой — добавил: — И за тех, кто умеет быть красивой даже в снегопад! — подмигнул он Изуми. — Сэйто, не начинай, — предупредила сестра, закатывая глаза. — Это капитан, а не твоя очередная бедняжка. — Да ладно тебе, — усмехнулся он. — Капитан, признаюсь честно, север стал теплее с вашим приездом. Изуми усмехнулась, но ответить не успела — Акино уже сунула ей чашку саке. — Пей, грей душу, а то снова в ледышку превратишься! — Я не пью на службе, — возразила Изуми. — Так сейчас праздник! — отрезала Акино. — К тому же, когда ещё позволишь себе просто быть человеком? Саке оказалось крепче, чем она ожидала. Первый глоток обжёг, второй согрел, а третий — расслабил. Музыка становилась громче, смех — живее. Сэйто всё чаще оказывался рядом, то подливая саке, то якобы невзначай поправляя на ней плащ. Сэйто что-то шутил, Акино кричала на него за пошлости, но сама смеялась громче всех. Изуми позволила себе впервые за долгое время просто сидеть и слушать. Сердце немного оттаивало. Она даже не сразу заметила, как дверь в зал открылась. На пороге, опершись плечом о стену, стоял Хицугая. Всё тот же — строгий, молчаливый, но взгляд выдал: ему здесь не по себе. На мгновение их глаза встретились — и Изуми отвела взгляд, будто ничего не было. — А, вот и наш айсберг! — воскликнула Акино. — Ну-ка, иди сюда, командор холода! — Нет, спасибо, — отозвался он, но всё же подошёл. — Холодный, как всегда, — фыркнула она. — Может, хоть сейчас улыбнёшься? — Если ты перестанешь пить, — спокойно ответил он. За столом засмеялись. Изуми покачала головой, но на губах мелькнула улыбка. Акино хитро толкнула брата под столом, и тот, будто случайно, подлил Изуми ещё. — Давай, капитан, за прошлое. За то, что снова с нами. — Ещё глоток — и я забуду, что я капитан, — пробормотала она, но всё равно выпила. Смех, шутки, разговоры — всё смешалось в уютную какофонию. Хицугая стоял чуть в стороне, наблюдая. Он не вмешивался, но когда Сэйто чуть слишком близко склонился к Изуми, его взгляд стал ледяным. — Эй, потише, — вдруг сказал Тоширо, тихо, но так, что весь стол замолчал. — Она устала. Сэйто отстранился, приподняв руки: — О, я без злого умысла! Просто общаюсь. — Общайся на расстоянии, — отрезал капитан, бросив на него холодный взгляд. Акино, прикусив губу, хихикнула: — Вот и пошла метель… Когда праздник подошёл к концу, Изуми уже еле держалась на ногах. — Я сама дойду… — пробормотала она, но шаги её были неуверенными. Хицугая вздохнул. — Сомневаюсь. — Не начинай, — пробурчала она, — я не ребёнок. — Конечно, не ребёнок, — отозвался он спокойно, — просто упрямая. Он подхватил её на руки, и она, не сопротивляясь, позволила себя нести. Коридор был тих, лишь факелы потрескивали на стенах. — Куда мы идём? — спросила она, слегка заплетающимся голосом. — В твою комнату. — Ты… уверен, что знаешь, где она? — хихикнула она, глядя на него снизу вверх, глаза блестели от саке и усталости. — Нет, — честно признался он. — Так что временно — в мою. В комнате было полутемно. Он усадил её на кровать, но стоило отпустить, как она ухватила его за рукав. — Не уходи. — Изуми, тебе надо спать. — А тебе — перестать быть таким серьёзным. В комнате было полутемно. Тусклый свет факела за дверью дрожал, скользя по стенам. Хицугая усадил Изуми на кровать, собираясь уже отойти, но её пальцы внезапно ухватили его за рукав. — Не уходи, — прошептала она. Голос был хриплым, почти сонным, но в нём звучала мольба. — Изуми, тебе нужно спать, — спокойно ответил он, хотя в груди всё сжалось. — А тебе… — она подняла глаза, чуть покраснев, — перестать быть таким серьёзным. Он не успел ничего сказать — она потянулась ближе, неуклюже, но мягко, и кончиками пальцев коснулась его плеча. Ткань косоде чуть сдвинулась, открывая полоску бледной кожи и линию ключицы. Её дыхание