Как в наше первое лето

Все вещи собраны, Шурина практика приостановлена, учеба окончена, моя работа забыта до осени — и мы на электричке несемся в Бобруйск. На часах — всего семь. Шура дремлет, уронив голову мне на плечо, а я смотрю в окно и пытаюсь запомнить каждую секунду, каждую мелкую деталь. Сумки у нас под ногами, электричка полупуста, на улице жара, солнце печет. Шура шумно сопит и иногда глубоко вздыхает, словно даже во сне что-то его раздражает. Оба мы одеты в майки и шорты, у обоих убраны волосы под кепки. На вокзале нас никто не встречал (не маленькие уже, не потеряемся), зато дома ждали. Шурины родители и дядя Миша по прозвищу Карась с шестилетней дочкой Настей были рады нашему появлению — поняв это, я совсем расслабился. Мама обняла сначала меня, только потом Шуру, а отец и дядя пожали нам руки. Настя сразу запрыгнула на Шуру, оседлала его плечи и обняла за голову. Очаровательная девчушка она была — такая маленькая, шумная, юркая и смешная. Сразу в нее влюбился, можно сказать. С Карасем мы общий язык нашли сразу. За обедом он травил нам байки, Шура то и дело взрывался хохотом, но не потому что ему было смешно, а потому что был счастлив и даже трепетал; Настя то и дело звала нас гулять или играть, но в первый день мы не могли уделить ей достаточно внимания. За ужином Карась уже обращался ко мне больше, чем к Шуре. Меня это смущало, но не могу сказать, что мне было не лестно. Я все же люблю внимание, но не люблю этого признавать. Мы говорили о музыке и даже о политике, хотя обычно взрослые моим мнением о ней не интересовались. Именно поэтому я, гордясь, выдал целую тираду о том, как не люблю коммунистов, как это ужасно и несправедливо — наступать на горло настоящим правдивым творцам, как странно случилась недавняя авария в Чернобыле… Карась внимательно слушал меня, а потом потрепал по волосам и засмеялся: — Ничего ты, Левка, толковый парень, умный, за словом в карман не лезешь. Понятно, чего мне Сашка все уши про тебя прожужжал… Мы с Левкой то, мы с Левкой это, а Левка приедет. Уже не знал, как ему звонить, чтоб про себя хоть рассказал, а не про Левку. Да, разбойник? — обратился он к Шуре, который притих и немного напряженно поджал губы. Он смущался. Он точно смущался! — Нет, — выдавил он неуверенно и пожал плечами. Оказалось, что Карась был старше Шуры всего на семнадцать лет и нянчился с ним точно так же, как Шура нянчится теперь с его Настей. Сразу было заметно, что Карась — дядя по маминой линии: их выдавали полные-полные широкие губы и очень мягкие, округлые черты лица; в то же время Шура получился просто копией отца, и у него губы были достаточно тонкие. Не знаю, почему, но мне это сразу в глаза бросилось. Надо сказать, настоящий красавчик был Шурин дядя — высокий, выше нас на полторы головы, статный и крепкий. Музыкант, который исправно трудился на заводе, воспитывал дочь, писал пронзительные стихи и не стеснялся вслух говорить то, о чем все думали и молчали — вот такой он был человек. Мне не хотелось с ним прощаться и ложиться спать, но было нужно — мы с Шурой встали совсем рано и уже к двенадцати вечера были как две сонные мухи. Настя, набесившись с Шурой, не хотела идти домой, и попросила остаться у нас. Вот мы и легли втроем на Шурином диване. Она уснула сразу же, опустив голову на подушку, будто кто-то выключил ее, нажав на пульте кнопку, а мы с Шурой почему-то долго еще вели невнятный тихий разговор. Я уснуть хотел, но не мог, а он мог, но зачем-то решил быть со мной до победного. Следующий день весь прошел на улице. Мы встретились со старыми Шуриными товарищами и изначально хотели пробыть с ними часов до двенадцати, но уже в девять нам стало смертельно скучно в этой компании. Шура что-то наплел про то, что планы изменились, и нам просто необходимо, необходимо! быть дома через полчаса. Ему, конечно, не поверили, но нас отпустили. По пути домой мы зашли в ларек и успешно без документов приобрели мимо кассы две бутылки самого