Как в наше первое лето

Мне снесло крышу. Тогда я так не считал, но сейчас понимаю очень отчётливо: снесло ещё как. Гормоны, сильное впечатление, разочарование, алкоголь, какое-то неглушимое ощущение предательства — всё это оставило свой отпечаток. К тому же… самое время признаться, что у меня с нервами не лады, со сном и много с чем еще. Я тот ещё псих — и ведь сейчас уже повзрослел и поумнел, а все равно псих. Чего уж говорить о том, что творилось несколько лет назад, когда я еще не научился держать себя в руках… Я тем летом, думаю, легко мог вообще попрощаться с жизнью, если бы не мое сказочное везение. Честно говоря, мне и хотелось в какой-то степени уже перестать сходить с ума и отдать богу свою беспокойную душу. Раньше я царапал себя ногтями, наказывая, но потом перестал. Я никогда не был достаточно смелым, чтоб телесно сделать себе по-настоящему больно, и периодически даже жалел об этом. Но выход нашелся: всего навсего нужно было начать провоцировать других, чтобы уже они сделали больно мне. Этим я и занялся. Нет, это не было полностью осознанно: я не сидел и не придумывал, как бы себе навредить; все выходило само собой. Например, сидели мы вечером во дворе при Шурином общежитии небольшой компанией, играли на гитаре, горланили Машину времени. Я старался смотреть под ноги или в оранжево-розовое закатное небо, но не на Шуру. Теребил между пальцев давно не стриженные волосы — мы с Шуриком еще с зимы договорились, что вместе будем отращивать. Только по длине волос он меня пока опережал. И вот, когда все, казалось бы, было хорошо, из подъезда ближайшего жилого дома вдруг вышла компания парней чуть старше нас, и один из них кинул: — Эй, блядь, заткнулись. Орете тут уже сколько времени, а, шпана, твари! — и замахнулся, но просто чтоб пригрозить кулаком. Он явно не собирался драться. А вот я — собирался, еще как. — Ты кого шпаной назвал, мудак? — я подорвался с места так стремительно и уверенно, что Шура даже не успел сориентироваться. Он, очевидно, совсем не ожидал, что мне придет в голову кинуться с кулаками на компанию из пяти человек — причем компанию, в которой каждый не только взрослее, но и выше меня на две головы, и шире, и, конечно, сильнее. — Ого… — парень, который пригрозил нам, теперь широко улыбнулся мелкими, какими-то серо-желтыми зубами и сложил руки на груди. Одет он был в джинсы и грязную белую майку, на голове носил ежик русых волос, а его костяшки украшали татуировки. Даже видя все это и понимая, что, скорее всего, сейчас наживу себе врага в виде бывшего зэка, я все равно не отступил. — Полегче. — Сам полегче, — я выпрямился, чтобы казаться выше, и сжал кулаки. — Как напыжился, а, — парень теперь откровенно смеялся надо мной, и его друзья — тоже. Мои же друзья отмалчивались; все, кроме Шуры. Тот подскочил и, взяв меня за плечо, принялся просить успокоиться — тихо и сквозь зубы. Только вот его я уже не слушал. — А он вообще увидит, куда бить-то? — спросил мой оппонент. Я сначала не понял, что он имеет в виду, и даже как-то опешил, ведь зрение у меня было хорошее, и очков я не носил, однако… Через секунду стало ясно: пошутил он о моем косоглазии. В любом случае, я не ожидал, что для окружающих оно может быть настолько заметно — ведь он даже не вглядывался в мое лицо. Теперь меня питала не только злость, но и обида, и я твердо решил: сейчас мой обидчик получит так, что все увидят, каково это — смеяться надо мной. Несмотря на свою тщедушную комплекцию, я был довольно сильным, как и все мальчишки, и это давало мне хоть какую-то надежду на победу. Пока я заводил руку назад для удара, воображение уже нарисовало картину: я, ловя восхищенные и испуганные взгляды, жестоко, но с долей изящества избиваю своего противника, совсем как Сильвестр Сталлоне в фильме «Рокки». А потом в глазах резко потемнело. Он один раз ударил меня в висок — я даже не попытался увернуться, одержимый желанием врезать ему — и наш легендарный, вне всяких сомнений достойный экранизации бой закончился. Я провалялся без сознания минуты три, прежде чем Шура, едва ли не доведенный до истерики, смог меня