Как в наше первое лето

В мае восемьдесят шестого… я сам не понял, что случилось в мае восемьдесят шестого, если честно. Просто не понял и все. Шура, вроде, и не стал отдаляться от меня, но случилось нечто более страшное: он стал сближаться с другим человеком. Да еще и с каким человеком… с девчонкой. Тогда Шура как раз стал брать меня в свои шумные веселые компании, где все пили и были старше нас обоих минимум на пару лет, и я видел, что девушкам Шура нравится. Вероятно, им он нравился по той же причине что и мне — завоевывал своей уникальной харизмой. Я обычно уходил раньше того, как он начинал танцевать с ними медленные танцы, подливать им алкоголь и обнимать их, но иногда оставался и смотрел на это. Сам не знаю зачем… хотел сделать себе больно. Да, вот такой вот я кретин. Я специально делал себе как можно больнее, наблюдая это, чтобы закалиться и привыкнуть и наконец перестаь строить иллюзии на Шурин счет. Он не такой же как я. Он не фантазирует обо мне по ночам. Он не помнит, как я пахну, и не обращает внимания на то, как меняется интонация моего голоса. Это я, я вижу в нем нечто большее, а он во мне — нет. Это я как мантру повторял каждый раз, когда начинал забываться и ревновать Шуру, чтобы он не заметил перемен в моем поведении — и помогало ведь. Действительно, на пару часов после очередного осознания того, что Шура мне ничего не должен, становилось легче и понятнее, а потом я снова возвращался к прежним мыслям. Что бы я отдал, чтобы это меня он смущал, поглаживая по коленке? Что бы я отдал, чтобы меня он украдкой пытался поцеловать? Да нет у меня такого, что я готов за это отдать. Нет и никогда не будет. Это… это просто то, что не доступно мне по определению. Некоторое время я думал, что я — единственный мальчик, которому нравятся мальчики. В кино мальчики любили девочек, в книгах — тоже, на улице — уж тем более. Я ничего против не имел, но понимал, что даже если и сам когда-нибудь влюблюсь в девчонку, мне всегда будет чего-то не хватать. Сейчас я знаю это наверняка. И вот… случилось то, чего я боялся до холодного пота, до леденеющих ладоней — Шура нашел девушку. Не как обычно — на вечер, — а надолго. Девушку звали Василисой, она была тощая и чуть выше Шуры, а ее волосы напоминали шерсть плешивой бездомной кошки — тонкие, ломкие, спутанные. Нечто такое же будет у меня, если я отращу волосы, потому что они у меня кудрявые, но я, как и она, понятия не имею, как сделать так, чтобы кудрявые волосы выглядели как волосы, а не как плешивая кошка. Василиса. Василиса, похожая на пацана сильнее, чем Шура, появилась внезапно: Шура познакомился с ней на улице и уже не отстал. Сильно, видать, понравилась — тогда мне так казалось, по крайней мере. Впервые он мне рассказал о ней через неделю после знакомства, с какой-то нежностью, с улыбкой. — Шурик, а давай в субботу вечером на озеро поедем? — предложил тогда я. Мы сидели на детской площадке, качались на качелях и пили газировку — отдыхали поздним вечером. — Не, не получится, — ответил он сразу, даже не задумавшись. Он словно готовился, репетировал эти слова. — Я договорился встретиться с девчонкой одной, там… важно, в общем. — А… а что за девчонка? — немного растерянно спросил я, посильнее сжав железные прутья качели в страхе перед ответом. — Да не бери в голову. Знакомая одна, — сказал Шура так, что я моментально успокоился. Значит, действительно просто знакомая и не больше. Да уж. Просто знакомая. Этой знакомой начало становиться в нашей жизни все больше и больше, и самое главное — я видел, как ей нравится Шура. Это было заметно по ее глазам — широким, почти круглым, большим глазам. Это было единственным, что мне в ней действительно понравилось… хотя, честнее будет сказать, что я ей просто завидовал. Я боялся, что они начнут встречаться, ведь они гуляли по несколько раз в неделю, и Шура всегда платил за нее. Я знал это, потому что несколько раз мы втроем ходили в кино и в столовую после того, как она забирала Шуру из театра. Именно так — забирала, ведь Шура был младше на целый год, и все шутили о том, что Василиса ему вроде матери. Особенно если учесть, что девушки в целом взрослеют раньше… это было не далеко от правды. — Шур, — позвал я однажды, — а ты же с Васей не встречаешься? — Нет, — сказал он уверенно. Пару секунд помолчал, а потом, видимо, закономерно удивился, почему меня вообще