дешевого кислого шампанского. — А родители что? — спросил я, когда Шура прятал обе бутылки к себе в рюкзак. — Да не знаю. Они обычно стучат прежде чем зайти. Да ладно, мне восемнадцатый год, чего они мне скажут? Мы же так, для настроения, для цвета лица. Но если вдруг перепьешь и захочешь вломить моему бате, то предупреди сразу, а то знаю я тебя… — Нет, не захочу. Обещаю. Вернувшись домой, мы быстро поужинали и закрылись в гостиной. Открыли шампанское, включили магнитофон… только вот почему-то почти не пили. И разговаривали тоже мало. Но не скучали, а… отдыхали. Шура прилег на застеленный диван, глядя в потолок, а я уже скоро присоединился к нему. Молчали мы минут десять, слушая музыку и лишь иногда приподнимаясь, чтоб глотнуть шампанского. — Мне понравился Карась, — вспомнил я вдруг. — Я знал. Ты ему тоже понравился… вы в чем-то похожи. Он тоже мало кого к себе подпускает и постоянно выделывается. Ну и тонкая душевная организация как у тебя. Вы очень похожи. — У него-то тонкая душевная организация? Что, правда? — удивился я. — Правда. А как еще творческому человеку? Вот бывало, я прихожу, а он сразу спрашивает, что случилось. Я не плачу, не ворчу, улыбаюсь, но на самом деле расстроен, и он это сразу понимает. Вот он как ты, честное слово. Хоть по нему не скажешь, он тот еще медведь, но это правда. — Я тоже всегда понимаю, что у тебя на уме. Это не сложно, — я пожал плечами, но слова Шуры меня тронули. — Никогда не слышал, чтоб тебя еще кто-то Сашей называл. Я думал, тебе это не нравится. — Мне и не нравится, он это знает. Он все говорил раньше, что Саша — это мужское, а Шура — женское. А потом фильм появился «Шурочка» про девушку, и вообще… — Шура вздохнул и вдруг лег на бок, повернувшись в мою сторону. Я сделал то же самое. — Тебе же тоже не нравится, когда тебя называют Егором. — Просто это какое-то чужое имя. Меня Лева зовут, только так, — подтвердил я. Мы снова чуть помолчали, пока я не спросил: — Шур, а ты мне вообще веришь? — А чего тебе не верить? — Шура усмехнулся. — Конечно. Ты мой лучший друг, Левка, хоть и тот еще… ладно, не буду тебя сегодня обижать. Ты просто мой лучший друг. — А расскажи какой-нибудь секрет. Вот что никому не рассказывал, — попросил я. — Секрет? — повторил Шура, задумавшись. Думал он около минуты. — Да нет у меня секретов. Ну, только… мне не нравятся мои уши. И нос. Нос еще куда ни шло, но уши — это кошмар, я как Чебурашка. Будь моя воля, я бы их уменьшил и спрятал… вот. Вот так. Я никогда особо не рассказываю, что там о себе думаю. — Уши? Серьезно? — Ну да, — Шура прикусил щеку. — А мне они нравятся. С другими ушами это был бы не ты. А мне нравишься ты, — сказал я. Вот я и признался. И даже не понял этого тогда, не обратил внимания! Шура, услышав это, слегка вздрогнул и улыбнулся уголком губ, но и это меня не смутило. А еще про него я говорил, что язык за зубами держать не умеет… — Теперь ты рассказывай, — как ни в чем не бывало скомандовал Шура. — Да ты и так все знаешь. Я ни с кем больше не делюсь, — беспечно ответил я и отпил из бутылки. — Эй! Бортник, это нечестно, — Шура сдвинул брови, но улыбнулся. Я улыбнулся тоже, но помотал головой. — Нет уж, говори, так не пойдет. — А меня все устраивает. Ты правда все знаешь. — Врешь, Левка. Нельзя, чтоб я все про тебя знал. — Ну Шур… ну ладно. Только ты правда никому. Никто не знает. — Да я могила. Говори уже. — Ну ладно. Дело было давно. К нам Пугачева приезжала, и моя мама была на концерте. Ну стоит, значит, после выступления уже на улице, тут видит, что кто-то подходит. Сразу волосы узнала — это сама Пугачева оказалась. Подходит, закуривает, а мама в шоке — не знает, что сказать, как быть. Здоровается, просит автограф, та дает и вдруг спрашивает, как маму зовут. А потом предлагает: «Поехали, Наташка, ко мне в гостиницу, напьемся». Мама, конечно, вне себя от радости, сразу соглашается. И вот сидят они у Борисовны в номере, и… знаешь, что дальше было? — Нет. Что? — спросил