оживить. Он сидел рядом со мной, тряс за плечо и периодически шлепал по щекам, отчего те горели. Синяк уже во всю наливался ярко-синим. По иронии судьбы, фонарь мне поставили именно под тот глаз, который косил. Ну, что еще добавить… похоже, я не Сильвестр Сталлоне. — Левка! Левчик, ты живой? Ну ты и идиот… конь педальный, — ругался Шура, продолжая хлестать меня по щекам, пока я хрипел от боли, пронзающей не только лицо, но и затылок, на который я так удачно приземлился. — Ал-ли… — сказал я. — Чего? Что? — Шура наклонился ко мне. — Отва… ли, — произнес уже более разборчиво. Шура меня разозлил: чего он устраивает сцену? Ничего же не произошло! Обычная драка. Он и сам в таких участвовал… правда, в моей роли никогда не был, но это не важно. Мало того, что он тут закатил истерику, так еще и уселся рядом и стал лупить меня, как будто за сегодня я недостаточно получил! Словом, всё это меня смертельно обидело. — Нет уж, не дождешься. Ты… ты просто болван, — с этими словами он поднял меня и повел домой, придерживая за талию, чтоб я снова не оказался на холодном асфальте. Оказалось, Шура был перепуган потому, что думал, будто я умер: ударил тот парень непомерно сильно, да еще и в висок, а я даже не защитился. Да, мне разбили лицо так, как никогда еще не разбивали, и дома меня весь вечер полоскала мама, и я легендарно опозорился перед Шурой, но был в этом во всем и положительный момент. Адреналина я получил столько, сколько, наверное, не получают даже парашютисты во время прыжка. Вот так у меня и появилось новое увлечение: влезать в драки и неизменно побеждать в них. Правда, чаще всего меня избивали, и приходилось убегать, но в глубине души я чувствовал себя победителем. Хотя бы потому что нашел, наконец, способ выплеснуть все, что копилось у меня внутри так долго. А еще с тех пор я обзавелся кое-чем менее приятным — ненавистью к своей внешности. Если раньше я обращал на нее не так уж и много внимания, считая, что тело дано мне для поддержания жизни, а не для того, чтоб насчет него переживать, то с того лета все изменилось. Сначала в конце учебного года на медкомиссии выяснилось, что в классе я практически ниже всех, потом Василиса напомнила мне о прыщах, а после — тот мой спарринг-партнер сказал о косоглазии. Тогда я начал закрывать половину лица челкой (как не делал никто, кроме меня, и выглядело это достаточно странно), а по вечерам дробил в ванной несколько таблеток пивных дрожжей, смешивал их с водой и накладывал получившуюся кашу на лоб и щеки, надеясь, что это поможет от сыпи. Услышал в школе от девочек постарше такой рецепт и запомнил его, потому что тогда он показался мне бредовым. Хотя, то, что я к нему прибегнул, не значило, что я перестал считать его бредовым, а потому дрожжи отправлялись не только ко мне на лицо, но и в рот, чтобы уж наверняка получился эффект. Шура продолжал встречаться с Василисой, но они будто бы стали видеться гораздо реже — так я заметил. Зато опекать меня Шура начал гораздо усерднее, чем раньше, словно я не взрослел, а молодел, и мне требовалось все больше и больше внимания. Раньше бы я за его опеку все отдал, а вот тогда… тогда я сознательно пытался отдалиться от него и запихнуть все чувства поглубже, чтоб не мешать ни его отношениям, ни самому себе. И Шура — так я сейчас думаю — это чувствовал. Может быть, головой он и не понимал, не осознавал до конца, как я могу отталкивать его, — но чувствовал это точно. Подумать только… я, который целый год в рот ему заглядывал, — вдруг начинаю отталкивать. Да быть такого не может! — Приезжай в общагу в воскресенье утром. Побудем у меня, потом пойдем по улице шататься, — предложил Шура в самом конце августа. — Пива купим. Надо же лето проводить. — Я не смогу, — через силу ответил я. Мне не хотелось отказываться, но я был должен. — Васи не будет, — сразу предупредил Шура. Я никогда не говорил ничего плохого о Василисе, но Шура не был дурак, чтоб не заметить, как плохо мы друг друга сносим. — Хватит ломаться, приходи. — Шур, я правда не могу. Мне надо… у меня… дела, — наврал я, глядя под ноги. На то, что он просто поверит