На яркий огонь

      Невозможно злиться на того, кого видел спящим.       Совсем недавно Арагорн и Боромир снова кричали друг на друга, почти каждая их беседа заканчивалась ссорой. В этот раз тоже было сказано много такого, о чём лично Арагорн теперь жалел. Может, и Боромир тоже, после каждой своей вспышки гнева он уходил, старался не показываться на глаза ни Арагорну, ни остальным членам Братства, а теперь избегал и следопытов. Горячность для будущего наместника всегда была делом обычным, но не злость. И Хальбарад не уставал шутить на тему того, какие сильные чувства Арагорн и Боромир будят друг в друге. В своих познаниях человеческой натуры старый друг ошибался редко.       Арагорн сидел у костра, привычно нёс свою часть ночного дозора, хотя нужды в охране посреди роханского лагеря и не было. Лечь и уснуть мешали роящиеся в голове мысли. Одну светлую твердыню отстояли, одну тёмную армия энтов и два маленьких хоббита практически положили сильным мира сего к самым ногам. Но даже это не вселяло убедительных надежд, что пророчество из сна Боромира сбудется в сторону света.       Арагорн снова посмотрел на гондорца. Тот устроился неподалёку, спал как настоящий солдат — не снимая брони и сапог, положив меч рядом. Он выглядел совершенно измождённым. Раны, полученные у Амон Хэн, были несмертельны, но очень тяжелы, нежелание отстать от орочьей охоты стоило Боромиру огромных сил, а битва у Хельмовой Крепи едва не добила его, и вражьи мечи были почти не при чём. Всяким силам и выносливости приходит конец, теперь Арагорну казалось, что силы оставили Боромира давно, и держится он на одном упрямстве. И именно оно загонит его в могилу. Сегодня после громкой дискуссии на тему судьбы Гондора, Боромир не позволил осмотреть и перевязать раны, и теперь ко всем тревогам Арагорна прибавилось ещё и перспектива бороться с воспалением и лихорадкой.       Из раздумий Арагорна вывело ехидное хмыканье над ухом. Хальбарад стоял рядом уже давно и наблюдал, как его друг неотрывно смотрит на спящего товарища, забывая даже моргать. В ответ на красноречивый взгляд Арагорн только покачал головой. Что бы там не веселило Хальбарада, всё гораздо сложнее.       Переглядывание прервал сам Боромир. Он вздрогнул, глухо застонал сквозь сжатые зубы, пальцы его впились в сухую траву в поисках рукояти меча, что лежал чуть в стороне. Арагорн тут же пересёк полянку и опустился на землю рядом. Он отбросил волосы с напряжённого лица спящего, погладил высокий лоб, стёр холодную испарину с висков. Жара не было, только дурной сон.       — Тьма ещё не дотянулась сюда, — тихо сказал он по-эльфийски. — И ты не один.       Боромир не знал эльфийского, но одно только звучание этого чудесного языка могло прогнать мрак и развеять вражьи чары. Лицо гондорца расслабилось, он уронил уже было приподнятую голову на руку Арагорна и снова провалился в сон, теперь спокойный.       — Хальбарад, — тихо подозвал друга Арагорн. — Принеси мою сумку, какой-нибудь таз и кипячёной воды.       Хальбарад удалился, но с таким многозначительным видом, что Арагорн едва подавил желание чем-нибудь в него запустить. Вместо этого он устроил Боромира на спине и принялся его раздевать. Даже глубокий сон стража Белой Башни был чуток, он вздрагивал от прикосновений, ежился от холода, веки его трепетали, а под рукой Арагорна перекатывались напряжённые мускулы. Тогда Арагорн запел. Тихо завёл старую эльфийскую песню, что когда-то пела ему мать. Никаких особых чар не было ни в мелодии, ни в словах, это была просто колыбельная. Но она была способна убаюкать даже буйного любопытного мальчишку, а уж измученного тьмой и болью воина и подавно. Теперь Боромир спал по-настоящему крепко, и в этом сне не было места боли. Там шумели водопады Ривенделла и пели птицы в ночных садах.       