Шура, очевидно, не понимая до конца, верить мне или нет. — Я тоже не знаю, потому что я это только что выдумал, — выпалил я, засмеялся и уже рванулся в сторону, но Шура среагировал быстрее — схватил меня за руку и повалил на спину, а сам забрался сверху и стал с остервенением щекотать меня. Сначала я просто запищал, но потом он стал жать пальцами на ребра сильнее, и вот я уже умоляю: — Не-ет! Ну пожалуйста, не надо! — Поздно, — отрезал Шура, зная, как я боюсь щекотки. — Вот получай теперь! Когда я начинал заливаться и визжать, он зажимал ладонью мой рот и продолжал издеваться. Я, конечно, пытался бороться и даже пинал Шуру по колену, но он сумел расставить мои ноги и придавить одну из них. Я укусил его в ладонь, он шикнул и в ответ укусил меня в плечо. Только вот больно не было. Я все еще смеялся, но делать это было все труднее: после укуса дыхание перехватило. Он укусил меня снова, но уже чуть выше — в место, где плечо переходит в шею, и внезапно я осознал, что он уже не щекотит, а поглаживает меня по животу. Дышать стало больно от того, как все пережалось внутри, да я и забыл о том, что должен делать это. Шура еще во время укуса выставил губы и коснулся ими моей кожи, уже усыпанной мурашками. Хорошо, что тогда он еще закрывал мне рот, потому что я застонал, даже и не попытавшись сдержаться. — Левка… — прошептал он, медленно убирая руку от моего лица. Посмотрел в глаза. Я сумел ответить только на взгляд, но этого было достаточно. Я сам надавил ладонью ему на затылок, помогая решиться, и сначала почувствовал во рту привкус кислого шампанского, а только потом понял, что его мокрые губы коснулись моих. Так страстно, глубоко и самозабвенно он целовал тогда, что не осталось в голове ни одной мысли, что не касалась бы его. Эта минута, что мы целовались, длилась все шестьдесят секунд, и я почувствовал себя до боли живым и настоящим. Мое тело вновь принадлежало мне, и оно откликалось на каждое движение Шуры. Он отстранился, облизнул пересохшие губы, обхватил мое лицо ладонями и поцеловал опять. Я не умел целоваться и не знал, что делать, но мне это не мешало. Пытался коснуться своим языком его, открывал рот пошире, наклонял голову так, чтоб мы были как можно ближе, и мы правда были… мы были так близко, что пару раз стукнулись зубами — больно, но до одури возбуждающе. Шура отстранился во второй раз, чтобы накрыть нас с головой одеялом и приникнуть уже к моей шее, и тогда я не выдержал — издал звук, какой обычно издают во время плача. — Тише, Левчик, — дрожащим голосом попросил Шура, сползая ниже и устраиваясь между моих колен. На уровне его лица оказались моя шея и грудь, и он принялся целовать их, пока я впивался пальцами ему в волосы и толкался навстречу бедрами, выгибаясь дугой. Я пытался смолчать. Я больше всего на свете хотел замолчать и дать Шуре делать все, что он хотел, — но не мог. Меня накрывало. В глазах темнело. Живот сводило судорогами. Это тоже было пугающе похоже на тошноту. Когда из меня уже начал вырываться второй глубокий стон, Шура снова успел закрыть ладонью мой рот. — Тихо. Тихо, Лев, — просил он снова, то отстраняясь, то снова припадая губами к моей шее и лицу. Он не мог остановиться. Мы оба не могли, хоть и понимали, что должны. — Пожалуйста, — хрипло сказал я, пробираясь пальцами Шуре в штаны. Он остановил меня не сразу — я успел почувствовать эрекцию. Тут уже не сдержался Шура — мне пришлось зажать ему рот. — Нет. Нет, Левка, не сейчас. Пожалуйста… стены картонные, нас услышат. Мама с папой услышат, — убеждал он сбивчиво и задыхаясь, но снова оглаживая меня и целуя подушечки, которыми я цеплял его губы. Я не торопился убирать руку и позволил себе провокацию — чуть сжал головку через ткань. Шура отреагировал тут же: — Я тебя ненавижу Бортник. Да что же ты такой… — Мы тихо, — соврал я, пытаясь найти, где же резинка белья, чтоб пробраться и через нее, но этого Шура уже не позволил — выдернул мою руку, рывком развернул меня лицом от