Рябиновый отвар

Боль... Боль... Боль без начала и конца... Всё погрязло в ней. Мысли путались и доставляли дополнительную боль. Сознание медленно возвращалось ко мне. Я ощутил, что лежу спиной на чем-то мягком, мои веки настолько тяжелы, что не слушаются и никак не открываются. С нечеловеческими усилиями я всё же разлепил веки. Тьма. И тишина. Ничего не видно и не слышно. Боль всё не уходила. Это было одновременно и похоже и не похоже на мои «приступы». И сон этот был очень странный: я ни разу не видел, чтобы кому-то снилась просто тьма. И тишина. Попытка пошевелиться закончилась острой болью в затылке. Я снова провалился в небытие. * * * В мою жизнь вернулось некое подобие порядка. Я всё еще преподавала в Хогвартсе по понедельникам и средам; вторник, четверг и пятницу я проводила в больнице Святого Мунго. Но теперь к ежедневным обычным обязанностям у меня добавилось еще посещение палаты номер 394, где лежал профессор Снейп. В эту палату я заходила каждый день: и по выходным, и даже в те дни, когда преподавала в Хогвартсе. Тот факт, что воскрешение Снейпа прошло удачно, если можно так считать, являлся секретной информацией, о которой знали очень немногие. Начальник аврората всей Магической Британии Гарри Поттер, его жена Джиневра Поттер, директор школы чародейства и мастерства Хогвартс Профессор Минерва МакГонагалл... И я, Мастер Зелий Гермиона Грейнджер. На табличке у палаты значилась фиктивная фамилия и данные, там было указано «Мистер Берти Тонго, 1980 г.р.». Санитары и медсестры, которые ухаживали за Снейпом, пока меня не было, были юны. Когда закончилась война, они либо еще не родились, либо были совсем детьми, поэтому риск узнавания был сведен к минимуму. Профессор Снейп дышал. Это явно отличало его от мертвеца. Он действительно дышал – медленно и глубоко. Его ноздри раздувались на выдохе. Но больше он не делал решительно ничего. Изо дня в день я приходила, ухаживала за ним, расчесывала его черные волосы, умывала ему лицо, целовала в лоб, и – ничего. Совершенно ничего больше не происходило. Мы все боялись, что Снейп пробыл между мирами слишком долго. Было совершенно непонятно, сможет ли он когда-нибудь полностью вернуться. Но пока что я гнала от себя мрачные мысли, и просто-напросто повторяла одно и то же каждый день. Причесывание, умывание, поцелуй. Причёсывание, умывание, поцелуй. Это стало смыслом моей жизни за прошедший месяц. Конечно, я не переставала быть и матерью, и преподавателем, но мои мысли все время возвращались в палату номер 394. И только те полчаса в день, которые я проводила в этой палате рядом с ним, я чувствовала себя гармонично. Тут я и должна быть. Здесь – моё место. Сверху на маггловскую одежду или учительскую мантию я накидывала белый халат. Часто я просто сидела рядом и читала. Или смотрела в окно. Мне было спокойно от того, что я находилась в одном помещении с Северусом. От того, что я дышала с ним одним воздухом. От того, что мне позволено коснуться его щеки. Иногда я брала руку профессора в свою, прикладывала его ладонь к своим губам, воображая, что он может что-то почувствовать. Его рука совершенно безжизненно повисала, когда я поднимала ее в воздух. Но она была теплой. А это давало надежду. * * * Как всегда, в понедельник вечером, после уроков я аппарировала из Хогсмида в больницу Святого Мунго, накинула на преподавательскую мантию белый халат, и зашла в палату номер 394. Причесывание, умывание, поцелуй. Я вложила в эти обыденные, ставшие привычными, действия всю нежность, на которую только была способна. Потом я села у окна, и принялась проверять работы своих учеников. Сегодня первокурсники писали проверочную работу. Иногда я нахмуривалась, и вслух возмущалась некоторым ответам. У меня уже появилась привычка «обсуждать» с Северусом повседневные дела, будто он мог меня слышать. Но это действительно часто помогало. Это помогало мне взглянуть на ситуацию его глазами, как бы со стороны. Я представляла себе, что бы он мог сказать, и часто это бывало наилучшим ответом. Вдруг в палату постучались. Я вздрогнула. Медперсонал всегда входил без стука. Кто бы это мог быть? Ведь практически никто не знает о воскрешении... Это был Гарри. Он тоже накинул белый халат на плечи, не надевая, прямо поверх свитера, в руках у него был