интересует столь интимный вопрос. Улыбнулся: — А чего спрашиваешь? Понравилась? — Э, м… — я криво улыбнулся, боясь показаться грубым и решая что ответить, но по выражению моего лица Шура, наверняка, и так все понял. — Мне просто стало любопытно. Вспомнил про нее тут вдруг… — Мы не встречаемся. — О, понятно… а если будете встречаться? — прозвучало это, помню, так наивно, что я на секунду почувствовал себя лет на десять младше. — Конечно, тебе я первому расскажу. Это же такое событие — кто-то согласился меня терпеть. Да, Левка? — отшутился Шура. Иногда он и сам относился ко мне как к ребенку, и это только подтвердилось в тот момент: он пару раз сжал пальцами мою шею сзади, как и делают обычно с детьми. Я взвизгнул. Шуре я верил всегда. В каждое его слово верил. Да и был ли ему смысл врать? Тогда казалось, что нет. В самом начале лета я решился познакомить его с родителями, чтобы иметь возможность иногда приводить в гости — не все же нам на улице шататься. К тому же, сами мама и папа неоднократно спрашивали, что это за Шура, с которым я так часто общаюсь. Сначала спросил у Шуры, хочет ли он узнать мою семью, и он признался, что стал даже немного волноваться, ведь мы знаем друга друга год, а о своих родных я не обмолвился ни словом. — Зная тебя, ты вполне мог их замочить, — объяснил Шура свои переживания. И неправ он не был: характер у меня сильно испортился в подростковом возрасте — я стал несдержанным, ранимым, но вместе с тем — достаточно агрессивным и отчаянным. Однако об этом тоже позже. Сейчас лишь скажу, что на мою менее уравновешенную сторону так же повлияло появление Шуры, перед которым я любил выделываться. Я привел Шуру в свой дом с полной уверенностью, что все будет отлично. Несмотря на то, что мои родители выглядели достаточно строго, меня они любили достаточно, чтоб позволять и прощать многое — во мне как в младшем ребенке души не чаяли. Меня часто уличают в избалованности и расслабленности… так вот, не я таковым себя делаю. Отец пытался раньше проявлять строгость, но с недавних пор перестал: понял, что меня в моем сложном возрасте лучше не трогать и не учить жизни, ведь я свято уверен, что все знаю лучше всех. — Погоди, — Шура нахмурился, когда мы по пути домой сошли с трамвая, — а чего мы вообще в Ленинском районе забыли? — Я тут живу, — я пожал плечами и уже хотел максимально вычурно посмотреть на него как на дурака, но не успел — вспомнил, осекся и замер с открытым ртом, не зная, как и выкрутиться из этой ситуации. Сердце заколотилось быстро-быстро, как у воробья. — Я же помню, как отвозил тебя на водонапорку, — напомнил Шура. — А… это… — попытался найти оправдание я, — это там бабушка живет, я тогда к ней ехал. Шура поверил или сделал вид, что поверил, а меня в очередной раз спасла бабушка, сама того не зная. Внутренне я взмолился, чтобы жизнь не довела меня до того момента, когда я повезу Шуру к своей бабушке, ведь он обязательно вспомнит мою небольшую нечестность и поинтересуется. А врать ему мне бы не хотелось. Больше. Наверное, даже если бы Шура за семейным столом признался, что он в свободное время потрошит бездомных кошек, мои родители бы все равно относились к нему хорошо, ведь он был моим первым другом — еще и достаточно близким, чтоб я привел его домой. Он быстро нашел общий язык с моей мамой: оказалось, что они оба любили готовить; а вот мой отец, как человек, у которого сковорода сгорала даже раньше, чем он включал плиту — отмалчивался. Человеком он был из мира науки — закрытым, флегматичным, но не холодным, а скорее просто скупым на эмоции. Таким образом прошла половина вечера. Уже порядком подустав и объевшись, мы с Шурой рухнули на диван совсем рядом и сложили головы друг другу на плечи. Эта был тот уровень близости, о котором я всегда мечтал. — А есть у Шуры подружка? — вдруг поинтересовалась мама. Ей, как и всем мамам, было интересно именно это, и она подобные вопросы не считала бестактными. Я уже хотел ответить за Шуру, ведь мне казалось, что я знаю, что сказать, однако оказалось — нет. — Да есть… вот только на днях решили, как бы, это… — Шура пожал плечами, заметно смутившись. Достаточно долго я не понимал, почему он тогда просто не соврал или не отшутился, но потом осознал: он признался в этом не моей маме, а мне. Просто не знал, как сделать это иначе. — А что за девочка? Хорошая? — уточнила мама. — Самая