себя, к стене, и обнял так, что я не мог пошевелиться. Теперь он дышал мне в шею, тычась в нее носом, и я чувствовал, что ему тоже, тоже нравится мой запах. — Заткнись и спи, — приказал он. — Утром. Я тебе обещаю, утром. — Нет, — я дернулся, но безуспешно: держал Шура уж очень крепко, и я оказался в его объятиях как в смирительной рубашке. — Да, Левка, да. Я тебя умоляю, спи, ради бога. Так всем будет лучше, — успокаивал Шура. Я злился, радовался, волновался и был так возбужден, что уснуть казалось физически невозможным. Только полчаса нам обоим понадобилось на то, чтобы восстановить дыхание. Мы не разговаривали, чтоб не провоцировать друг друга, и действительно пытались отвлечься. Ближе к двум часам, когда Шура уже расслабился и отпустил меня, я сумел уснуть, хоть и очень беспокойным, неровным сном. Всем знакомо это чувство, когда спешишь уснуть только для того, чтобы утро поскорее наступило — настолько преданно и трепетно ждешь чего-то? Именно оно, это чувство посетило меня в ту ночь. Я даже попытался задать себе установку проснуться пораньше. Но проснулся я позже Шуры. Даже не услышал, как он переодевался и наводил порядок в комнате, но зато услышал, как он общается о чем-то на кухне с матерью. Потянувшись, развернулся лицом к комнате и взглянул на настенные часы, которые уже показывали восемь. Значит, вскоре родители Шуры должны были уйти на работу, с минуты на минуту. Я старался не думать о вчерашнем вечере, когда шел по длинному коридору на кухню, но, только увидев Шуру, во всех подробностях — вплоть до собственных ощущений и вкуса его слюны — вспомнил обо всем. Мы сначала молчаливо переглянулись, и только когда я зашел на кухню, стали разыгрывать наш театр абсурда. — О, Лева. Доброе утро. Хочешь гренки и чай? Мама приготовила, просто объедение, — распалялся Шура. Если Господь существует, и он видел то, как отчаянно и безуспешно мы перед родителями пытались вести себя естественно, то наверняка в тот день он все-таки умер — от смеха и стыда. Тетя Инна допивала чай, уже одетая и накрашенная, а дядя Коля заводил машину, по видимому. — Доброе утро. Не отказался бы, — выдал я. Сложно придумать нечто более неестественное, что когда-либо доносилось из моего рта, чем эта фраза. — Здравствуйте, теть Инн, на работу собираетесь? — Да нет, на дискотеку вот поеду, — мама Шуры одарила нас многозначительным недоверчивым взглядом и отставила кружку. Шура настолько неприкрыто выпроваживал ее, что даже помог донести до входной двери сумку и пристально пронаблюдал за тем, как она обувается. Я стоял рядом и думал, ничего ли не забыли родители Шуры, потому что знал, что если они вернутся, мы им не откроем. Для всех будет лучше, если они уйдут сейчас и до семи вечера. И вот дверь наконец захлопнулась, и в подъезде раздались тяжелые неспешные шаги — тетя Инна была женщина крепкая, крупная — двигалась соответствующе. Оставшись наедине, первые несколько секунд мы просто смотрели друга на друга. Страсти, граничащей с болью, уже не было. Я обошел Шуру, взял его сначала за одну руку, потом и за вторую и медленно, пятясь, повел в нашу комнату. Абсолютно молча. Мы так спешили уснуть, потом спешили проводить родителей, чтобы теперь растягивать каждую выпавшую нам секунду. У дивана он обнял меня за плечи и наклонился, чтобы поцеловать, но целоваться стоя оказалось удивительно неудобно: мешала разница в росте. Только я приподнялся на цыпочки, как потерял равновесие и упал на диван, а на меня — Шура. Я хотел признаться, что чувствую к нему, хотел спросить, действительно ли сейчас мы займемся любовью, хотел… хотел много чего сказать, но просто не смог. Шура снова целовал меня, но теперь медленно, без лишней спешки и суеты. Внезапно подумалось: «Как хорошо, что мы не сделали этого вчера!» Он обласкал мои губы и шею поцелуями, мою спину и бедра — руками. Он уже знал, как раздеть меня, как устроиться, как коснуться, а я — я не знал ничего. Я, уже голый, выполз из-под Шуры, чтоб стянуть