букет цветов и мешок с апельсинами. Я бросилась ему навстречу, обняла, и пожурила: – Гарри! Привет! Ну как же можно быть таким банальным? Серьезно? Апельсины? Ахха, думаю, это всё мне, ведь Северус... – я осеклась, – профессор Снейп… как видишь… – Давай съедим их вместе! - улыбнулся Гарри. Гарри почистил апельсин и разделил его пополам. Палата наполнилась кислым и свежим цитрусовым запахом. Он протянул мне половину: – Знаешь, Гермиона, мы с Джинни волнуемся. Ты пропадаешь вот здесь каждый вечер. Как ты? У тебя еще есть силы на это всё? Ведь мы не знаем, как долго еще… Гарри не договорил, а я пожала плечами: – А вот и зря волнуетесь. Мне здесь действительно хорошо, – я подошла к Северусу, и накрыла его руку своей, – надежда, действительно, еще есть, – привычным движением я убрала со своего лица выбившийся локон, и подняв на Гарри взгляд, твердо добавила, – я буду с ним до конца. – Я понял, – Гарри кивнул, – ты права, надежда есть. Мы еще поболтали о том о сем, и Гарри убежал домой, к жене. Мне же торопиться было совершенно некуда, тем более что здесь, и только здесь, в этой молчаливой палате, я не чувствовала себя одинокой. Оба моих ребенка учатся в школе. Родители все еще живут в Австралии. Дома никого. А здесь – Северус… Я ласково посмотрела на него. Черты его лица уже казались совсем родными. Крючковатый нос – красивым. Высокий лоб – аристократичным. Губы... О, эти губы! В том сне мне так и не удалось прикоснуться к ним! * * * И снова эта всепоглощающая боль… Это всё, что мне осталось. В короткие промежутки, когда сознание возвращалось ко мне, я тонул в боли. Казалось, сдаться было наилучшим решением. Только бы исчезла эта боль! Каждая клеточка казалась источником, каждый вздох давался с трудом и обжигал легкие новой горячей волной. Я снова почувствовал, что лежу на чем-то мягком. Это очень странно. Прошлый «приступ» закончился очень похоже. Как странно, что я попал в такой похожий сон. Или в тот же самый сон? Такого не было ни разу за все двадцать лет, чтобы сон повторялся. Кроме утеса, и Гермионы, пожалуй. Мне казалось, я застонал, но я не услышал ни звука. Наконец, мне удалось открыть глаза. На этот раз не было тьмы вокруг. Всё вокруг было белым. Я не чувствовал ни дождя, ни ветра на своем лице. Похоже, что находился я в этот раз в каком-то помещении. Всё было очень размыто, я не мог сфокусировать взгляд. И до ужаса странно. Я никогда до этого не попадал в сны, в которых было бы так плохо видно всё окружающее. Да, образы были нестабильны и растворялись. Но всегда была зона фокуса, которая была видна очень четко. Я попробовал несколько раз моргнуть, но движение каждого мельчайшего мускула отдавалось болью, и это ничуть не помогло сфокусировать взгляд, что тоже было очень непривычно. Я хотел было поднять руку, чтобы протереть глаза, но мое тело меня не слушалось. Дыхание участилось. Никогда я еще не чувствовал себя таким беспомощным. Это настоящий кошмар, причем кошмар не для автора сна, а для меня, для Северуса Снейпа. Возможно, я каким-то образом попал в свой собственный сон? Как мне отсюда выбраться? Я должен проснуться! Или… Возникла бредовая догадка. Неужели это воскрешение? Но ведь это невозможно! Гермиона же не могла. Не хотела. Что же происходит? Я запаниковал от ощущения собственного бессилия. Изо всех сил пытаясь поднять руку в воздух, я, казалось, напряг всё свое существо, задержал дыхание, кровь застучала у меня в висках, но всё безрезультатно: я не смог пошевелить даже кончиком мизинца. Двадцатилетнее погребение могло довольно серьезным образом подпортить мое тело, мелькнула мысль. Но это упражнение с мизинцем утомило меня настолько, что от истощения я снова провалился в небытие. * * * Вторник… Четвертое февраля. Шел уже сорок первый день с момента проведения обряда воскрешения. Сегодня я поскорее закруглилась с работой над очередной порцией рябинового отвара по запросу от главврача больницы. Аккуратно и четко разлила отвар по флаконам с надписями, на которых по традиции значилось название зелья, дата изготовления, срок годности, а также способ приема и показания. Рябиновый отвар нужно принимать внутрь – по одной капле на язык. Это зелье очень быстро заживляет несложные раны и ссадины. В ее состав входит кора рябины, а также слизь