лучшая, — уверил Шура, улыбаясь. Мне не повезло в тот момент встретиться глазами с мамой, потому что, как мне показалось, она все поняла. Не могла не понять. Ведь на моем лице отразились все переживаемые эмоции: удивление, настоящий ужас, разочарование, смятение… я испытал все это. Знаете чувство, когда внутри все будто обрывается и леденеет? Со мной произошло то же самое. Это бывало каждый раз, когда речь вдруг заходила о Василисе, или когда я видел, как Шура флиртует с кем-то, но никогда прежде мне не становилось так горько. А сейчас… я едва сдержал слезы, стыдно признать. Глаза остекленели и намокли, но если бы я позволил себе разрыдаться прямо там, то расписался бы всем присутствующим в том, что влюблен по самые гланды. И тогда я призвал все свое мужество и каким-то чудом не проронил ни слезинки и даже не задрожал — а дрожал я всегда, когда о чем-то сильно волновался. После этого разговора мы как-то не сговариваясь решили, что должны побыть вдвоем, и Шура сообщил, что так и не видел мою комнату. Я повел его туда на негнущихся ногах, которые даже не чувствовали под собой тверди, и не сразу нашел не стене выключатель — обычно с этим проблем не возникало, а сейчас я вдруг стал искать его не на той стене. Вот так намусорено было у меня в голове. — Ого, как плакатов много, — протянул Шура, как мне показалось, очень неестественно. Да и еще бы: он никогда так не показывал удивление. Его в принципе удивить было сложно, и плакатам такое вряд ли могло оказаться под силу. Да… он смущался и просто не хотел молчать, оставшись со мной наедине. — Много, — я пожал плечами. — У тебя тоже они есть. Мы замолчали. Впервые между нами возникло напряжение: до этого делить нам было нечего, ссориться не из-за чего. Он чувствовал не хуже меня, что что-то не так, и потому заговорил об этом: — Левка, тебе точно Вася не нравится? — Думаешь, что если бы нравилась, я уступил бы ее тебе? — решил убедить я. И увидел в его глазах облегчение. Он, безусловно, не из-за любовного треугольника переживал, но успокоился, поняв, что я все еще веду себя непринужденно. Все-таки хороший же из меня актер мог получиться, эх!.. — Думаю, что нет. Ты та еще пиявка. — Так точно. Я вообще за тебя рад. Просто… переживаю немного. — Да уж вижу. А чего переживать-то? — Переживаю, как бы ты не стал молодым отцом, Шур. Папаша, — я стал дразниться, чтобы уж точно переключить внимание Шуры, и у меня вышло: он засмеялся. — Не… сплюнь. Вообще, Левка, тебе тоже пора подружку найти, — решил Шура. Меня снова прошиб холодный пот, но я не растерялся и тут: — Да нет, меня не впутывай. Вижу, что тебе завидно, но все-таки дай мне насладиться моей свободой без всяких там соплей, — я лениво отмахнулся. — Это Вася говорит. Что ты вон какой красивый становишься, а без девчонки. — Она бы так про тебя не сказала. — Ну… — Шура замялся. — Ну-ну. Я же ее тоже знаю. Скорее всего, она говорила другое. — Да нет. — Ты не умеешь врать, носатый. Колись уже, — не выдержал я. — Да сам носатый… ладно. Она сказала, что если ты потрахаешься, то, может, и прыщи пройдут, — проговорил Шура с такой интонацией, будто собирался продолжить, но осекся. — И?.. — стал подгонять я. — И все. — Нет, не все. — Ладно. И еще тогда ты перестанешь за нами таскаться хвостиком. Шура не умел держать язык за зубами, врать и хранить те секреты, которые его не касались. В тот вечер я это понял. А еще я понял, что он предчувствовал, что не должен мне говорить этих вещей, но не сумел мне отказать. И это правда — я мог бы из него при желании веревки вить. Правда, тогда я этого еще не понимал. После того разговора я решил раз и навсегда обозначить для себя территорию: Шура — друг. Не кумир, не предмет вожделения, не любовь, не старший брат, не нянька. Друг. Друг, за которым я не бегаю хвостиком и которому не вверяю себя всего. Друг, о котором я не мечтаю и которого не представляю рядом с собой в будущем как нечто большее. Он просто человек. Как Рачо, как все остальные в театре. И он имеет право начать с кем-нибудь отношения, а я должен поддержать его, а не навязываться. Вот такой вот я был жертвенный и самоотверженный в свои почти-четырнадцать. В восемнадцать уже бы так не смог. А тогда — как-то получилось. Тогда я даже начал себя воспитывать: не позволял себе напроситься на прогулку с Шурой и не предлагал прогулок вообще — теперь это всегда делал