с него одежду, и сделал это пускай неловко, не в том порядке, но сам — он предоставил такую возможность, наверное, чувствуя, как это необходимо. Меня колотила дрожь. От тепла его тела пробирал озноб. Пальцы не слушались, когда были так позарез нужны… А Шура вот был спокоен. Был спокоен, когда уложил меня на спину, снова чуть шире расставил мои ноги и стал ласкать меня уже по-взрослому, при этом находясь достаточно близко, чтоб слышать каждый вздох. Его движения оказались такими приятными и нежными — я даже подумать не мог, как меня будет заводить прикосновение чужих рук. Иногда он крепко обхватывал меня и двигал ладонью совсем медленно — тогда ощущения были более глубокие и сильные, но долго так делать было нельзя — и поэтому большую часть времени Шура делал это быстро, заставляя меня вертеться и задыхаться. О том, что должен не только получать, но и дарить удовольствие, я даже вспомнил не сразу, а только тогда, когда Шура уже стал помогать нам обоим. Оказалось, я тоже что-то умею — по крайней мере, Шура застонал, уткнувшись лбом мне в плечо. Не было награды лучше, чем понимать, что делаешь настолько же приятно, насколько и тебе делают… понимать, что у вас образовалась какая-то особая связь, соединяющая теперь и тела. Почему-то я даже обо всем забыл. Забыл переживать о том, что что-то сделаю не так, о том, что зубы с утра не почистил, о том, что не знаю, как правильно целоваться… Даже ни разу не подумал. Я кончил первый — ему в ладонь, а он — мне на живот. За салфетками пришлось бежать на кухню — конечно, это сделал Шура, пока я валялся, одурев от счастья. Прямо смотрел в некрашенный потолок и улыбался приоткрытым ртом, пока Шура старательно вытирал меня. Я не реагировал, и поэтому он пробежался пальцами по моему лобку, зная, что на это я точно чем-нибудь отвечу. И я ответил — ойкнул, дернулся и приоднялся на локтях. — Чего? — спросил я. Шура так и не оделся, и теперь я во всех подробностях решил поразглядывать его тело. Оно не слишком сильно изменилось с тех пор, как я почти случайно взглянул на него в раздевалке — только вытянулось и возмужало, а волос стало больше. Я удивился, сколько их на животе Шуры и ниже и насколько они густые — правда, меня это впечатлило! И не скрою — мне это понравилось. А еще меня удивило, как сильно мы отличаемся даже там: у Шуры оказался длинный и тонкий член с острой головкой, немного скошенный вправо, а у меня — почти все наоборот. Не мог и об этом не написать… просто не мог. — Да так. Ничего, — Шура по-доброму улыбнулся и дернул плечами. Он опустил ладонь на мое бедро, потрогал мягкую и влажную внутреннюю часть — и я потянул его вниз. Неловкости уже не было. Было понимание: все мы сделали верно. И понимание это было так приятно, что я заулыбался, забыв даже о том, что должен стесняться показывать зубы. Провел руками по вспотевшему лбу, сбил с него челку и после недолгого молчания сказал: — Так смешно… я думал, что мы друзья. — Все равно ты мой лучший друг, — повторил Шура свою излюбленную фразу и, видимо, снова расчувствовавшись, взял меня за подбородок и поцеловал. Снова внезапно, хотя казалось бы — все вполне закономерно и логично: мы занимаемся сексом, мы лежим вместе голышом, мы целуемся… Только вот очень уж странно. Странно, потому что я не раз фантазировал о том, как мы целуемся или занимаемся любовью, но никогда (никогда!) не позволял себе думать, что это действительно… произойдет. А оно возьми да случись. Вот так просто и правильно — возьми и произойди то, о чем я когда-то так трепетно мечтал, что даже не смел надеяться. А еще я понял: Шура мечтал обо мне тоже. Да так мечтал, что не удержался. Ведь действительно: не удержался-то он, а не я. Значит, он и чувствовал сильнее. Никогда бы не подумал, что это он будет дрочить мне, прислушиваясь к каждому моему вздоху и так стараясь для меня. Вот вспомню, как сходил с ума, а потом попытаюсь представить, каково это — сходить с ума еще сильнее, как сходил Шура — и