книжного червя. Профессор Снейп учил нас варить это зелье уже на втором курсе, так что это не была сложная работа, но я все равно сварила, особенно потому, что предыдущая партия уже закончилась, а я хотела начать более активную терапию для Северуса. Наверняка за то время, пока он пролежал под могильной плитой, его внутренние органы пострадали. Да, он жив и дышит. Очевидно, что магия Дубльдума была достаточно сильна, чтобы предотвратить гниение тела. Но была ли она всесильна? Наверняка на этот вопрос никто не мог бы мне ответить. Так что рябиновый отвар не повредит, решила я. Упаковав партию рябинового отвара для больницы в подготовленную заранее коробку, один флакон я положила себе в карман. Не переодеваясь, я направилась в палату номер 394, завернув по дороге на стойку регистрации, и оставив там коробку с заказом главврача. Причесывание, умывание, поцелуй. По традиции, нежно поцеловав Северуса в лоб, я отпрянула. У него были открыты глаза! Казалось, он смотрит сквозь меня, но я могу поклясться, что они только что были закрыты! О, Мерлин! Северус! Я звала его по имени, я молила ответить, но – больше ничего. Совершенно ничего. Трясущимися руками я с трудом приоткрыла ему рот и капнула каплю рябинового отвара на неподвижный язык. Глаза закрылись. И – снова ничего. Всё это могло значить только одно, – уговаривала я себя, – он постепенно приходит в себя. Я надеялась на то, что это – единственное объяснение произошедшему, и отметала любые другие варианты. Мне пришла в голову мысль, что рябиновый отвар – это, конечно, хорошо! Но нужно что-то еще. Я написала себе список по памяти: крововосполняющее зелье; летейский эликсир; животворящий эликсир; бодроперцовое зелье… Подумав, я вычеркнула бодроперцовое. Все-таки, у Снейпа это уж точно не простуда, и не хватало еще, чтобы из ушей пошел дым. Вместо этого еще можно добавить охранное зелье, для повышения выносливости… Иии… может быть, еще можно укрепляющий раствор, и еще точно не помешает умиротворяющий бальзам, уменьшающий волнение и страх. Может быть, еще стоит добавить экстракт бадьяна? Я почесала затылок, и отказалась от этой идеи. У Снейпа ведь нет открытых ран. Его повреждения – внутренние. Поэтому экстракт бадьяна никак не поможет. И паста от ушибов тоже не помогла бы. А вот Охранное зелье, дающее дополнительную выносливость – не помешает. Пользуясь своим положением и свободным доступом к различным зельям больницы, я тут же сбегала в хранилище, и набрала все необходимые медикаменты. Вернувшись в палату, расставила их в ряд на тумбочке у изголовья кровати больного. Я побоялась заливать лекарства прямо в рот Северусу, поскольку не знала, сможет ли он их проглотить, или захлебнется. Поэтому использовала капельницу, через которую обычно подавался питательный раствор, и добавила в нее для начала порцию животворящего эликсира. Он должен восполнить энергию волшебника. Любому больному волшебнику такая помощь бывает очень кстати. Я не стала давать сразу все зелья, чтобы не случилось какого-нибудь конфликта между ними. С зельями всегда нужно работать очень аккуратно. Прежде, чем смешивать, нужно провести испытания в лаборатории. Не всегда очевидно, можно ли использовать два или более зелий одновременно. Пожалуй, правильнее всего будет чередовать лекарства. Вторник животворящий эликсир, Среда - крововосполняющее. Четверг - охранное. Пятница - общеукрепляющий раствор. Суббота - литейный эликсир. А потом пойдем по кругу, с начала. Умиротворяющий бальзам я пока что отставила в сторону. Будем иметь в виду при необходимости, пусть будет всегда под рукой. И да, капля рябинового отвара на язык каждый день. Рябиновый отвар, благодаря малым объемам, не конфликтует с другими лекарствами, это был известный всем колдомедикам факт. * * * Так прошел еще почти целый месяц. Причесывание, умывание, поцелуй. Каждый день я давала Снейпу новое лекарство и каплю рябинового отвара на язык. Причесывание, умывание, поцелуй. Больше ни разу я не видела, чтобы Снейп открыл глаза. Я уже начала думать, что мне это привиделось. Как однажды… Это было воскресенье, первый день весны. Была очередь крововосполняющего зелья, и я привычным движением добавила лекарство в капельницу, а потом села на стул у окна читать маггловскую газету. Я уже начала привыкать