Хальбарад вернулся вовремя, чтобы помочь избавить Боромира от кольчуги. Вдвоём они раздели его почти полностью до пояса, даже нательную рубаху сняли с одного плеча, чтобы перевязать все раны. Тот сарумановский выродок пустил три стрелы. Первая пронзила левое плечо, рана причиняла много боли, но не облегчила участи орков ни тогда, ни после. Вторая стрела пронзила лёгкое и оцарапала ребро, Боромир до сих пор морщился всякий раз на глубоком вдохе, а сразу после почти задыхался. Третья стрела должна была его убить, она попала в живот, оставив рану глубокую и очень кровавую. Счастливая ли это случайность или какой-то из молитв ко всем силам мира от Арагорна была услышана, но стрела не задела внутренности, а кровотечение быстро унялось. Уже утром следующего дня Боромир отмёл все возражения и увещевания, и вчетвером остатки Братства отправились в погоню за орками. Боромир часто отставал, но неизменно нагонял друзей на кратких привалах. О том, что случилось между ним и Фродо больше не говорили, но Арагорн был уверен, что ведёт теперь его сильнейшее чувство вины. Просить прощения у самого Фродо Боромир сейчас не мог, а потому все силы, какие были, бросил на спасение Мерри и Пиппина.       Закончив обрабатывать раны, Арагорн принёс своё одеяло и укутал Боромира, из плаща сделал импровизированную подушку, и устроил на камнях почти что настоящую постель.       — Одевать не станем? — удивился Хальбарад, смотря как Арагорн развешивает одежду на жерди у огня. — Он тебе утром такое устроит…       — Он и так увидит свежие повязки, — ответил Арагорн. — Пусть хоть одну ночь поспит без кольчуги. — Вернувшись к Боромиру, он отогнул край одеяла и ворот рубахи. У плеча кожаный подкольчужник почти протёрся, и даже через рубашку и дублет железные кольца впивались в кожу.       Странно, но колыбельная, которую Арагорн пел, убаюкала и его самого. Или так умиротворяюще действовал вид чистых рубцующихся ран и спокойное лицо спящего товарища. Арагорн ещё немного посидел рядом с ним, мычал про себя ещё какие-то песни, от которых в памяти остался только мотив, потом устроился в ложбинке древесных корней и задремал.       Разбудило его уже солнце. Небо серело перед восходом, Первые лучи вот-вот должны были окрасить горизонт. Арагорн лежал и слушал, как просыпается лагерь. Рядом завозился Боромир, сел, потряс головой, прогоняя сон, поймал край сползающего одеяла и потянул его на плечо. И тут же замер, словно ему в спину упёрся клинок. Одеяло было не его — собственное служило подстилкой — а вся одежда висела у потухшего костра.       — Что за… — Он обернулся, увидел Арагорна, светлые серые глаза мгновенно потемнели от гнева и, как показалось Арагорну, от страха. — Что ты сделал?!       — Перевязал тебе раны, — спокойно ответил Арагорн. Он поднялся на ноги, размял затёкшие суставы, снял с жерди две туники и бросил одну Боромиру. — Прости, я должен был это сделать.       — Что ещё ты должен был? — огрызнулся тот и принялся одеваться с такой скоростью, словно за холмом ждали все орды Мордора. К моменту, когда оказалась затянута перевязь ножен и застёгнута каждая клёпка на куртке, нервозность его поутихла.       — Спасибо, — сказал он, всё ещё хмурясь, но уже искренне.       — Надеюсь, ты позволишь мне перевязывать тебя впредь при свете дня и бодрствующего, — с улыбкой ответил Арагорн, пытаясь смягчить обстановку. Получилось не очень.       — Если было так противно, зачем тягал меня спящего? — злости в голосе Боромира не слышалось, только какая-то странная печаль. Он смотрел в сторону и уже собирался уйти.       — Мне не противно, — сказал Арагорн. О том, что ему было настолько не противно, что медленное раздевание и ласковое врачевание доверчиво расслабленного тела ему потом снилось пол ночи, он промолчал. Но отпускать Боромира ему страшно не хотелось. Едва заметно коснувшись его руки, Арагорн остановил его порыв к бегству. — Останься. До побудки лагеря воз времени. А Хальбарад приготовил кроличье рагу.       Армия, как всегда в наступлениях и быстрых перемещениях, питалась сухим пайком и тем, что умудрялись поймать сами. Следопытам же не привыкать жить в дороге, они умудрялись окружать себя комфортом даже в моргульской трясине, не говоря уже о плодородных полях и лесах. Хальбарад тут напоминал Сэма Гэмджи. К эльфийским хлебцам он относился с уважением, но предпочитал похлёбку, мяско и нормальный хлеб. Ароматным бульоном с пряными травами и крупными кусками крольчатины Арагорн теперь и соблазнил своенравного гондорца. А сытый желудок всегда благотворно влияет на настроение. К тому моменту, когда проснулись остальные следопыты, Мерри и Гимли, а Леголас вернулся со своей прогулки по ходячим лесам, Арагорн и Боромир приговорили уже завтрак и сидели у вновь весело трещащего огня, впервые за долго время беседуя спокойно и даже улыбаясь друг другу.       Идиллию разрушил Эомер — прискакал с азартом и идеями, украл Боромира на визит в какую-то деревню, где они ещё собирали войска. Место гондорца у огня тут же занял Гимли. Он налил вторую чашку похлёбки, раскурил трубку и, соскучившись по обоим этим вещам донельзя, курил вприхлёбку с супом.       — Путь к сердцу мужчины определённо лежит через желудок, — как бы невзначай сказал Хальбарад, глядя на Арагорна. Тот всё ещё провожал взглядом облачко пыли из-под копыт лошадей, давно скрывшихся.       — Я бы поспорил, — заметил Леголас, поглаживая оперение одной из стрел в колчане. — Хотя если бить снизу вверх и чуть наискосок…может быть.       — Арагорн слишком хорошо воспитан, чтобы бить снизу, — усмехнулся Хальбарад. — У него всё от сердца идёт.       В этот раз Хальбарад чудом увернулся от тумака, Арагорн даже трубку отложил. Следопыты тихо смеялись, Мерри недоуменно переводил взгляд, не понимая вообще о чём речь. Гимли хмыкнул, выпустив облачко дыма.       — Ну вот и славно, что разобрались. Давно пора, — сказал он.       — С чем это? — спросил Мерри.       Арагорн попытался смотреть достаточно выразительно, чтобы убедить Гимли молчать. Тот махнул рукой.       — Да брось, у всех есть глаза. Вы от самого Разлога мимо друг дружки пройти спокойно не можете.       — Гимли, — Арагорн нахмурился. — Не надо. Всё очень сложно.       — Это у эльфов всё сложно, и ты вон от них нахватался. Песни-легенды, звёзды, солнце, — с этими словами рука гнома словно невольно легла на сердце. Где-то там в глубоком кармане хранятся три золотых локона. — Это всегда здесь. Только солнце уйдёт, наступит тьма. Набежит тучка и от звёзд одни воспоминания. А про костёр или факел песен не слагают. Только настоящему огню не страшны ни мрак, ни буря. От них огонь лишь ярче и жарче.       Арагорн тяжело вздохнул. Каждое слово здесь было правдой. Правда и в том, что огонь обжигает. До костей, до самого сердца. И ещё страшнее и больнее — потерять его, особенно в бурю. Сегодня ночью Арагорн спасал от случайного ветра и кутал в одеяла свою яркую свечу, боясь даже мыслью вернуться к тому страшному моменту, когда этот огонь едва не затух прямо у него в руках.