становится страшно. Я никогда не допускал мысль о том, что он, возможно, тоже влюблен, потому что был слишком погружен в то, что чувствую сам, и в попытки это перебороть. Какой идиотский и показательный акт эгоизма! С того момента все изменилось. Из потрясающего лето превратилось в сказочное. Мы просыпались как можно раньше, готовили завтрак в попытках помочь родителям и показать свою полезность — точнее, Шура готовил, а я смотрел, подбадривал, дегустировал и развлекал его разговорами. Когда родители уходили на работу, мы быстро собирались и ехали либо в город, либо на природу и шатались там до самого вечера. А вечером и ночью начиналось все самое интересное… Если в нашу первую ночь Шура зажал и отвернул меня к стене в надежде, что мне это не понравится и я усну, то в последующие ночи цели, понятное дело, были уже другие. Оказалось, я прирожденный соблазнитель. Мы ложились, дожидались, пока родители затихнут, и начинали новый спектакль под названием «Сегодня точно просто поспим». Я как бы случайно касался пальцами его шеи или руки, ну или лица, он делал вид, что не замечает. Потом я обнимал его или закидывал ногу, сопел ему на ухо, начинал что-нибудь рассказывать и в конце концов целовал. Он старательно изображал, что не одобряет, но уже через пару минут утыкал лицом в подушку, отворачивал от себя и залезал мне в штаны. Он делал мне так приятно, что руки дрожали, и я, конечно, не мог быть таким техничным, но Шуру это вообще не волновало. Так стыдно признавать: меня возбуждала сама мысль о том, что мы трахаемся, не издавая ни единого звука, за стенку от родителей. Интересно, это тоже какое-то отклонение? А еще огромное удовольствие мне доставляло видеть эмоции Шуры, когда, например, диван издавал тихий скрип. О… этот взгляд! Мне в какой-то степени даже хотелось, чтобы его родители вошли в комнату в самый интересный момент — хотелось просто чтобы увидеть лица всех членов семьи. Ну, со мной-то понятное дело: сойду с ума на месте и от души буду хохотать; Шура — совсем другой. Он, наверное, сделает вид, что ничего особенного не происходит, и я не удивлюсь, если ему даже поверят. Мы были самыми счастливыми людьми на свете. Особенно я. Сложно не быть счастливым, когда тебе нет еще и пятнадцати, а тебя уже сколько хочешь трахают, кормят, еще и гулять водят. Разве можно еще о чем-то мечтать? Лучшее лето в моей жизни. Каждые выходные мы ездили на озеро и купались в почти горячей воде. Шура научил меня нырять, но не с первого раза. Я едва умел держаться на воде и плавал только по-собачьи, и тут Шура предложил: — Хочешь прыгнуть? — Куда? — не понял я, цепляясь за его плечи, чтобы не утонуть. Он любил плавать на глубине, а я не любил ощущение приближающейся смерти и поэтому чуть что хватался за Шуру. — Ну в воду. Становишься мне на плечи и прыгаешь. Давай, классно получится, — убеждал Шура. — Я нырну, а когда вынырну — ты прыгнешь. Чтобы не показаться трусом, я согласился, хотя ни секунды не был уверен в этой идее. Шура отплыл на место, где уже касался ногами дна, и ушел под воду, чтобы я мог залезть к нему на плечи. Я залез, но соскользнул и упал прямо Шуре на голову, но опять же — такая мелочь смутить его не могла. Тогда мы решили повторить попытку, и Шура уже держал меня за руки, не давая свалиться раньше времени. Только вот когда он вынырнул, я вдруг передумал прыгать и пару секунд балансировал на его плечах, умоляя дать мне слезть, а потом мы оба занырнули. Получилось все только на третий раз, и то только потому что Шура, ласково заглянув мне в глаза, пообещал: «Если что, я тебя утоплю». Такие вещи мне повторять дважды было не нужно, и я вполне успешно наконец смог прыгнул бомбочкой. Все время быть вдвоем мы, конечно, не могли — то с кем-то знакомились, то встречались со старыми Шуриными товарищами. Новым знакомым мы иногда назывались братьями, чтоб ни у кого не возникло вопросов, почему мы все время держимся рядом и живем в одном доме. Достаточно глупо, но