к такой жизни, с Рождества в ней появилась какая-то определенность и некий смысл. В рутине все же есть свои плюсы: каждый день делаешь одно и то же, и всегда знаешь, что будет завтра… Вот только… – Мисс… Грейн… джер… От неожиданности я выронила газету, и замерла, не поверив своим ушам. Тихий-тихий, но это все же был его голос… Наконец, я справилась с шоком, и подбежала к нему. Он часто дышал, на лбу появилась испарина, глаза были закрыты, слова явно давались ему с трудом. – Вы.. за.. забыли… ба.. дьян.. – Ох… Чччто? Ах, да… Ба… дьян.. Настойка, да? – я с трудом связывала слова между собой, в голове всё перемешалось. Я бежала в хранилище, не разбирая дороги. Мне хотелось быть там, с ним, но бадьян… Он сказал! Он! Сказал! Нужен бадьян! В хранилище трясущимися руками я хватала флакон за флаконом, слезы застилали мне глаза, я чуть не разбила целую бутыль когтероста.. Главврач бы мне этого не простил. Когтерост нужен больнице регулярно, варится довольно долго, не говоря уже о том, что главный ингредиент – луковицы синих тюльпанов – можно было собирать только в сезон. Самое главное, что у когтероста очень короткий срок годности, поэтому пополнение запасов происходит строго по графику. Если бы я разбила эту бутыль... Я бы оставила больницу на целую неделю без лекарства. Я чертыхнулась, и заставила себя три раза глубоко вздохнуть, и вытереть слезы. Остановившись, я поняла, что зря так торопилась. Ведь все равно я могу дать Снейпу настойку не раньше, чем завтра… Может быть, он точно знает, что настойка бадьяна не конфликтует с крововосстанавливащим зельем? Или… Наконец, я нашла нужный флакон, и поспешила с ним назад. Я боялась, что снова увижу закрытые глаза, ровное дыхание, и больше ничего... – Я Вас поймал…, – раздался тихий голос, когда я влетела в палату с флаконом в руке, – пять… баллов… с Гриф.. финдора.. Я рассмеялась сквозь слезы… – П-профессор.. Знаете, а ведь Вы будете жить! Теперь я точно вижу! – я поправила было его черные волосы по привычке, но отдёрнула руку как от огня, увидев, что Северус открыл глаза. Он смотрел на меня. На меня. Не сразу, но он смог сфокусировать взгляд. Казалось, я тону в этих черных глазах. Казалось, в них целый космос, и он затягивает меня. – Зачем… Вы.. Это.. – он тихо застонал от боли, явно стараясь сдержаться, – это… делаете?… – Что Вы имеете в виду, профессор? – Я окинула взглядом палату. В действительности ответ был очевиден, но я не была готова произнести это вслух. – Это… всё! – он снова закрыл глаза, и на лбу выступили капельки пота. – Молчите, Вам надо отдыхать. Так надо, понимаете, так надо! – я дрожащей рукой вытерла пот ему со лба мокрым полотенцем и впервые попросила, – откройте рот, пожалуйста. Северус послушно приоткрыл рот, что давалось ему явно с большим трудом. Я капнула ему на язык одну каплю рябинового отвара, как обычно. Он закрыл рот с явным облегчением. Несколько минут понадобилось, чтобы Снейп снова собрался с силами, и сказал: – Жить сложнее… чем… чем.. умереть... Я рассмеялась: – Ну естественно! Неужели для Вас, с Вашим жизненным опытом, это не очевидно? Между прочим, Вы не можете снимать баллы с Гриффиндора, потому что я больше не студентка Хогвартса! А вот я могу снять баллы со Слизерина легко! Знаете, ведь я преподаю… – Что? – Профессор Снейп, простите, надеюсь, Вас это не расстроит. Я теперь – Мастер Зелий. Раздался глухой хрип, который я приняла за смех, – Прошу, это не так уж и смешно. Но думаю, Вам пора отдохнуть. Я выключила свет в палате, села рядом, дождалась, пока дыхание Снейпа выровняется, и поняла, что никуда отсюда сегодня не уйду. * * * Выздоровление явно продвигалось вперед, но оно было медленным, очень медленным. Теперь я проводила в палате номер 394 вообще всё свое свободное время. С превеликим нежеланием я уходила только чтобы провести уроки в Хогвартсе, и сварить очередную порцию лекарства для больницы. Никаких дополнительных исследований в больнице, никаких дополнительных занятий в школе я не проводила. Приближался конец учебного года. Профессор Снейп уже начал довольно свободно говорить, и сносно шевелить правой рукой. Он был все еще прикован к постели, но я всё чаще усаживала его в подушках в полусидячем положении. Причесывание. Он поморщился, как обычно. Расческа ему