он; не здоровался первый, не пытался утянуть на перекур, не бросал на него украдкой взгляд. А еще… я продолжал «закалять» себя, представляя, как Шура занимается любовью с ней, этой тощей дылдой. Один раз во время таких мыслей меня вырвало, но я продолжал. После того, как я представлял это, их держание за руки и поцелуи в щеки не отражались на мне так болезненно. Сделай сам себе как можно больнее, чтобы этого не сделали окружающие, потому что себя ты простишь, а их — никогда. Вот как я думал. Василисе я не нравился — и тем, что носился за Шурой хвостиком, и своими прыщами, голосом, одеждой, прической… в общем, не нравился я ей. Не думаю, что она ревновала Шуру ко мне как мужчину — все-таки, о таком люди обычно думают в самую последнюю очередь, даже если все очевидно. Она ревновала ко мне его время, которое он должен был тратить на нее. Она не понимала, почему мы вообще дружим: Шура родился в феврале, и тем летом ему уже давно было шестнадцать. Он резко возмужал и повзрослел и теперь был не мальчиком, а молодым человеком — уже даже и с щетиной, которую он часто не подбривал и, наверное, гордился ею. Мы вместе переодевались перед репетициями, но я никогда не смотрел на Шуру, зная, что мое тело обязательно меня выдаст, и тогда парни непременно забьют меня камнями, закопав в клумбу возле театра… я не смотрел на него никогда и позволил себе это только один раз. Оказалось, у Шуры на теле уже настоящие кусты волос — под мышками, в паху, на груди… лучше бы я этого и дальше не знал. Такие подробности… слишком интимные, если придавать им значение. Был вот такой вот взрослый шестнадцатилетний Шурик. И рядом с ним — я, которому только должно было исполниться четырнадцать этой осенью. Сто пятьдесят восемь сантиметров и сорок пять килограмм мальчика. Мальчика, у которого только начал смешно ломаться голос. Волосы, кстати, у меня нигде, кроме головы, так и не выросли. Тогда — уж точно. Я выглядел даже не как подросток, и это было хуже, чем я сейчас описываю, потому что… ладно уж, всему свое время. Василиса хотела найти мне подружку, чтоб я отвязался от Шуры. Шура хотел найти мне подружку, наверное, просто из интереса — потому что ему казалось это благом. А я хотел отвлечься. Наши желания совпали в один из вечеров в компании друзей, который мне описать нужно, но, честное слово, не очень-то хочется. Это был июль. Подруга Шуры пригласила в гости его, он — меня. Я знал ребят, которые должны были собраться у нее в квартире, но не слишком хорошо — даже имен некоторых не помнил. Вместе с Шурой была Василиса, но появлялась в течение вечера рядом довольно редко: общалась с подружками. Мы выпивали. Шура — умело и по-взрослому, а я — все подряд, даже не задумываясь о том, как внутри меня уживется несколько стопок водки и стакан дешевого красного вина из пакета. На удивление, разнесло меня не сразу — хоть поел я плотно перед своим марафоном, уже не так критично. Перед тем, как я расскажу, что случилось дальше, хотелось бы уточнить: Шура явно не желал мне зла. Он хотел как лучше. Все время хотел. Никто не виноват, что иногда у него, мягко говоря, не получалось. Василиса и Шура представили мне свою подругу. То была рыжая невысокая девчонка с плотной фигурой, одетая в белую рубашку и длинную юбку. Я не обратил на нее внимания и даже не сразу запомнил, что ее зовут Лиля, а вот она мое имя запомнила. Познакомив нас, Шура и Василиса поспешили удалиться, а я вынужден был остаться вести с ней скучный разговор, в который даже толком не вникал. Однако, ударить в грязь лицом я тоже не хотел, ведь она могла потом сказать Шуре, что я странный или глупый. Потому приходилось собирать мозги в кучу, подключать свою вялую харизму и веселить Лилю — что, ксатити, получалось вполне успешно. Отчасти потому, что тоже была пьяна, она хохотала почти над каждой моей репликой и все время подсаживалась все ближе и ближе. Курить на балкон мы ушли вдвоем. Я уже кое-как держался на ногах, но все же держался, надеясь, что вскоре она переключит внимание на кого-нибудь поинтереснее, и я смогу увалиться спать — благо, спать было где. Но, конечно, поспать мне было не суждено. На балконе мы поцеловались. Мы долго смотрели друг другу в глаза: она — потому что ей хотелось, а я — потому что не мог отвести взгляд, чтобы не показаться невежливым. Но поцеловал ее я. Просто потому что почувствовал, что