нам совсем не хотелось, чтоб на нас косились. Правда, наверное, могли возникнуть вопросы к другому — например, к тому, почему братья выглядят так, будто у них разная национальность. Но никто не спрашивал. Никто бы и подумать не мог, что мы любовники. Любовники! Ну как такое вообще можно было подумать? Сколько бы мы ни терлись друг о друга (даже этого не замечая, поскольку нас тянуло на подсознательном уровне), ни обнимались и ни менялись одеждой, в глазах окружающих мы были эталоном братской любви или крепкой дружбы. Непросвещенность иногда все-таки играет на руку, кто бы что ни говорил. Будь люди сильнее зациклены на теме секса или таких, как у нас, отношений, — может, и стали бы задумываться. От вечного пребывания на солнце, правда, уже к августу мы стали немного сильнее похожи: оба смуглые и с выгоревшими дожелта жесткими торчащими волосами, так еще и с общими повадками, с похожими голосами. Мы даже прически решили одинаковые сделать и забрили виски, ловко орудуя старой машинкой, которую позаимствовали у соседей. Шура тем летом купил первую пластинку Мадонны, и мы слушали ее целую неделю на повторе — настолько нам она понравилась. Наконец-то политика гласности начала приносить пользу, и у нас появилась возможность быть рабами капитализма и мерзких западных ценностей легально, а не в подполье. Потом еще и кассету с клипами нам подогнали, и о… я увидел в глазах Шуры такое восхищение, какого не видел еще никогда. Да я и сам был восхищен: сколько жизни, сколько дерзости, откровенности и сексуальности в этой женщине! Сколько силы, женственности и мужественности одновременно… Мы оба влюбились. Мы уже хотели быть не только как Леннон и Маккартни, но и как Мадонна — такими же смелыми и эпатажными. Да, мы мечтали иногда стать музыкантами, но наша карьера пока заканчивалась на том, что мы подпевали магнитофону и по вечерам развлекали родителей, Карася и его дочь песнями под гитару. Только увидев и услышав Мадонну, Шура сказал всерьез: «Нам надо заняться музыкой. Надо!». Я не спорил. — Знаешь, — предложил Шура однажды, когда мы, накупавшись в озере, лежали на траве и обсыхали. Оба уже выбились из сил и едва ворочали языками, — а ведь можно такой перфоманс в театре забабахать… — Перфоманс, в котором оба пропадаем на два месяца, а потом возвращаемся и как ни в чем не бывало начинаем опять права качать и всем рулить? Да забабахали уже, расслабься, — улыбнулся я. — Да не… — Шура хмыкнул и пихнул меня локтем. Я готов был согласиться на что угодно, на самом деле. Он лежал передо мной, редко и глубоко дышал плоской грудью, и на каждом вдохе его ребра так и обещали прорезать кожу. Волосы, немного, подсохшие, уже начали кудрявиться у нас обоих, но у него — особенно забавно, потому что обычно он выпрямлял их феном и с завитками выглядел непривычно. — Не, Левка, у меня правда идея. Что если мы сделаем что-нибудь такое… прямо необычное. Музыкальную постановку, но не простую, а со звездами. С настоящими. С Ленноном, с Майклом Джексоном, с Мадонной и всякими прочими. Мы же умеем петь, почти все… заделаем костюмы, парики, песни выучим. Все равно черта с два кто-нибудь из нас на их настоящий концерт попадет, а так хоть интересно будет. — Ого… и ты будешь за Леннона? — догадался я. На мой взгляд, Шура был удивительно похож на Джона Леннона — не хватало ему только пары десятков лет и круглых очков. — В яблочко. — А я буду Маккартни? — Нет. Вы совсем не похожи. Ты будешь Мадонной, — объявил Шура. — Ну да… с ней-то одно лицо просто. Близнецы. Мы с ней похожи примерно так же, как с тобой, братишка, — я даже не попытался сдержать смех. Мне казалось, что Шура шутит. — Дурак ты, а. Я же серьезно. Голоса у вас похожи, и потом… есть что-то общее в лице. Да и в фигуре будет, когда в лосины залезешь. Увидишь. — Ой, а чего б в колготки и лифчик не залезть сразу? — Левка… это будет бомба. Вот смотри — ты будешь Мадонной, а Ритка — Майклом Джексоном, и вообще… и вообще, пусть все так