никак не давалась – пальцы были слишком слабы, чтобы ее удержать. Умывание. Он стойко переносил эту процедуру, хотя и всё время капризничал. То ему вода слишком холодна. То ему полотенце натирает. По всему было видно, что беспомощность гнетёт его. Поцелуй. Я всегда целовала его в лоб, с тех самых пор, с Рождества. Сегодня я заметила, как он закрыл глаза и втянул носом воздух, когда я его целовала. Но вслух он проворчал: – Мисс Грейнджер, я Вам не деревянный болванчик, с которым можно делать всё, что заблагорассудится! Уймитесь, пожалуйста. – Ни за что, – отрезала я, – и кстати, у Вас нет выбора. Подобный диалог стал нашей ежедневной традицией. – Профессор, знаете, скоро заканчивается учебный год… – начала я однажды важный разговор. – Ммм? – промычал он вопросительно. – Да, и понимаете, дети вернутся домой. Роуз и Хьюго. Снейп помнил Роуз, он видел ее сны несколько раз, и помнил, какой была Гермиона, когда у нее на руках сидела дочь. Хьюго ему не посчастливилось встретить, но он уже знал, что это – младший. – Я понимаю Вас, мисс Грейнджер. Признаться, наши беседы отвлекают меня от скучного существования в больничной палате…. Но я понимаю Вас. Вы станете приходить значительно реже. – Нет! – я разозлилась, – как Вы можете такое думать обо мне? Вы что, думаете, что я прихожу только потому, что жалею Вас??? – Мммм, – промычал Снейп, словно от боли. – Я… я хотела предложить Вам... ну только временно, временно поселиться у меня, – я боялась услышать отказ, и потому затараторила, – понимаете, ведь я не смогу каждый вечер отлучаться из дома, а так Вы будете всегда рядом, и мы сможем чаще видеться… если… если Вы, конечно, не против. Детям я всё объясню, они у меня умные, они поймут… Я уже придумала, я отдам Вам целую комнату, и в ней Вам будет гораздо удобнее, а еще, я подумала, мы можем с Вами ходить гулять? Ну знаете, я раздобуду кресло-коляску из маггловской больницы, и под отвлекающими заклинаниями… Ведь Вам пока еще слишком опасно пить оборотное зелье…, – я боялась остановиться и услышать отказ, но наконец, слова закончились, и я подняла глаза, полные надежды, на профессора, сидящего в своей постели в подушках. Он молча смотрел на меня, каким-то новым, спокойным взглядом. – Гермиона… Я залилась краской: еще ни разу после воскрешения он не называл меня по имени. Я почувствовала странное ощущение, которое было трудно объяснить. Будто мое имя в безопасности с ним… – Гермиона… - повторил он без намека на сарказм, – пойми, тебе не нужен старик-инвалид в доме… – Ты не старик! - я возмутилась и вскочила. Мы неожиданно перешли в разговоре на «ты», и это незаметно сблизило нас. – Не перебивай! – перебил он меня, – ты ничего мне не должна, – он понизил голос, – мы не знаем, каковы последствия ритуала Самой Близкой Души… – на этом месте он запнулся, – может быть, я никогда не смогу ходить. Может быть, я никогда… Не смогу… Полноценно жить, – закончил он. – Ритуала Самой Близкой Души, – шёпотом повторила я, глядя ему в глаза. Ведь я на самом деле – твоя Самая Близкая Душа. Alter ego. Северус! – я чуть не кричала, опешив от собственной смелости, – Северус… – тише добавила я, – я люблю тебя… Я приблизилась лицом к его лицу, чувствуя себя, словно во сне. Столько раз я мечтала об этом, и вот… Я смотрела на его губы, на его нос, его глаза. Всё было как в тот раз, во сне. Я чувствовала его участившееся дыхание на своих губах. Забыв, как дышать от нахлынувших чувств, я коснулась краешком губы его щеки. Щека была теплая, и колючая. Колючая, колючая щека Северуса! Я коснулась губами его носа… Почувствовав, как слезы наворачиваются на глаза, я зажмурилась, и полностью утонула в ощущениях. Губы касались его глаз, его лба и переносицы, я ощущала запах его волос, и наконец, мои губы коснулись его губ, как будто нехотя… В этот момент влечению стало невозможно сопротивляться, и я поцеловала его. Это было лучше, чем в моих самых смелых мечтах. Сначала будто нехотя, со всё возрастающим энтузиазмом, он ответил на поцелуй…, и я почувствовала, как его рука скользнула по моим волосам. Это было удивительно, ведь руки его еще очень плохо слушались. – Гермиона, – прошептал он, явно нехотя отняв губы, покрывая поцелуями всё мое лицо, - девочка моя, я люблю тебя больше жизни! Только тебя. Всегда.