должен. Я вообще тогда задумался: может, мне понравится? Может, тогда пройдет вся эта мания? Может, тогда я начну видеть в женщинах женщин? Пора ведь уже. Шура говорит, что пора. Целовались мы долго. Она меня учила, взяв за щеки. Я не возражал. Потом я как-то сам додумался положить ладонь ей на плоскую упругую грудь, и она была не против: накрыла мою ладонь своей, растопырила мои пальцы своими. Лифчик на ней был тряпочный, совершенно не мешающий мне почувствовать затвердевшие соски. Вот описываю это и сам удивляюсь: как будто список продуктов в магазин пишу — никаких эмоций. Я тогда не думал, что нас можно было увидеть, но, похоже, Шура увидел, потому что когда мы вернулись в квартиру, он крепко обнял меня за плечи и прижал к себе, как бы выражая гордость. Мне даже показалось, что чтобы он гордился мною, я и не на такие вещи готов. — Ну что? — спросил он. — Да ничего… поцеловались. — И? — И… она там в комнату пошла… сказала, чтоб я приходил, — я перекинул назад отросшую челку и пожал плечами, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты восхитителен, Левчик, — засмеялся Шура и, запустив руку в карман, извлек оттуда бумажник. Когда я уже удивился, за что это он собирается мне заплатить, он незаметно сунул мне некий бумажный квадратик с какой-то жижей внутри. Я поморщился, не понимая, что держу в руках. — Вот, спрячь только. Сейчас станешь у нас настоящим мужиком. — Угу… — робко согласился я. Презервативов я никогда раньше не видел и не планировал видеть еще лет пять, но жизнь сложилась таким образом, что в тот день мне им воспользоваться пришлось. Вообще-то так смешно: все говорят, что в СССР секса не было, но Шура потерял девственность в четырнадцать, я — за пару месяцев до четырнадцати. Нас, советских подростков, любят сравнивать с подростками западными — мол, у них блядство, алкоголь, наркотики и моральное разложение, а у нас — комсомол, высокие отношения, моральные ценности… в жизни не слышал большего бреда. Подростки отвратительны везде, потому что они подростки, которые торопятся жить. Лиля ждала меня в спальне, сидя на кровати. Я тогда даже не боялся того, что должно было со мной случиться, потому что был пьян до потери пульса и потому что Шура меня поддерживал. А Шуре я верил гораздо больше, чем самому себе. Мы целовались. Я неумело и без удовольствия трогал ее, она — с гораздо большим интересом и запалом — трогала меня. Она расстегнула ширинку моих джинс, я приподнял ее юбку, не зная, что делать дальше. В сущности, она сама все сделала — помогла мне снять штаны, помогла мне помочь ей со всей одеждой. — Тебе точно шестнадцать? — спросила она, хихикая, когда я пытался открыть презерватив, что получалось у меня крайне плохо: ослабшие пальцы не слушались. Не знаю, откуда она взяла, что мне шестнадцать, но догадываюсь, что ей сказал об этом Шура. — Ага… — протянул я, покусывая губы. Презерватив открыла она. Я был возбужден — все-таки, физиологию никто не отменял, и поцелуи в губы и шею сделали свое дело. Подсознательно, конечно, я хотел, чтобы случилось то, чего все парни обычно боятся, но мой молодой организм не подвел. Помню, что не сразу нашел, куда толкаться, а вот что почувствовал, когда нашел — не помню. Наверное, почувствовал я не слишком много. Чувства вернулись ко мне только под утро. Я пару часов поспал, потом проснулся на рассвете от тошноты, выворачивающей наизнанку. В квартире, помимо меня, Лили и хозяйки, остались ночевать Шура и Василиса и еще несколько человек. Кто-то спал на полу, кто-то — в кресле, кто-то — на диване. Я спал на полу. Не помню, как там оказался, но помню, что Лиля сказала: «На кровати нельзя оставаться». Наверное, я шел куда-то и просто уснул. Это, по крайней мере, объяснило бы, почему голова болела так, будто меня ночью трахали прямо в нее. Я умылся, попил воды (не слишком много, всего литров десять, наверное) и, одевшись, покинул квартиру. Час прождав на остановке, пока начнут ходить трамваи, я сел в первый попавшийся и начал рыдать. Я ехал непойми куда в шестом часу утра, по щекам катились слезы, а в голове стучало: «Что же я натворил?! Зачем?!». Обнимал себя за плечи и не стесняясь всхлипывал в голос, при этом чувствуя, что я самое жалкое и одинокое существо на планете Земля. Меня несколько раз чуть не вырвало прямо под ноги. Вот так вот я и стал мужчиной. А ведь прошла только половина лета…