поменяются. В юбки пацаны конечно не полезут, но это же не обязательно. А представь девчонок! Вот только представь, а? А! Девчонки, одетые как мужики. Как Фредди Меркьюри, там, Элтон Джон, Фрэнк Синатра, Элвис Пресли, — в ту секунду Шура был настолько воодушевлен, что я просто не мог поспорить с ним. Не мог оскорбить его своим скептицизмом и рациональностью. Я уже тогда понимал: если Шура что-то задумал, его не просто невозможно отговорить — любая такая попытка его еще и очень сильно обидит. — Да… представляю. А знаешь, я буду Мадонной. Даже английский выучу и буду лайкэ вирджин, или чего там, — пообещал я, уверенный в том, что Шура все равно забудет о своей идее через пару дней, а если и не забудет, то в театре подобному никогда не дадут «зеленый свет» ни руководители, ни актеры. Шура явно видел меня красивее, чем я был. Красивее, талантливее, умнее… он видел меня таким же, каким и я его — идеальным. Он сам мне в этом признался. Так и сказал: «А вообще, ты мое вдохновение, Левка», когда мы курили на балконе ночью. Нам повезло, потому что на балкон был выход как раз из гостиной, которая на лето стала нашей комнатой, и мы могли курить когда пожелали. Я стоял, зажав сигарету между пальцев, и пытался распутать волосы, перебирая их пальцами обеих рук. А Шура сначала молча смотрел — и вдруг рассказал, что я, оказывается, вдохновение. Приятно. В последний день пребывания в Бобруйске, когда мы провожали поздний закат, сидя во дворе на качелях, вдруг захотелось пооткровенничать. Мы синхронно посмотрели друг на друга, и Шура уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но точно так же его и закрыл — решил предоставить первенство мне. Я воспользовался. — А ты сразу все понял? — Нет. Не сразу. Понял, когда ты спал с той девчонкой… ну, когда я еще тебя подбадривал. Ты был такой мелкий, пьяный и потерянный. Мне до этого казалось, что я как-то странно к тебе отношусь, что-то чувствую. Поэтому нашел Василиску, а тебе вот… блин, как же ее звали? Не помню. Это девочку, в общем. Чтоб у обоих правильным голова была забита. Только стало хуже, да? — Да уж… — Я все время на тебя смотрел и думал: ну когда же ты мне надоешь уже? Когда я успокоюсь? Не знаю. На помешательство похоже, — говорил Шура, улыбаясь уголком губ. — Но мы были детьми. Особенно ты. А мне и сейчас стыдно, знаешь, за это все. Ты малолетка, вот как ни крути. — Я тоже не понимаю, как у тебя рука поднялась. Так нельзя. Мне всего четырнадцать лет, — я кровожадно улыбнулся, увидев немой вопрос в глазах Шуры. Он ведь ожидал, что я поддержу его, а не начну давить на жалость. Но я слишком любил поиздеваться. — Да Левка… — он на секунду сдвинул брови и отвернулся. — Ладно уж, маньячелло, я шучу. Но если что, буду шантажировать, не сомневайся, — я не стеснялся разговаривать о таких вещах, потому что вокруг нас во дворе никого не было — только пенсионерки, но далеко, на лавке возле подъезда. Хотя, по правде говоря, мы никого и не боялись — в особенности я. Не стоит забывать про мой опыт в боях без правил: если что, меня просто сразу убьют и все, долго промучиться все равно не смогу. — Я в тебе и не сомневаюсь, — Шура фыркнул. — Вот ни секунды. Мне не хотелось возвращаться в Минск. Стоит ли отдельно упоминать, что я не навестил родителей и даже не собирался делать этого, несмотря на то, что пообещал? Думаю, это и так очевидно. Я и звонил дай бог раз в две недели минут на пять, оправдывая это тем, что междугородние звонки ужасно дорогие. Но никого из нас это не задевало: им тоже нужно было отдохнуть от меня, в конце концов. А теперь отдых закончился… Сколько бы лет ни прошло, я навсегда запомню те месяцы. Запомню, как мы просыпались под палящим солнцем, взмокшие во сне от жары — и все равно лежали как можно ближе. Как изводили друг друга ночи напролет. Как плавали в озере, вечно норовя обрызгать или притопить. Как практически не ели и слишком мало спали. Мы вернулись, ни дня не отдохнувшие, но донельзя счастливые.