и так легко отстанет, надежды уже не было, но я твердо стоял на своем. — Какие у тебя могут быть дела? — Все, хватит. Я же сказал, — я неуверенно посмотрел Шуре в лицо. Тот был удивлен, но не зол на меня. Даже едва заметно снисходительно улыбался. Он и правда видел во мне ребенка, хоть я и упорно пытался доказать ему обратное любыми способами. — Ну, не хочешь — как хочешь, — заключил он. Шура не обиделся и не пристыдил меня за вранье, но уж лучше бы он это сделал, потому что это я бы понял. А вот почему он смотрел на меня с улыбкой тогда — этого я не понял. Когда тебя избегают, неумело и не стесняясь пытаются обмануть — тут не до улыбок. Казалось бы… Я стал все больше смотреться в зеркало, но видел там все меньше красивого. Глаза — узкие и косые, нос — крючком, приплюснутый, лицо — вообще квадратное, будто его специально на заводе обточили, губы… губы тоже дурацкие! Зубы у меня из-за недостатка кальция были маленькие, и их часто приходилось лечить, что не добавляло мне привлекательности. Плечи у меня были непомерно широкие, кадык торчал, а ноги я считал настолько короткими, что удивлялся, как мне вообще удается бегать и не рваться при этом. Словом, я гнобил себя тогда так сильно, что готов уже был поверить в то, что я не человек, а жертва кустарного аборта. — Ты чего застыл? — спросила мама, когда я уже пару минут молча смотрел в зеркало, висевшее в коридоре. Она тоже заглянула в него, но не нашла ничего интересного. — Я подам на тебя в суд, — тихо произнес я без намека на иронию. — Ч… чего? — опешила мама. — Я подам на тебя в суд за то, что ты родила меня такой тварью болотной, — пообещал я и тут же получил по шее полотенцем, которое мама так удачно держала в руках. — Иди-ка ты спать, — шикнула она, заметив мою мрачную невеселую улыбку. — Скоморох нашелся тут. На следующий день я спросил у отца, красивый ли я. Знаю, знаю — отцам обычно такие вопросы не задают, но мне хотелось услышать именно его мнение, потому что он бы, в отличие от мамы, врать точно не стал. Ожидания оправдались: на вопрос папа ответил, что внешность для мужчины не главное. Этот тонкий намек я понял. Пожираемый ненавистью к каждой мелочи в своей внешности, убежденный в том, что уже скоро я добровольно откажусь от своего лучшего друга — вот такой я провожал это лето. Воскресенье, в которое Шура звал меня к себе, выпало на тридцатое августа, и его я скоротал дома за книгами — вдруг захотелось почитать, чего не случалось уже очень давно. Ближе к девяти вечера я как обычно заперся в ванной и обложил лицо пивной кашей, но довести этот ритуал до конца мне не дали: только я умыл руки, как из коридора мама крикнула: — Егор, к тебе гости! — А? — переспросил я, не зная, что и делать. Про мешанину на лице сразу забыл. Я догадывался, кто пришел, но не мог и отчасти даже не хотел в это поверить. — Левчик, привет, — донеслось из коридора. Ну конечно… конечно, это был Шура. Никто, кроме него, так меня не называл. Я, даже и не вспомнив о том, что пытался отдалиться, тут же вышел из ванной. Я скучал: мы не виделись почти неделю — я пропустил два занятия в театре, потому что, в общем-то, не хотел встречаться с ним. — Ты чего так поздно? Что-то случилось? — спросил я просто из вежливости. Видно было по Шуриному спокойному лицу, что ничего у него не случилось. Да и случиться не могло: это же Шурик, а с ним — всегда спокойно. — Да нет, я так — поболтать. С вашего разрешения, теть Наташ. — Разрешаю, — моя мама улыбнулась. Она смотрела на меня неотрывно, и было что-то общее в ее взгляде и взгляде Шуры — некое удивление, непонятно для меня откуда взявшееся. Мы прошли в мою комнату и сели на кровать: я — к спинке, Шура — к стене. Он выглядел забавно под конец дня: такой растрепанный, уставший, со стеклянными чуть покрасневшими глазами. Невольно я подумал, что здорово было бы видеть его каждый вечер, причем именно таким. — Левка, — обратился он как-то несмело и немного помолчал. Даже когда я отозвался, он не сразу продолжил. — Скажи… а что это за херятина у тебя на лице? Я испуганно распахнул глаза, при этом глядя не на Шуру, а