было горячим, неровным. Тоширо не двигался, только чувствовал, как к горлу подкатывает тяжёлый ком — смесь удивления, смущения и чего-то глубже. — Изуми… — выдохнул он, но неуверенность в его голосе прозвучала слишком явно. Она не ответила — лишь склонилась ближе и осторожно коснулась губами его шеи. Короткий поцелуй, едва ощутимый, почти как касание снежинки, но для него — словно удар молнии. Мышцы на его спине напряглись, дыхание перехватило. Тело предательски отреагировало — кровь прилила к лицу, и даже сквозь холод северного ветра за стенами он чувствовал жар. Тоширо сглотнул, сжав зубы, чтобы не выдать себя. Она снова попыталась что-то прошептать, но слова утонули в дыхании. — Хватит, — тихо сказал он, почти шёпотом, — иначе… я не отвечаю за себя. Но она уже не слушала — веки медленно опустились, дыхание стало ровнее. Пальцы, ещё мгновение назад цеплявшие его за ткань, безвольно соскользнули. Она уснула, уткнувшись лбом в его плечо, оставив на коже лёгкое тепло своего поцелуя. Он остался так на секунду — неподвижный, напряжённый, будто всё ещё боялся дышать. Потом, с тихим выдохом, осторожно уложил её на подушку, поправил плед, убрал выбившуюся прядь волос. Несколько мгновений просто стоял, глядя на её лицо — спокойное, умиротворённое, почти детское. — Безрассудная… — прошептал он. Пальцы снова дрогнули, будто хотели задержаться, но он отдёрнул руку, развернулся и вышел в коридор, где холодный воздух сразу вернул ему самообладание. Он вышел наружу, в ночной холод. Воздух ударил в лицо ледяной свежестью, возвращая самообладание. На губах всё ещё будто ощущалось прикосновение её дыхания. Он провёл рукой по шее, будто пытаясь стереть это ощущение, но вместо того — только глубже вздохнул. Снег скрипел под ногами, ветер шумел в вышине. Холод помогал собраться, но мысли всё равно возвращались к ней. «Безрассудная…» — снова прошептал он, сам не заметив, что улыбается. На пороге, под снежным навесом, сидела Акино. В руке — фляга, на лице — усталость и насмешливый прищур. — Долго же ты, ледышка, — сказала она, не поднимаясь. — Уже думала, ты там тоже растаял. — Она спит, — коротко ответил он, проходя мимо, но в голосе проскользнуло напряжение. — Надеюсь, не на полу? — На кровати. — Он знал, что звучит слишком быстро, слишком оправдательно. Акино хмыкнула, качнув флягой. — О, прогресс. Обычно ты от всех держишь дистанцию в пять метров, а тут — уже кровать делишь. Он нахмурился: — Ты как всегда видишь то, чего нет. — Ага, конечно, — усмехнулась она. — Прямо вижу, как ты излучаешь ледяное спокойствие. Особенно когда уши у тебя красные. Он нахмурился сильнее, отвернувшись к снегу. — Просто... устал за день. — Угу. От чего — от метели или от того, что рядом спит женщина, которую ты боишься коснуться? Он замолчал. Молчание растянулось. Слышно было только, как снег тихо оседает на крыше. Акино сделала глоток и, не глядя на него, сказала уже спокойнее: — Знаешь, она не изменилась. Всё такая же — сильная, но хрупкая. Только теперь прячет это лучше. Тоширо опустил взгляд, кулаки невольно сжались. — Я заметил, — тихо ответил он. — А ты? Всё тот же айсберг? — спросила она мягко. Он посмотрел в сторону, где сквозь морозную темноту виднелся слабый огонёк в окне комнаты. — Иногда… легче быть холодным, чем снова обжечься. Акино улыбнулась, убирая флягу. — Может быть, — сказала она. — Но не забывай: даже лёд тает, если рядом тот, кто не боится холода. Он коротко хмыкнул, не отводя взгляда от окна. — А я думал, ты лейтенант, а не философ. — А я думала, ты снежная статуя, а не человек, — парировала она и усмехнулась. Он всё же позволил себе улыбнуться — коротко, почти незаметно, но по-настоящему. Холодный ветер пронёсся между ними, рассыпая снежинки, и на миг показалось, что даже звёзды стали светлее.