вниз. Так вот, почему он и мама были так удивлены и почему он решил немного помолчать — просто проверял, не догадаюсь ли я сам, в чем дело. Есть ли на свете кто-то более неловкий и позорный, чем я? Очевидно, мой самый яркий талант — не играть на сцене, а позориться. Я могу забыть, как дышать, но как выставлять себя придурком — нет. И почему, интересно, с Шурой такого не происходит?.. — А… где? — я решил прикинуться дураком и идти в этом до конца. Не скажу же я Шуре, что уже больше месяца делаю этот свой крем и мажусь им перед сном. Он меня не поймет. — Где-где? Бортник, — Шура аж фыркнул. Протянул ко мне руку и набрал на палец немного кашицы. Понюхал и поморщился, при этом улыбаясь. — Фу… что это? — Ничего, — продолжал я гнуть свою линию, видя, как Шуру это веселит. — Ты наблевал, и тетя Наташа тыкала тебя туда лицом как кошку в ссаки? — предположил Шура, и я аж прихрюкнул от смеха, представив эту картину. Он тоже не выдержал и захохотал, но скорее от звука, который я издал. — Шур, ну… — я отмахнулся. — Да говори уже, ну чего как маленький? — Ну… это, как бы, для кожи. От прыщей, — признался я. — От прыщей… да от каких прыщей? Ты что, сдурел? — Шура, наверное, даже поначалу мне не поверил — по крайней мере, его голос звучал настолько удивленно. Только вот по мне было видно, что я признаюсь, а не пытаюсь подшутить над ним. — Левка… — Неважно, — отрезал я. — Да нет же, важно, — настаивал Шура. Он приблизился ко мне, сев совсем рядом, и стал пытаться поймать мой взгляд. Он всегда смотрел в глаза при разговоре со мной и, что примечательно, в разговорах с другими я за ним такого не наблюдал. — Лев, да нет у тебя никаких прыщей. — Есть. Не надо, я не слепой. — Я тоже не слепой, я бы заметил. — Ты сам говорил. — Я бы в жизни такого про тебя не сказал! — Ну, ты передавал слова Василисы. Не суть дела. Я о том, что ты знаешь. — Да это… Да Левка, ну это вообще… я вообще никогда не замечал ничего этого. Дурак ты. — А я вот замечаю, — настаивал зачем-то я. — Ну, даже если и так. У нас все обсыпанные ходят, а дальше-то что? Умереть теперь всем лечь? Или этой блевотней лицо мазать? Или просто, ну не знаю… не обращать внимания, может? Левка, у нас очереди за хлебом во всю улицу стоят, и ты реально думаешь, что кому-то есть дело до твоих прыщей? У нас за котлету люди друг друга перерезать готовы — может, они по улице ходят и заглядывают, ни у кого ли чего на лбу не вскочило? Это просто ты… так и знал, что ты вбил себе что-то в голову и маешься. — Я не маюсь, — сказал я совсем тихо. Вновь воцарилось молчание. — Тебе лучше без всякой вонючей жижи. Это я точно знаю. Поди сюда… — Шура оглянулся по комнате, — дай платок. Я вытащил сразу несколько тканевых салфеток из прикроватной тумбы и вложил в его руку. Мягко и некрепко взяв меня за челюсть, придерживая лицо так, чтоб я не дергался, Шура стал стирать месиво. Он делал это гораздо аккуратнее, чем я — не пачкал волосы, не царапал кожу, не натирал докрасна. Да, он не тер мои щеки, но они, как и уши, все равно покраснели. Я почувствовал это, потому что все будто загорелось. — Ты красивый, Левка, — сказал Шура, отложив на стол грязный и мокрый платок. — Очень. — Мне все равно, — буркнул я и, тут же вспомнив о челке, поспешил перекинуть ее на лицо. — Я же вижу, что нет. Ты правда красивый, — убеждал меня Шура без тени стеснения. Как будто это и впрямь было нормально — заявляться к своему другу на ночь глядя, хватать его за лицо, умывать платком как извалявшегося в грязи кота, а потом засыпать комплиментами. Парни так не делают. Да так вообще никто не делает. — Ты думаешь? — переспросил я несмело. — Я вижу, — с полной уверенностью подтвердил Шура, после чего заправил волосы мне за уши, полностью открыв мое лицо. Теперь я уже не смел отстраниться или отвести взгляд. Если ему так хочется видеть меня, то пусть смотрит — он сделал для этого предостаточно. — Перестань мотать мне нервы. Ты мой лучший друг и останешься им даже если будешь теперь вонять пивом и носить придурошную челку, но лучше не надо. Просто… это же не ты, Левка. Я не хотел больше слушать и заставил Шуру замолчать, крепко обняв за плечи. Я прильнул всем телом, вжался носом в ложбинку между его плечом и ключицей и зажмурился, уверенный, что так прочувствую этот момент еще ярче. В нос ударил родной запах — его запах, ставший под вечер особенно сильным. А на мою спину легли его горячие и чуть влажные ладони. Я и не задумывался, насколько мы костлявые, пока мы не переплелись вот так вот тесно и не закололи друг друга. Мы обнимались, сидя на кровати, и я вдруг понял, что век бы не выходил из комнаты теперь. Она никогда мне не нравилась — родители сносили в нее все, что не поместилось на балкон, и потому я соседствовал со старым радиоприемником, лыжами, коробкой зимней обуви и двумя огромными деревянными шкафами. А еще моя спальня здорово продувалась. И единственная лампа без абажура под потолком светила слишком тускло. Мне казалось до этого момента, что я живу в как на чердаке или в подсобке. А вот сейчас тусклое гнетущее освещение стало интимным, а тесная заваленная хламом комната — уютной. С того вечера я вновь стал становиться собой. Уже не расстраивался всякий раз, когда смотрелся в зеркало, и перестал специально пытаться разглядеть там каждый свой недостаток во всех отвратительных подробностях. Аппетит, покинувший меня на несколько месяцев, вновь нахлынул, и сразу после ухода Шуры я съел половину пачки вафель, при этом не понимая, всегда ли они были такие вкусные или стали только сейчас. Челку я убирать пока не стал — за меня это вдруг начал делать Шура. А ближе к зиме я уже и сам, завидев его, тряс головой, чтоб сбить с лица волосы. Я поверил в то, что ему нравится видеть меня, что я не так отвратителен, как мог подумать. Все остальное вдруг стало таким мелким и неважным. Школа, домашние дела, друзья, театр… все само собой отошло на второй план, оставив на первом Шуру. Мы все чаще заседали у него в общежитии, все чаще просто молчали наедине друг с другом, насаждаясь спокойствием. Я неслучайно уже упомянул, насколько спокойно было с Шурой. Совершенно спокойно. Не скучно, не удобно, не однообразно, нет, ни в коем случае. Как же описать это чувство? Он мог сидеть напротив меня, что-то рассказывать, крутить между пальцев карандаш, и я, глядя на него, чувствовал, как отступает тревога, как внутри разливается умиротворение. Я верил, что пока он рядом, мне ничего не грозит. Казалось бы, откуда бы взяться этому чувству? Ведь мне и обычно ничего не угрожало — так можно подумать, но это будет неправда. В первую очередь себе угрожал я. А он учил меня себя любить — каждый раз, когда смеялся над моими шутками, любовался отыгрышами в театре, убирал с лица челку, чтоб посмотреть в глаза… когда давал высказаться и не перебивал. — Шур, а как там Василиса? Вы поругались, что ли? — спохватился я уже ближе к зиме, когда понял, что не слышал ничего о подруге Шуры уже который месяц. Мы стояли на улице в ожидании трамвая; солнце уже село, но белое небо и фонари освещали улицу достаточно хорошо; крупными хлопьями медленно падал снег. Снежинки облепили Шурину голую лохматую голову — Да я и не помню уже, — улыбнулся Шура и пожал плечами, мол, не так уж это и важно. — А что? Понравилась тебе, все-таки? — Да. Поэтому вызываю тебя на дуэль, — объявил я, после чего запустил в Шуру снежком, который лепил последнюю минуту. Он даже не стал уворачиваться и позволил мне попасть прямо в плечо, после чего со свойственным ему флегматизмом медленно двинулся на меня. Уже когда он на ходу стал снимать перчатки, я было дернулся в сторону, как Шура в два широких шага преодолел расстояние между нами и перекинул меня в сугроб через плечо. Я орал как резанный и брыкался, но ему это нисколько не помешало. Мои проклятья и мольбы не подействовали — уже через пару секунд я валялся глубоко в снегу и дергался как в конвульсиях: снег забился под воротник и морозил шею и спину. Продрало меня моментально. А Шура, отряхнув руки, увалился рядом. — Я тебя ненавижу, — прохрипел я, ворочаясь. — Ненавидь. Пока я сильнее, меня это не волнует. — Это ненадолго, — пообещал я. — Вот и посмотрим. Как-то так и закончился этот странный год.